Текст книги "Секрет долголетия"

Автор книги: Борис Ефимов

Соавторы: Исаак Абрамский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Больше двадцати лет жизни отдал Бродаты работе в «Крокодиле». Он был не только карикатуристом, но и художественным редактором и автором нового графического лица журнала. Юлий Ганф вспоминал, что когда он однажды принес Льву Григорьевичу свой рисунок для номера, тот долго на него смотрел и потом вдруг предложил напечатать его навыворот, то есть так, чтобы вместо черного штриха на белом фоне получился белый штрих на черном. Ганф согласился, и рисунок приобрел мрачноватый оттенок, более соответствующий теме, стал гораздо выразительнее.

7 ноября 1923 года. После выступления уральской театрализованной агиттруппы «Крокодила» рабочие Палатинского завода и рудника (близ г. Невьянска, Свердловской обл.) вручают гостям свой скромный подарок – модную отливку. Две другие агиттруппы проводили тогда выступления в Белоруссии и в Донбассе.

Блестяще зная полиграфию, Бродаты сам с необыкновенным старанием готовил свои оригиналы к сдаче в типографию. Уже после раскраски рисунка он начинал вновь «колдовать» над ним: еще раз покрывал краской часть рисунка, а затем проходился по ней резинкой, скреб оригинал наждачной бумагой, применял аппликации, отлично зная наперед, как все это будет выглядеть в печати. Из типографии оригиналы возвращались замусоленными. «Ничего, – говорил Бродаты, – рисунок, не побывавший в руках цинкографа, печатника, похож на девушку, которая состарилась, но так и не вышла замуж…»

Зрение у Бродаты начало резко ухудшаться, он перенес пять глазных операций, но продолжал мужественно работать. Все ниже склонялся он над бумажным листом, все больше употреблял усилий, чтобы работать по-прежнему. И умер тоже как солдат: за последним рисунком для журнала…

Творчество Бродаты породило целое генеалогическое дерево одаренных и ярко индивидуальных художников, обладавших общностью творческого видения мира, но отнюдь ему не подражавших. Среди них такие выдающиеся мастера, как Виталий Горяев, Леонид Сойфертис, такие значительные художники, как Борис Лео, Леон Генч, Егор Горохов и, конечно, Евгений Шукаев, умеющий столь динамично запечатлеть движение, что словно ощущаешь в рисунке еще не замершие его следы.

* * *

Любопытно началась работа в «Крокодиле» Виталия Горяева. В 1935 году он оформлял стенгазету на волжском агитпароходе «Пропагандист» и рисовал там карикатуры – в том числе и на начальников пристаней и причалов. Они обиделись и послали в «Крокодил» письмо с утверждением, что он выдавал себя за сотрудника журнала. Вызванный в редакцию Горяев категорически отверг свое самозванство и просил узнать у начальника политотдела, называл ли он себя крокодильцем. «А зачем нам узнавать, самозванец ли Горяев? – с улыбкой спросил тогдашний редактор «Крокодила» Михаил Кольцов, лишь мельком взглянув на карикатуры. – Не правильнее ли сделать Горяева настоящим сотрудником «Крокодила»?..» И он крепко пожал руку художнику, сразу оценив его талант.

Б. Н. Горяев очень много сделал для улучшения художественного лица журнала, будучи многие годы художественным редактором «Крокодила» и членом редакционной коллегии.

* * *

Леонид Сойфертис убежден, что рисованием нельзя просто заниматься, – искусству надо быть преданным всю жизнь, как святому долгу. Художник не может работать от десяти до шести. И Сойфертис всегда рисует – на улице, на бульваре, в метро, на концерте и даже… в бане. Кстати, именно так родился отличный его рисунок «Работяги» («Крокодил», 1964). Двое распаренных, разомлевших бездельников, развалившись на мягких диванах Сандунов, рассуждают: «—Что-то сегодня рабочий день затянулся…», «– Да, совсем запарились…»

Сойфертис не любит работать на заказываемые темы. Он хочет рисовать то, что волнует его в данный момент, и потому чаще всего приносит готовые рисунки, подписи к которым должны придумать наши редакционные темисты. Это часто дается с большим трудом, и бывают случаи, когда редакция объявляет своего рода внутриредакционный конкурс на лучшую подпись к его рисунку.

Сойфертис очень любит рисовать детей. Даже находясь по заданию командования в осажденном фашистами Севастополе, он в грохоте боев умудрился нарисовать веселых ребятишек, которых подсадили бойцы, перегонявшие орудия на новую позицию…

* * *

В тридцатых годах в журнале сотрудничала очень сильная группа ленинградских карикатуристов, работавших еще в дореволюционном «Сатириконе». Поражал легкостью своего динамичного штриха Борис Антоновский – мастер многофигурных композиций, как бы соревновавшихся с работами Константина Ротова. Как-то во время очередного приезда из Ленинграда он по обыкновению пришел в редакцию, высокий, подвижный, со своей располагающей, доброй улыбкой. Я попросил Бориса Ивановича сделать рисунок для «Крокодила» и прислать его в ближайшие дни. «Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? – рассмеялся Антоновский. – Дайте мне, пожалуйста, кусок ватмана». И, пристроившись за круглым нашим столом, в течение часа сделал прекрасный рисунок.

Много рисовал в «Крокодиле» Алексей Радаков. Очень интересна его «Веселая библия», юмористически представляющая историю сотворения мира. Изобразив сотворение Евы из Адамова ребра, Радаков нарисовал бога как жизнерадостного старичка, любующегося своей работой. Любопытно, что облик бога оказался однотипным и у Моора, и у Радакова, и у француза Жана Эффеля в его альбоме «Сотворение мира».

Как-то в 1934 году Радаков явился в редакцию в сопровождении долговязого скромного парня. Подталкивая его вперед, Алексей Александрович гремел басом: «Знакомьтесь, старики! Это будущий знаменитый крокодилец Сойфертис, а звать его Леонид!» И Радаков оказался пророком, чутко оценив талант своего ученика.

Колоритной фигурой из группы ленинградцев, сотрудничавших в «Крокодиле», был Владимир Иванович Козлинский, выдающийся карикатурист, плакатист, видный театральный художник, организатор «Окон РОСТА» в Ленинграде, книжный иллюстратор и педагог-руководитель мастерской Академии художеств в Ленинграде. В «Крокодиле» он начал сотрудничать уже в 1923 году и проработал много лет, будучи мастером острого обличения, в особенности в области международной тематики. Остался в памяти его «Мирный пакт» («Крокодил», 1929), разоблачающий двуличие империалистического «миротворца», одной рукой подписывающего мирный пакт, а в другой руке – за спиной – сжимающего револьвер.

В группе ленинградцев выделялся Николай Эрнестович Рад-лов – талантливый карикатурист, остроумный и язвительный собеседник и рассказчик. И наряду с этим автор серьезнейших исследований в области изобразительного искусства, прекрасный педагог. Это его перу принадлежит знаменитая карикатура «В конторе ЖАКТа» («Крокодил», 1933). Провалился потолок, и в контору домоуправления летят с верхнего этажа жильцы, мебель… Полный невозмутимого спокойствия управдом равнодушно вздыхает: «Ну, вот, опять жильцы лезут насчет ремонта…»

Радлов очень дружил с Михаилом Зощенко. Роясь в старых крокодильских комплектах, я обнаружил целый ряд их совместных работ в нашем журнале на фактическом материале. Для примера приведу четырехкадровый рисунок Радлова из серии «Веселые проекты. Счастливые идеи. Первая гастроль Андрэ Госфикуса». В очень смешной подписи М. М. Зощенко рассказывает, что этот доморощенный факир мог «порубать» шею любому желающему зрителю. Однако в последнем рисунке голова у подопытного зрителя после эксперимента остается невредимой, зато топор смялся в лепешку. «Андрюша Госфикус раскланивается и дает научное объяснение: «Никаких чудес, а просто ловкость рук рабочих павловских заводов (Нижегородской губернии). Топорик выпуска 1929 года…»

Администрация завода прислала в редакцию сконфуженное письмо, обещав принять меры для улучшения качества продукции. Оказывается, и в такой забавной форме можно действенно критиковать бракоделов!

Помнится и другой рисунок Радлова, сделанный в содружестве с Михаилом Зощенко – автором текста. Назывался он «Механический ограничитель» и изображал увлекшегося оратора на трибуне, в спину которого вот-вот воткнется острая вилка. Текст звучал так: «Многие ораторы, дорвавшись до кафедры или трибуны, теряют стыд и совесть и буквально часами не слезают с возвышения. Для механического ограничения времени наши ученые сообразили следующий доступный аппарат. Механическая вилка, связанная системой рычагов с часовым механизмом, слегка укалывает оратора в строго определенное время. Если оратор тем не менее не покинет кафедры, то пущай пеняет на себя…»

* * *

В 1937 году в «Крокодиле» появилась карикатура Федора Павловича Решетникова, изображающая вручение белыми медведями ключей от полюса Ивану Дмитриевичу Папанину. История этого рисунка лишний раз свидетельствует, насколько привлекателен сатирический жанр.

Решетников начал свой творческий путь с карикатур в стенгазете Вхутемаса, где он рисовал вместе с Кукрыниксами и Аминадавом Каневским. Когда позднее он тайком пробрался на ледокол «Сибиряков», чтобы стать участником арктической экспедиции, Отто Юльевич Шмидт оставил художника на судне, вдоволь насмеявшись над его карикатурами, помещенными в корабельной стенгазете.

– Юмор, он в трудном полярном путешествии не менее важен и ценен, – сказал Шмидт молодому художнику, – чем жизнетворные витамины. Понимаете? Поэтому, только поэтому я зачислил вас в команду…

Так Федор Решетников стал участником двух героических арктических экспедиций.

Интересно вспомнить, что после гибели «Челюскина» Решетников организовал на дрейфующей льдине вместе с другими участниками экспедиции выпуск стенной газеты «Не сдадимся!» Веселые карикатуры несли бодрость, оптимизм. Смех помог челюскинцам выстоять в неравной борьбе со стихией. А когда была уже налажена связь с Большой землей, стенгазету переименовали в «Не сдались!».

Вслед за «Вручением белыми медведями О. Ю. Шмидту ключей от полюса» Решетников поместил в «Крокодиле» целый ряд запомнившихся карикатур. Уже став известным советским живописцем, он продолжает верную дружбу с сатирой и юмором. Вместе с другими крокодильцами Решетников участвовал в создании серии известных сатирических панно в Клубе мастеров искусств в Пименовском переулке. Большой известностью пользуется также серия его скульптурных шаржей на крупнейших мастеров нашего изобразительного искусства.

Но и живописные его произведения пронизаны лукавой усмешкой, родственной творчеству основоположника сатирического жанра в отечественной живописи Павла Андреевича Федотова. Вспоминая такие картины, как «Сватовство майора», «Завтрак у предводителя», явственно чувствуешь их влияние в решетниковских «Прибыл на каникулы» и «Опять двойка!».

К ШТЫКУ ПРИРАВНЯЛИ ПЕРО…

Великий поэт революции – один из старейших крокодильцев. Уже в № 4 за 1922 год, в первые же месяцы существования журнала, появилось его стихотворение «Нате – басня о «Крокодиле» и подписной плате». Его Владимир Владимирович Маяковский написал по просьбе К. С. Еремеева, которого он давно знал и очень уважал. Принесенная басня редактору понравилась.

– У меня к вам одна только маленькая просьба, – сказал дядя Костя, – нельзя ли вашу стихотворную лестницу свести в обычные, нормальные строки? Стихи хорошие, а рабочему читать их трудно…

– Константин Степанович, – заволновался Маяковский, – неужели вы думаете, что это просто моя блажь? Я ищу в таком построении стиха новую выразительность, обострение чувства ритма, которое должно передаться читателю!

– Владимир Владимирович, самое ценное в писательском труде – когда его произведение целиком доходит до массового читателя, – возразил Еремеев, – а вы сами осложняете восприятие своих стихов…

– Нет, дядя Костя, вы меня не убедите!

И тогда Еремеев не совсем дипломатично заметил:

– Учтите, Владимир Владимирович, что на гонораре уменьшение количества строк не отразится…

– Если бы не мое уважение к вам, – воскликнул Маяковский, – моей ноги больше не было бы в редакции! Я своими принципами не торгую!

Еремеев понял, что поступил нетактично.

– Считайте, Владимир Владимирович, что у нас никакого разговора не было. Я напечатаю стихи в том виде, как вы их дали. Насчет замечания о гонораре простите, а вот по поводу непонятности для читателей вашей лесенки остаюсь при своем мнении…

И он протянул Маяковскому руку, которую поэт крепко пожал.

– А теперь у меня еще просьба к вам, Владимир Владимирович. У нас послезавтра читательская конференция на заводе. Выступите лично и прочтите эти ваши стихи из будущего номера…

Маяковский охотно согласился. Он любил массовую аудиторию и блестяще читал свои произведения.

В тот вечер поэт был в ударе. После выступления, вызвавшего бурные аплодисменты, раскрасневшийся и возбужденный, он подошел за сценой к Еремееву.

– Ну как, дядя Костя? А вы говорили, что мои стихи непонятны!

– Да, но нельзя же автора возить на квартиру к каждому рабочему, который захочет почитать его стихи. Не правда ли? Вас не хватит. На слух звучит действительно великолепно, а вот когда про себя читать, неискушенный человек обязательно споткнется на вашей лестнице!..

– Ничего, – рассмеялся Маяковский, – привыкнут читатели к моим ступенькам. И еще как резво будут по ним подыматься до новой поэзии!..

Как-то в редакции спросили у Маяковского его мнение об одном молодом, но уже известном поэте.

– Маленького роста он, – коротко ответил Маяковский.

– Ну так что же? Пушкин тоже был маленького роста.

– Пушкин? Маленького роста? Он был на голову выше Петра Первого! – резко воскликнул Владимир Владимирович.

– Ах, вот о каком росте вы говорите…

– Ясно, не о том, что измеряют аршином. Можно и до потолка вытянуться, а остаться маленьким человечком, – закончил поэт.

В первые годы существования журнала Маяковский часто захаживал в редакцию, принимая активное участие в так называемых «темных» совещаниях, где обсуждались сюжеты для рисунков наших художников. У поэта был огромный опыт «Окон РОСТА», и соревноваться с ним в придумывании тем мог только профессиональный «темач» Михаил Александрович Глушков – человек редкостного остроумия, подчас в словесных турнирах бравший верх даже над таким уникальным острословом, как Владимир Владимирович.

Оба они хорошо играли на бильярде, причем состязания у них протекали своеобразно: перед очередным ударом игрок должен съязвить по адресу партнера, а тот, в свою очередь, обязан немедленно ответить встречной остротой. И в таких схватках Глушков тоже нередко «переигрывал» Маяковского…

Играть они любили в Большой Московской гостинице, рядом с нашей редакцией, где стоял зеленый стол с шарами из слоновой кости, и мы часто отправлялись туда не столько любоваться игрой, сколько следить за великолепным словесным поединком. Зрители, удобно расположившись вокруг, премировали особенно удачные остроты, бросая на зеленое поле серебряные двугривенные. Маяковский, как ребенок, радовался этому поощрению, с наслаждением сгребая их со стола, точно крупье в рулетке…

Владимир Владимирович, как известно, относился к своему творчеству с предельной требовательностью. Вспоминаю, что, сдав нам свое сатирическое стихотворение «Помпадур», он уехал в Крым. И вот уже с дороги, продолжая думать о своем «Помпадуре», поэт дал в редакцию телеграмму с просьбой заменить два слова словами, показавшимися ему более выразительными.

О другом характерном для Маяковского случае рассказывал мне один из редакторов журнала, Николай Константинович Иванов-Грамен. Когда поэт, которого называли «Маячок», «Маяк» и «Маячище», приносил рукопись в редакцию, ему, бывало, делали по стихам отдельные замечания.

– Значит, нужно исправить, – решает Маяковский. Усаживается на подоконник, думает, пишет, зачеркивает. Опять думает. Опять пишет. Кто-то говорит:

– Да оставьте, не переделывайте! Нас здесь человек десять, а не понравилось всего одному.

Маяковский замечает:

– То есть десяти процентам! А «Крокодил» читают тысяч шестьсот. Значит, не понравится шестидесяти тысячам. Как же можно не переделывать?..

Хочется развеять и совершенно неверное представление о Маяковском как о человеке грубоватом, несдержанном и даже агрессивном в тех случаях, когда с ним почему-либо не соглашались. В качестве примера приводят его выступления в большой аудитории Политехнического музея. Но надо вспомнить время и обстановку, в которой они проходили. В публике было немало злобных обывателей, торговцев-нэпачей, ненавидевших поэта за художественное разоблачение мещанства. Вполне естественно, что, парируя злобные реплики, а часто свист и улюлюканье, Маяковский действовал по всем правилам стратегии бескомпромиссного боя. Да, в такой обстановке он преображался и разил противника беспощадно. А в жизни был он человеком скромным, даже застенчивым, с нежной и тонкой душой, доброй, отзывчивой, легко ранимой…

* * *

Точку зрения К. С. Еремеева на советскую сатиру как верную помощницу партии горячо разделял его ближайший друг Демьян Бедный. Недаром в одном из своих раешников поэт писал:

Дорогие наши читатели,

Друзья-приятели!

У кого какие разумные планы и виды,

Кто пострадал от незаслуженной обиды,

Кто может указать сокрытые преступления

Иль обнаружить застоявшуюся грязь,

Пишите нам письма без промедления,

Держите с нами деловую связь,

Потому —

Крокодилу самому

Не добраться до каждой щели и до каждого канальца.

А мы не хотим высасывать материал из пальца.

Печатаем мы краснокрокодильские тетради

Не зубоскальства ради,

А чтоб предавать карающему смеху

Все, что составляет для Советской власти помеху…

Подписывавшийся под многими материалами в журнале «краснокрокодильский секлетарь Демьян Бедный», он был удивительно подвижен, охотно принимая участие в крокодпльскпх рейдах. То он в Сормове, то в Иваново-Вознесенске, то на Урале. В экстренных случаях он летал и на первых советских самолетах; Л. Сосновский писал в «Правде» о «летающем Демьяне».

Его популярность была действительно всенародной. В одном из своих писем в редакцию рабочие обращались к нему так:

«Товарищ Демьян, пропиши нам насчет политики подробно, как ты пишешь, так мы очень хорошо понимаем, потому что выговор у тебя очень приятный…»

– В дореволюционной «Правде», – говорил дядя Костя, – в своих знаменитых баснях, передававшихся из уст в уста после того, как они бывали напечатаны на страницах газеты, он беспощадно разоблачал прогнивший самодержавный строй. А в 1917 году, сразу после Октября, Демьян в первых же номерах «Правды» выступил уже как строитель новой жизни. Демьяновская сатира быстро нашла нужный прицел и начала разить врагов Советов…

К. С. Еремеев высоко ценил действенную, насквозь проникнутую гражданскими чувствами демьяновскую поэзию и решил выпустить первое однотомное собрание сочинений Демьяна Бедного в издании «Крокодила». Константин Степанович проявлял трогательную заботу о том, чтобы книга была хорошо напечатана. Он сам связывался с Севзабумпромом, «выбивая» приличную по тем трудным временам бумагу. Потратив уйму энергии, дядя Костя добился своего: отлично иллюстрированное Михаилом Черемныхом издание выглядело довольно нарядно и было тщательно отпечатано в самой лучшей типографии имени Ивана Федорова.

Вспоминаю, как весной 1923 года дядя Костя вместе с Демьяном Бедным и автором этих строк выезжали в Петроград, чтобы подписать там в печать этот первый однотомник поэта.

Выйдя с вокзала, мы сразу столкнулись с творчеством Демьяна Бедного. Тогда на бывшей Знаменской площади еще высился памятник Александру III. По сокровенной мысли талантливого ваятеля Паоло Трубецкого, это была скульптурная карикатура на царя. Его тяжеловесная, неуклюжая фигура раздавила Россию. И вот по постановлению Петросовета на постаменте была высечена надпись, принадлежащая меткому перу Демьяна:

ПУГАЛО

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья.

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья!

– Здорово, Ефим Алексеевич, – улыбнулся Еремеев. – Всего в четырех строках сразу с тремя самодержцами расправился…

– Ну как же, дядя Костя, когда я их сочинял, то все время помнил, что каждую букву будут в мраморе высекать. Это не шутки! Очень дисциплинирует. Мне кажется, если бы каждый поэт знал, что его строки будут высекать в камне, стихи стали бы короче и выразительнее…

И снова шагают они по легендарному городу, с которым связано столько боевых воспоминаний. Ведь К. С. Еремеев был членом Петроградского военно-революционного комитета, руководившего Октябрьским восстанием, а Демьян Бедный печатал здесь свои знаменитые басни, работая в редакции дореволюционной «Правды».

Недаром Д. С. Моор в первом октябрьском номере «Крокодила» нарисовал вместо благородной девицы, воспитывавшейся в бывшем Смольном женском институте, обвешанного пулеметными лентами балтийского матроса, придав ему явное сходство с дядей Костей. И вот эта «Институтка образца 1917 года» из Смольного снова гуляет по Невскому…

При Еремееве дух коллективизма пронизывал всю работу редакции. В один весенний день, когда ярко светило солнце, накаляя воздух в маленькой, душной комнате, дядя Костя позвонил Демьяну:

– Привет, Ефим Алексеевич! Ты прохлаждаешься у себя в Мамонтовке, а мы должны потеть в Охотном ряду. Где же справедливость? Если не хочешь сам попасть на вилы, вызывай машину и едем снимать дачу для крокодильцев!..

Через полчаса Демьян, для которого слово Еремеева было законом, появился в редакции, и вскоре мы уже мчались по Ярославскому шоссе на потрепанном «Паккарде», вызванном из ав-тоброневого отряда ВЦИК. А еще через час мы сняли на окраине Клязьмы две большие двухэтажные дачи. Помню, как наш распорядительный директор издательства А. Ратнер слюнявил кредитки, отсчитывая аванс алчным дачехозяевам. (В скобках добавлю, что в ближайшую получку эти деньги были удержаны из нашего гонорара…).

– Друзья, мы с Демьяном приготовили вам сюрприз, – по обыкновению лукаво улыбаясь, сообщил крокодильцам дядя Костя. – Завтра всем скопом переезжаем на дачу с чадами и домочадцами. Представляете, какие замечательные темы мы выдумаем на свежем воздухе?

Авторитет Еремеева был непоколебим, и наутро редакционный грузовик уже перевозил на Клязьму домашний скарб Еремеева, Моора, Черемныха, Малютина, Лебедева-Кумача, Пустынина… Первое темное совещание с участием Демьяна Бедного под сенью березок и елей прошло, как и предсказал Еремеев, очень продуктивно…

* * *

Дядя Костя любил литературного секретаря журнала Василия Ивановича Лебедева-Кумача. Этот большой поэт полностью и безраздельно отдался работе в журнале. Вся редакция состояла у нас тогда из семи человек, включая курьера, а «Крокодил» выходил четыре раза в месяц на шестнадцати полосах. Лебедеву-Кумачу приходилось очень много времени отдавать технической работе. Он держал корректуру, писал ответы на читательские письма, обзванивал авторов, заказывал материалы, созывал совещания.

С именем Лебедева-Кумача была тесно связана новая форма массовой работы, еще более способствовавшая росту популярности журнала. Нашим художникам было заказано сделать из папье-маше фигуру большого красного крокодила, полую внутри. В нее влезал Кумач и в таком виде выходил на сцену больших рабочих аудиторий, с нетерпением ожидавших приезда Крокодила. Эти выступления затрагивали местные темы, злобу дня предприятия, и фактический материал для них собирался предварительно, а затем обрабатывался поэтом, обретая стихотворную форму.

Иногда мы приезжали на завод неподготовленными. За несколько часов до выступления мы сами собирали факты. Василий Иванович, примостившись где-нибудь за сценой клуба, вставлял этот материал в заготовленный заранее каркас своего стихотворного фельетона.

Успех таких выступлений был повсеместным. Хотя, казалось бы, все присутствующие понимали, что в крокодильекой фигуре находится человек, но восхищение публики вызывало именно появление «живого» красного крокодила. Рождался тесный контакт со зрительным залом, который в театре, например, является непременным спутником большого успеха. А тут Крокодил прохватывал не каких-то литературных персонажей, а конкретных местных бракоделов, лодырей, бюрократов из заводоуправления…

После выступления Кумач вылезал из чучела потный, усталый, но на его лице сияла счастливая улыбка… Сказывался большой эмоциональный подъем, вызываемый живой, непосредственной действенностью его выступлений, восторженным реагированием рабочей публики.

После выступлений к нам на сцену являлись многие из «продернутых» и обещали исправиться. «Рецидивистов» же мы по рабочим сигналам «выволакивали» уже на страницы самого журнала.

Так же страстно и увлеченно отдавался массовой работе в журнале и будущий талантливый автор литературных пародий и эпиграмм Александр Григорьевич Архангельский, работавший в «Крокодиле» под псевдонимом «Архип». Уже тогда больной туберкулезом, он каждый раз тяжело дышал, вылезая из крокодильского чучела, но неизменно испытывал такое же чувство удовлетворения, как и Лебедев-Кумач.

Уже в № 9 журнала за 1922 год появился его первый стихотворный фельетон «Путешествие Крокодила на Кубань». Он много ездил по стране, часто выступал перед огромными рабочими аудиториями. Позже Архангельский вспоминал: «За первые четыре года своего существования Крокодил побывал на заводах Урала и Нижегородского края, на рудниках Донбасса, на нефтяных промыслах Грозного и Баку, на фабриках Московской области, в Твери и Иваново-Вознесенске, не говоря уже с Москве, где трудно найти хоть одно предприятие, где не выступал бы живой Крокодил».

Постоянное общение с рабочими коллективами приносило, конечно, огромную пользу и самому Лебедеву-Кумачу, и не только как сатирику-крокодильцу, но впоследствии и как автору текста лучших песен Исаака Осиповича Дунаевского.

Свободная минута в редакции… И. Абрамский дает «сеанс одновременной игры», сражаясь сразу против В. Лебедева-Кумача и Б. Самсонова. Среди болельщиков – И. Малютин, М. Храпковский, К. Ротов. 1927 г.

Каждую субботу на квартирах крокодильцев поочередно устраивались литературные вечера. Дядя Костя считал, что нужно не только коллективно работать, но и коллективно отдыхать. На этих вечерах читались новые стихи, рассказы, фельетоны, возникали острые литературные споры… Украшением наших вечеров являлся «хор братьев Зайцевых», в котором пели Дмитрий Моор, Михаил Черемных, обладавший могучим голосом, Иван Малютин и вездесущий Василий Лебедев-Кумач. Он же был одним из авторов частушек на редакционные крокодильские темы. Вспоминается одна из них:

Пока Пустынин Миша в Сочи

Сидел, в чем мама родила,

Его лишили полномочий

Аэл-ла-ла, аэл-ла-ла…

Речь шла о том, что дядю Мишу во время отпуска вывели из штата… С неизменным успехом «по требованию почтеннейшей публики» Кумач пародировал цирковых фокусников.

Широкий успех «театрализованного Крокодила», о котором шла речь выше, родил идею создания злободневного сатирического театра; им стал «Театр обозрений Дома Печати».

«Заводилой» и одним из основных авторов театра был неутомимый Лебедев-Кумач. Его сценки и скетчи всегда отличались актуальностью, рожденной постоянным участием в редакционных рейдах и поездках. Эта работа расширяла жизненный кругозор, согревала его творчество, делала его более сердечным, пронизанным заботой о живом человеке.

Вокруг журнала сплотился сильный коллектив литераторов-сатириков, многие из которых писали для эстрады. Зал совещаний для обсуждения тем карикатур представлял собой своеобразный литературный клуб, завсегдатаями которого были Валентин Катаев, Юрий Олеша, Лев Славин, Владимир Масс, Виктор Ардов. Редакция мыслила обозрения как театрализованный журнал, каждая «страница» которого должна была представлять собой то злободневный фельетон, то забавную сценку, то лихую песенку, посвященные разного рода недочетам и неполадкам на производстве и в быту.

Характерно, что сама эстрада потянулась к редакции как центру боевой сатирической мысли, который обеспечивал жизненность создаваемого репертуара. Ядро труппы нового театра составили талантливые актеры, мечтавшие о комедийном репертуаре и потому особенно ценные для нас. Здесь работали Рина Зеленая, Борис Тенин, другие талантливые артисты. Режиссером театра стал активный крокодильский автор – драматург Виктор Яковлевич Типот. Танцы ставил известный впоследствии режиссер и балетмейстер Н. Фореггер. Музыку писал композитор К. Листов.

Спектакли оформлялись как номера сатирического журнала, страницы которого оживали. В программах они так и назывались: номер первый, номер второй, номер третий. На сцене происходило как бы редакционное совещание, в котором принимали участие рабкоры, бюрократы, растратчики, опровергатели, каламбуристы, радиодикторы, теноры… В третьем номере целое отделение было посвящено пародиям на журналы «Фитилек», «Под рулем», «Красная Тарарама», «Для женщин», «40 дней и 40 ночей», «Советский Аркан», роль которого уморительно играла Рина Васильевна Зеленая. В те годы она с блеском исполняла сатирические песенки, пользовавшиеся большим успехом. Попасть на спектакли Театра обозрений было весьма трудно. Небольшой театральный зал Дома Печати на Никитском бульваре был забит до отказа. Публика заполняла даже широкую белую мраморную лестницу, выглядывала из дверей комнат, смежных со зрительным залом…

Газета «Труд» в номере от 4 апреля 1929 года писала в рецензии на программу «Театра обозрений Дома Печати»:

«Обозрениям» Дома Печати удается то, что не удавалось, кажется, ни одному из театров Москвы… Театр Дома Печати нашел себя в темах злободневных, в ударах по отрицательным моментам каждого дня. По существу, это театр, имеющий явный уклон в форму малую, «представление» легкое, непринужденное. Но точек соприкосновения с прежней «миниатюрой», с пошлой эстрадой, забавой для забавы у него никаких нет. Это театр чисто сатирический, идущий – с запасом орудий юмора, пародии– на общественную борьбу… Путь взят, во всяком случае, правильный, определенный, мобилизован в работу целый ряд московских журналистов, и труппа собрана для исполнения молодая, имеющая в своем составе талантливых людей и очень подходящая по своим сценическим приемам для такого театра – легкого, веселого, но рядом с этим и «злого», бичующего, вышучивающего…»

Подмостки Дома Печати были, однако, не единственной трибуной, с которой звучала крокодильская сатира. В те годы каждое воскресенье в 18 часов 15 минут передавался в эфир «Радио-Крокодил». Выходил также «Кино-Крокодил», явившийся предшественником нынешнего популярного «Фитиля».

Но, конечно, главным делом для В. И. Лебедева-Кумача, как и для всех нас, оставалась работа в редакции. Вот почему в специальном номере «Крокодила», посвященном десятилетию журнала, Лебедев-Кумач так душевно писал: