Текст книги "Секрет долголетия"

Автор книги: Борис Ефимов

Соавторы: Исаак Абрамский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Пусть пополняющие коллектив журнала молодые художники и фельетонисты становятся, в свою очередь, старожилами. И пусть запоминают всё. В том числе пусть помнят и пас, первокрокодильцев.

И. П. АБРАМСКИЙ

ДОЛГОЖИТЕЛЬ С ВИЛАМИ НАПЕРЕВЕС

МАСТЕРА

Говорят, что злободневность вызывает к жизни рисунки, быстро стирающиеся в памяти современников. Достаточно просмотреть старые комплекты «Крокодила», чтобы убедиться, насколько ошибочно бывает порою такое мнение. Многие рисунки живы и сегодня, по-прежнему злободневны и «работают» в полную силу.

Вспоминаю один из первых рисунков Михаила Черемныха в «Крокодиле»: товарищ Литвинов предлагает Антанте закурить «трубку мира». «– Извините, некурящие!» – отворачиваются буржуазные дипломаты. А вот тоже один из ранних рисунков Дмитрия Моора – «Магнитная аномалия»: стремясь погреть руки на эксплуатации наших природных богатств, целые косяки предприимчивых дельцов стремительно несутся, притягиваемые курским магнитом. Подпись под карикатурой Ивана Малютина «В пустынных степях Аравийской земли» звучала так: «Англия (Америке): —Давайте выдадим друг другу мандаты на эту нефть. Пусть это послужит смазочным маслом для нашей дружбы. Месопотамия: – Как бы не пришлось вам скорее смазывать пятки этим маслом…» Думаю, вы согласитесь, что рисунки эти, сделанные в первый год существования «Крокодила», успешно выдержали проверку временем.

Моор, Черемных и Малютин – «три кита», создавшие художественное лицо нового журнала. Вспоминаю, как до глубокой ночи засиживались мы в редакции, работая над макетом очередного номера журнала. За большим круглым столом мы обсуждали темы рисунков. Черемных делал набросок, он переходил к Моору, дорисовывавшему только что придуманные детали, потом попадал в руки Малютина, вносившего свои поправки. И только после этого его внимательно разглядывал, попыхивая своей знаменитой трубкой, К. С. Еремеев.

Мы жили с Черемныхом в одном доме РОСТА на Малой Лубянке, 16. Помнится такой случай. Утром я должен был захватить в редакцию два заказанных ему рисунка – цветной страничный и черный, штриховой. Когда я позвонил Черемныху, что спускаюсь к нему за рисунками, он замялся и попросил задержаться минут на десять – пятнадцать… Вечером он, улыбаясь, рассказал мне, что о штриховом рисунке забыл, а сделал его и обвел тушью за четверть часа. Между тем рисунок получился отличный.

Это Черемных в 1920 году взялся перестроить бой кремлевских курантов на Спасской башне и научил их вызванивать «Интернационал» вместо «Коль славен». Однако острое чувство нового, жившее в художнике, никогда не умаляло его влюбленность в классическое искусство, которое он отлично знал. В мастерской художника висела цветная репродукция его любимой «Сикстинской мадонны» Рафаэля. Часами просиживал Михаил Михайлович над копиями с Рубенса…

Дмитрий Стахиевич Моор был активным участником революции 1905 года. В дни декабрьского восстания он строил уличные баррикады, вел перестрелку с царскими жандармами, прятал у себя на квартире оружие. Позже он сблизился с большевиками, работал в подпольной типографии, добывал для нее шрифт, печатал прокламации.

Моор пришел в «Крокодил» уже обогащенный опытом редактирования сатирического журнала «Будильник», выходившего еще до Октября. Помню, на первое редакционное совещание он принес уже готовый, со свойственной ему аккуратностью расчерченный макет пробного номера журнала. В нем были определены форматы и места будущих рисунков, текста, характер верстки. Белым пятном зияло только место названия будущего журнала.

Моор настаивал на большом формате. «Поймите, Константин Степанович, – убеждал он Еремеева, – что от размера рисунков в значительной мере будет зависеть их успех». «Вы меня не уговаривайте, – улыбался дядя Костя, – я отлично это понимаю, но типографии не справятся с таким форматом…»

Он как в воду глядел. 11-я типография в Филипповском переулке, возле Арбатской площади, с трудом обеспечивала тираж даже уменьшенного формата первых номеров «Крокодила». Моор был в отчаянии и побежал советоваться к бывшему крупнейшему издателю Ивану Дмитриевичу Сытину – его старому знакомому. (Ему, кстати, по предложению В. И. Ленина, была назначена персональная пенсия за большие заслуги в организации книгоиздательского дела в России. Любопытно, что, когда «Крокодил» еще только зарождался, И. Д. Сытин, обладавший особым профессиональным «нюхом», предсказал ему большую будущность.)

Моор пришел от Сытина радостно-взбудораженный. Он сообщил, что Иван Дмитриевич тоже за большой формат и подсказал, как его добиться: надо переходить печататься в его бывшую типографию. Там есть трехкрасочная ротационная машина, которая за неимением журнальной работы печатает спичечные этикетки. Ее надо занять под «Крокодил». Только она обеспечит и большой формат и большой тираж!

Дядя Костя сам подробно побеседовал с Сытиным, и вскоре, начиная с четырнадцатого номера, «Крокодил» начал печататься в бывшей сытинской типографии, ныне одном из крупнейших полиграфических комбинатов столицы^[1]. Был, правда, один крупный недостаток в переходе на ротационную печать: сильно огрублялась репродукция рисунков, но другого выхода не было, и наши художники, вздыхая и расстраиваясь, вынуждены были приспосабливаться к новой технике.

Любопытно было видеть, как старик Сытин, специально приезжавший в «свою» типографию наблюдать за печатанием «Крокодила», ходил по ротационному залу, делая замечания печатникам:

– Петрович, что это у тебя грязь на талере?..

– Сейчас уберу, Иван Дмитриевич.

Рабочие ценили и уважали бывшего хозяина, которого продолжала интересовать типография, хотя она уже давно ему не принадлежала.

Глядя на Моора, изобличавшего очередной маневр Черчилля или Чемберлена, можно было подумать, что он человек мрачный, сердитый и даже злой. Но все мы знали, какой это задушевнейший товарищ, добрый и отзывчивый друг. Он был страстным голубятником и, только что расправившись в рисунке с очередным врагом, подымался на свою голубятню, помещавшуюся на чердаке над его квартирой на Серебрянической набережной. Поглаживая садившегося ему на руку любимого турмана, он сразу преображался, и его пронзительно голубые глаза, только недавно излучавшие молнии, начинали светиться мягкой улыбкой…

Моор очень любил детей и огорчался, что в первые годы Советской власти было еще мало школ и они испытывали материальные затруднения. В № 17 «Крокодила» он нарисовал подростка, пишущего на доске свои первые фразы: «Товарищи, я хочу учица!» По инициативе Моора в 1922 году был выпущен специальный номер «Крокодила», сделанный сотрудниками редакции бесплатно. Рисунок Моора из № 17 журнала повторен был на обложке, и на последней полосе красовалось сообщение: «Весь тираж номера редакцией «Крокодила» передан МОНО в фонд помощи школе»…

Одним из выдающихся мастеров оказался Моор и в дружеском шарже. В том же 1922 году в первых номерах «Крокодила» была помещена целая галерея его шаржей на крокодильцев со стихотворными подписями Лебедева-Кумача.

Графический призыв к читателям «Крокодила», регулярно появлявшийся на страницах журнала. Художник И. Малютин. 1922 г.

Заставка на книжках Библиотеки «Крокодила». Художник М. Черемных. 1923 г.

Любопытно, как родился его псевдоним «Моор».

Сын донского казака, Дмитрий Орлов вначале подписывался «Дор», но известный фельетонист Оль-Дор, так сказать, однофамилец, попросил его переменить псевдоним. «Тогда, – пишет он в своей автобиографии, – я стал подписывать свои рисунки «Мор», а позднее, не без влияния образа одного из героев шиллеровской драмы «Разбойники», начал подписываться «Моор», и этот псевдоним остался на всю жизнь».

Выдающуюся роль в истории «Крокодила» сыграл один из его организаторов, оригинальный и своеобразный карикатурист Иван Андреевич Малютин, еще в 1911 году окончивший бывшее Строгановское училище по классу крупнейшего скульптора и рисовальщика Н. А. Андреева. Но скульптор из Малютина не получился. Вместо этого он стал известным художником-декоратором оперы Зимина. Малютинский свет и цвет волшебно зазвучали на сцене. Когда в 1922 году Малютин вместе с Моором и Черемныхом составили художественный коллектив журнала, именно Малютин зарядил и журнальную страницу декоративно-агитационной митинговостыо цвета.

С именем Малютина связано создание обложки первого номера журнала. Когда наконец после мучительных споров было утверждено название «Крокодил», многие участники обсуждения выражали сомнение, понравится ли читателям изображение столь несимпатичного животного.

– А вот мы попросим Малютина сделать обложку первого номера, – улыбнулся Еремеев. – Иван Андреевич, нарисуйте красного крокодила, прорывающего «Рабочую газету», как бы из нее вылупляющегося. Докажите товарищам, что крокодил умеет смеяться и быть даже добрым с друзьями. А вот враг берегись его острых зубов! На вас вся надежда…

Малютин немедленно отправился работать: рано утром рисунок надо было отправлять в цинкографию. Как потом рассказывал художник, вначале у него ничего не получалось. Он был целиком во власти традиционного образа злого и двуличного крокодила, который, как известно, плачет лицемерными слезами, когда пожирает свою жертву. Он делал бесчисленные карандашные эскизы и тут же рвал их один за другим. Он работал до пяти часов утра и сделал то, что казалось невозможным. Взгляните на обложку первого номера, и вы увидите новый образ крокодила – веселого, улыбающегося, но вместе с тем решительного и энергичного…

С одной из карикатур Малютина произошел курьезный случай. Он так детально изобразил на рисунке самогонный аппарат, что вскоре после выхода номера журнала в редакцию прибыло письмо: «Передайте большую благодарность художнику Малютину. Мы сделали точно по его рисунку самогонный аппарат, и самогон получается хороший».

* * *

Вспоминаю и другие карикатуры, опубликованные в журнале много лет тому назад и сохранившие свою молодость и актуальность до наших дней. Взять хотя бы известный рисунок Виктора Дени «Старая погудка художника Дени на крокодильский лад» (1924). Нарисовано кладбище со множеством крестов и табличек, которые извещают, что почили в бозе кабинеты министров ряда капиталистических стран (Ллойд-Джорджа, Клемансо, Пилсудского и другие). На могильных холмах валяются обрывки ультиматумов, которые они предъявляли Советской стране, а на первом плане – полная спокойствия и уверенности фигура улыбающегося русского рабочего, с чувством понятного оптимизма говорящего: «– А мы живем!»

В «Крокодил» Дени пришел из «Правды», одним из ведущих карикатуристов которой он был в первые годы Октября. Основа карикатуры Дени – сатирический портрет героя, всегда насыщенный психологической глубиной. Дени никогда не искажал лицо «портретируемого», утрируя, скажем, отдельные непропорциональные черты лица, как это делают многие авторы дружеских и недружеских шаржей.

– Суть не в том, – говорил Виктор Николаевич, – чтобы длинный нос сделать еще длиннее. Это – дело нехитрое, а вот ты изволь показать, как и что вынюхивает этот нос, и показать так, чтобы читатель сразу понял по выражению лица, нравится ли герою карикатуры то, что он пронюхал!..

* * *

Кто не хохотал от души, разглядывая знаменитую карикатуру Константина Павловича Готова «Маленькие разногласия на общей кухне по поводу исчезновения одной иголки для прочистки примуса» («Крокодил», 1927)? Это не просто сатирическая сцена, запечатленная талантливым пером. Художник сумел рассказать читателям со всеми подробностями, как «большой разговор» на кухне постепенно разгорелся в форменную баталию с применением разнокалиберной техники.

Если бы при жизни Константина Павловича провести анкету среди читателей, кто самый веселый и смешной художник, ответ был бы единогласным: Ротов! Да и сейчас, когда прошло много лет со дня его смерти, его рисунки живут полнокровной жизнью, неизменно перепечатываются, помещаются в альбомах и сборниках. Готова смело можно назвать профессором смеха.

Желая достойно отметить заслуги Готова, молодые альпинисты в начале тридцатых годов посвятили ему свое восхождение на вершины Кавказского хребта, назвав завоеванный ими горный пик именем замечательного художника. Пик Готова – великого мастера человеческой улыбки.

Как-то мы путешествовали по Волге вместе с Готовым и Лебедевым-Кумачом. Во время длительной стоянки в Горьком мы гуляли по берегу. Константин Павлович острой палочкой нарисовал на мокром песке целый юмористический рисунок. Каково было наше удивление, когда на обратном пути мы увидели, что рисунок не только цел и невредим, но что восхищенные зрители сделали вокруг раму из песка, инкрустированную аккуратно выложенными камешками. Собравшаяся толпа зрителей с интересом рассматривала произведение, созданное в столь необычной «технике».

Мы с Костей жили в Клязьме на одной даче, и я из окна своей комнаты наблюдал, как он работал, сидя на террасе в своей любимой позе, подвернув одну ногу на стул. Он одновременно рисовал, курил и успевал еще поиграть с резвым котенком, привязанным на ленточке к стулу. Никогда не делая предварительных набросков, он прикнонливал к доске кусок ватмана и сразу начинал уверенно и быстро сложный, многофигурный рисунок. Готов не знал, что значит мучительная работа над композицией, бесконечные переделки и варианты. Он как будто срисовывал на бумагу готовое изображение со всеми подробностями, возникшее на его мысленном «телевизионном экране». Торопился, чтобы не упустить какие-то веселые детали.

Как-то, сидя на унылом совещании, Готов по обыкновению рисовал. Я через плечо заглянул в Костин блокнот. Он изобразил участников столь же скучного заседания, двое участников которого спят, но на стеклах их очков нарисованы зрачки глаз, внимательно глядящие на председательствующего. Я толкнул Костю в бок и шепотом попросил дать мне рисунок. «Зачем тебе?» – спросил он. «В номер дадим…» «Да что ты? Такую чепуху?» Он искренне не подозревал, что эта карикатура впоследствии станет широко известной.

Костя Готов не только зорко подсматривал смешное в жизни, но и сам был завзятым шутником. Вспоминаю, как мы разыграли Ильфа и Петрова. Дело было летом в Клязьме, где на одной большой даче жили И. Ильф и Е. Петров, К. Готов и Б. Левин – писатель, многолетний автор «Крокодила».

Тéмное совещание крокодильцев. Среди них – Л. Митницкий, Б. Самсонов, Н. Глушков. В. Лебедев-Кумач, К. Ротов, Н. Иванов-Грамен, Ю. Ганф, К. Елисеев. И Абрамский. За столом – редактор «Крокодила» Николай Иванович Смирнов. 1923 г.

Костя Ротов слыл страстным радиолюбителем. Как только появлялась новая модель радиоприемника, он немедленно ее приобретал, а предыдущий аппарат безжалостно сдавался «в архив». На городской квартире художника у входной двери высилась целая арка из старых радиоприемников…

Однажды Костя приобрел новый аппарат с микрофоном, через который можно было передавать дикторский текст. И тут созрела идея – разыграть Ильфа и Петрова. Мы знали, что они садились завтракать ровно в одиннадцать часов. Над столом на террасе висела черная тарелка громкоговорителя, к которой мы незаметно прикрепили длинный тонкий провод, идущий в ротовскую комнату и соединенный с его новым аппаратом. И вот Ильф и Петров уже усаживаются за стол. Евгений Петрович очень любил хорошую сервировку, а Илья Арнольдович был ко всему этому глубоко равнодушен.

Мы устроили свой наблюдательный пункт за углом террасы, откуда нам отлично было видно выражение лиц уже тогда знаменитых сатириков. В комнате Готова, находившейся далеко от этой террасы, сидел специально обученный нами парень с соседней дачи, который должен был ровно в одиннадцать часов начать читать заранее написанный текст.

– Алло, алло, говорит Москва! – раздалось из репродуктора. – Московское время – одиннадцать часов… Начинаем литературную передачу, посвященную творчеству наших известных сатириков Ильи Арнольдовича Ильфа и Евгения Петровича Петрова, находящихся в расцвете своего таланта…

Евгений Петров, кладя на колени белоснежную салфетку, с улыбкой посмотрел на своего всегда немного грустного соавтора… Первая половина передачи являлась сплошным панегириком. Друзья аппетитно жевали завтрак, закусывая его многочисленными комплиментами по своему адресу. Однако постепенно накал славословий снижался, и им на смену пришли первые потки критики. Ее робкий вначале голос все мужал, ширился, и вдруг из репродуктора загремел гневный шквал:

– Да, конечно, Ильф и Петров – люди талантливые, но обидно и больно смотреть, на что разменивают они свои большие способности! Шутка сказать, они становятся бардами одесского пошляка Остапа Бендера, всячески симпатизируют и прославляют этого беспринципного блатмейстера! Сами того не замечая, советские сатирики сползают на обывательскую стезю, под видом критики всячески идеализируя пережитки обывательщины и становясь апологетами мещанства!..

Илья Ильф продолжал невозмутимо дожевывать яичницу с колбасой, а экспансивный Евгений Петров уже давно бросил нож и вилку и растерянно смотрел на своего флегматичного соавтора. Услыхав последнюю фразу, он не выдержал, вскочил, скомкал накрахмаленную салфетку и закричал на всю террасу:

– Это черт знает что такое! Безобразие! Я этого так не оставлю! Немедленно едем в Москву!..

В этот момент мы с грохотом выскочили из засады. Хохотали, помню, долго и мы и наши разыгранные братья Гонкуры…

Через некоторое время неистощимый на выдумку Ротов снова разыграл Ильфа и Петрова. И они и Костя посадили на участке помидоры, к огорчению друзей, упрямо не желавшие краснеть. Однажды Ротов, любивший поспать подольше, не поленился вскочить в семь утра. Он быстренько выкрасил свои помидоры красной гуашью, после чего снова преспокойно заснул. Можно представить себе, как расстроились писатели, увидев покрасневшие ротовские помидоры…

С И. Ильфом и Е. Петровым Ротов был связан многолетней творческой дружбой. Он был первым иллюстратором «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». Вспоминаю азартную игру на волейбольной площадке в Клязьме, в которой активное участие принимали И. Ильф, Е. Петров, «троица» Кукрыпнксов, К. Ротов, Борис Левин и другие. Проигравшие должны были на четвереньках пройтись вокруг площадки, громко повторяя одну и ту же фразу: «Я не умею играть в волейбол, научите меня, дурака, играть в волейбол!..»

Как-то я заказал Ротову рисунок «В бане» для очередного номера «Крокодила». Ситуация заключалась в том, что неожиданно прекратили подачу воды, и целая толпа намыленных, полуодетых людей выбегает из бани на мороз.

Когда номер журнала вышел в свет, кто-то заметил, что среди сотни фигур этой сложной композиции человек пятнадцать очень уж знакомы… Оказалось, Костя ухитрился изобразить в числе посетителей бани всех основных работников редакции «Крокодила» во главе с редактором журнала Михаилом Захариевичем Мануильским. Никто в редакции своевременно не обратил на это внимания, и рисунок был сдан в таком виде в типографию. И только просматривая сигнальные экземпляры, мы обнаружили ротовский «фокус»…

Редактор страшно рассвирепел. Первый раз мы видели кричащего Мануильского; он требовал, чтобы номер был перепечатан. Впрочем, когда появился срочно вызванный Ротов, он успел успокоиться и мирно смеялся вместе со всеми.

– Дело в том, Михаил Захарьевич, что я уже рецидивист, – улыбался Ротов. – Когда редактором был еще Николай Иванович Смирнов, я его тоже нарисовал в одной карикатуре, напечатанной в «Крокодиле»…

Нельзя не вспомнить и о розыгрыше нашего друга, художника-сатирика Бориса Григорьевича Клинча, организованном по инициативе того же Кости Ротова во время нашего пребывания в санатории «Правда» в Сочи в тридцатых годах.

Б. Г. Клинч был вообще веселым и очень жизнерадостным человеком, ио чрезвычайно легко поддающимся панике. Зная эту его склонность, Костя уже днем во время прогулки начал с Клинчем разговор о скорпионах и предупредил его, что гулять в Сочи надо с осторожностью, поглядывая себе под ноги, так как, к сожалению, эти твари водятся не только в Средней Азии, но и на благословенном кавказском побережье. Клинч вооружился на всякий случай увесистой палкой и вместе с нами отправился вечером к морю. Ротов же пожертвовал прогулкой и под предлогом головной боли остался дома. Не успела за нами закрыться дверь, как он артистически вылепил из хлебного мякиша скорпиона. Закончив свою «скульптуру», он положил ее на кровать Клинча таким образом, что скорпион явственно выглядывал из-под подушки.

Во время прогулки мы как бы невзначай завели разговор о том, что были случал, когда скорпионы заползали даже в санатории…

Вернувшись вечером домой и зайдя в палату, Клинч включил свет и начал внимательно оглядывать комнату. Увидев на своей кровати скорпиона, как бы замершего от внезапного яркого света, Клинч вздрогнул. Лицо его исказилось, и, подняв свою дубину, он начал красться на цыпочках к кровати. Прицелившись дрожащими от волнения руками, он со всего размаха обрушил на «скорпиона» страшный удар, от которого искусное ротовское произведение, конечно, расшиблось в лепешку, а подушки попадали на пол.

Из коридора раздался взрыв неудержимого смеха всей компании, наблюдавшей этот поединок. Тут уж добрейший Борис Григорьевич Клинч окончательно разъярился… Он еще целую неделю дулся на нас. А автор розыгрыша, вспоминая страшное выражение лица друга, долго потом улыбался своей неотразимой ротовской улыбкой.

* * *

Эстафета массового многофигурного рисунка перешла позднее от Готова к Ивану Максимовичу Семенову – автору ряда таких запомнившихся, наверное, всем читателям рисунков, как «Спасайся, кто может, копиисты идут!», «Великое переселение народов», «Товарищ Матрешкин – враг семейственности», и многих-многих других.

Сатирическую закалку он получил в боевом коллективе художников «Комсомольской правды», где работали тогда будущие крокодильцы Б. Пророков, Л. Сойфертис, В. Васильев, Е. Евган, Н. Аввакумов, М. Мазрухо, и вскоре начал работать в «Крокодиле», став одним из ведущих художников журнала, его художественным редактором и членом редколлегии.

В характере И. Семенова – спокойная сосредоточенность. О том, как трудно вывести Ивана Максимовича из равновесия, свидетельствует случай, рассказанный им самим автору этих строк.

Художники «Комсомолки» работали все в одной большой комнате. Семенов уже заканчивал рисунок, «населенный» большим количеством персонажей, когда его позвали к телефону в соседнюю комнату. Друзьям пришло в голову разыграть Ваню. Пророков мгновенно вырезал из черной бумаги круг с подтеками, похожий на пятно разлившейся туши, и положил его на семеновский рисунок, в который уже был вложен большой труд. Рядом он поставил пустой пузырек. Когда вернувшийся Семенов увидел, что произошло, он совершенно невозмутимо подошел к шкафу, чтобы вырезать чистый кусок ватмана. Только обнаружив шутку, Семенов добродушно рассмеялся.

Но веселый карандаш Ивана Семенова может, когда нужно, и поработать с полезной отдачей.

В пятидесятых годах редакция «Крокодила» помещалась в доме рядом с бумажным складом издательства. Мостовая там была разрушена, и перед подъездом стояла огромная, непросыхающая, прямо-таки миргородская лужа. Человеку нетренированному попасть в редакцию было трудновато. Непременный активист в любых общественных делах, Семенов отправляется к председателю райисполкома. Тот обещает помочь, но, видимо, руки не доходят… Тогда Иван Максимович нарисовал карикатуру в «Крокодил». Как вы уже, наверное, догадываетесь, переулок заасфальтировали буквально на другой же день.

В 1947 году он ездил в командировку в город Касимов вместе с Варварой Карбовской. Тамошний наплавной мост через реку разрушился, и начались бесконечные препирательства, кто должен его ремонтировать – город или район. Короче говоря, пришлось Семенову и тут рисовать карикатуру в «Крокодил». И вскоре мост был восстановлен.

Оказывается, карикатурист может и мостовую заасфальтировать и мост соорудить!

* * *

Юлий Абрамович Ганф был в редакции одним из самых остроумных людей. Он острил быстро и легко, точно играя, но в такой же непринужденной манере придумывал и темы для карикатур, а занятие это (попробуйте-ка сами!) весьма сложное и многотрудное. Вот, например, один из придуманных им сюжетов карикатуры, помещенной в журнале: изменник родины генерал Петэн, прекративший сопротивление Гитлеру, говорит связанной Франции: «– Я уже слишком стар, чтобы вас любить, но предать еще могу».

В 1923 году он начал работать в журнале «Красный перец», редактором которого был старый большевик Борис Михайлович Волин, а заместителем – способный художник и журналист Леонид Петрович Межеричер, ставший впоследствии одним из редакторов «Крокодила».

Ганф был экспериментатором, всегда искавшим новые формы сатирической графики. В конце двадцатых годов он печатал в журнале небольшие рисунки не в своей обычной манере, подписывая их псевдонимом «Люсьен». Читатели «Крокодила» писали в редакцию, что художники журнала рисуют хорошо, но вот «француз Люсьен все-таки лучше»… Природный юмор помогал ему жить и плодотворно работать. Уже незадолго до смерти кто-то из сотрудников, встретив его в коридоре редакции, сказал: «Как вы хорошо выглядите, Юлий Абрамович». «Внешность часто обманчива, – улыбнулся Ганф. – Я напоминаю некоторые наши новые дома. Снаружи все красиво, а внутри то отопление не работает, то трубы засорились».

* * *

Кукрыниксы пришли в «Крокодил» в 1932 году, то есть через десять лет после того, как сформировался их уникальный художественный коллектив. О Кукрыниксах, вернее, о Михаиле Васильевиче Куприянове, Порфирии Никитиче Крылове и Николае Александровиче Соколове, написано очень много, но очень мало рассказано о своеобразном и удивительном художнике, обладающем шестью глазами, шестью ушами, шестью руками и тремя остромыслящими головами.

Любой художник знает, какую неоценимую помощь оказывает подчас дружеский совет коллеги, взглянувшего на эскиз случайно, со стороны, свежим взглядом. А у Кукрыниксов такой «коллега» всегда под рукой. И взгляд его – внимательный, строгий и взыскательный. Иначе говоря, одним из важнейших условий успеха их коллективной работы является взаимная творческая критика. И, конечно, дисциплина у Кукрыниксов железная. Такая, что, например, ни один участник коллектива не имеет права делать свою личную работу без общего согласия.

Как они работают?

Посередине их мастерской стоит широчайший стол, за которым художники занимают свои насиженные места. Около каждого лежат его любимые кисти, карандаши, резинки. Крылов даже во время обсуждения темы очередной работы умудряется не выпускать из рук кисть. Он беспрерывно делает акварельные наброски на небольших кусочках ватмана. Это либо пейзаж морского берега, либо цветистая долина в окружении гор, либо скромный, но такой привлекательный букетик жасмина, что, кажется, чувствуешь его пряный аромат. Куприянову не сидится на месте – он широко шагает по мастерской, бросая замечания, помогающие точнее решить тему рисунка. А Соколов уже набрасывает карандашом на фанерном пюпитре эскиз будущей карикатуры. Затем он передает его Крылову. Порфирий Никитич откладывает в сторону недорисованные горы и делает исправления. Шагающий по мастерской Михаил Васильевич подходит сзади к Крылову и внимательно разглядывает эскиз, потом молча берет его, садится и вносит свои поправки, обычно завершающие обсуждение будущей карикатуры. Потом кто-либо один обводит набросок тушью…

Насколько убийствен сарказм Кукрыниксов в изображении врагов, можно судить по тому, что Гитлер распорядился включить их в число лиц, подлежащих немедленному уничтожению после взятия Москвы.

* * *

Рядом с Кукрыниксами в сонме уникального коллектива художников-крокодильцев сверкал талант Аминадава Моисеевича Каневского – художника настолько своеобразного, что никто даже не пытался ему подражать. Секрет необычайной выразительности его карикатур таится в его «когтистом» штрихе, разворачивающемся в рисунке, точно тугая пружина, заряженная динамикой мысли. Сам Каневский называл свой штрих «шерстистой линией», метко оттенив его занозистость и колючесть.

Когда я однажды по обыкновению зашел в уютную мастерскую Аминадава Моисеевича, он заканчивал свой новый рисунок на старую тему: два барана, два великих упрямца – черный и белый – столкнулись на узеньком мостике и ни за что не дают пройти друг другу.

С первого взгляда меня поразила ярчайшая выразительность композиции. Хотя рисунок посвящен всего только двум баранам, художнику удалось создать типический образ упрямства.

Я обратил внимание на целую стопку карандашных набросков, лежащих на столе.

– Для чего это столько вариантов одной и той же темы? – удивился я.

– А это уже кухня творчества, – улыбнулся Аминадав. – Такие наброски всегда предшествуют у меня появлению рисунка в окончательном виде…

С. Маршак посвятил Каневскому теплые и трогательные строки:

Не перечесть твоих уснехов.

Твои рисунки увидав,

Тебе, мой друг, сказал бы Чехов:

– Благодарю, Аминадав!

Ты украшал на радость детям

Страницы прозы и стихов

И превосходно – мы отметим —

Изображал ты петухов!

Я с бесконечною любовью

Тебе желаю всяких благ,

И долголетья, и здоровья!

Твой современник С. Маршак.

* * *

Уже в 1917 году в большевистской «Правде» появилась первая карикатура Льва Григорьевича Бродаты.

Редакция «Правды» принимала активное участие в организации сатирического журнала «Красный дьявол», редактором которого был Бродаты. Любопытная деталь: все рисунки для первого номера журнала ему пришлось делать самому. Помогать было некому. Пришлось даже поместить в журнале объявление: «Долой саботаж! Товарищи художники и литераторы, поддерживайте наш журнал, посылайте свои произведения!»

Журнал просуществовал до 1919 года, когда Бродаты ушел добровольцем в Красную Армию, чтобы участвовать в обороне Петрограда от полчищ Юденича.

Я видел, как работал Бродаты. После того, как тщательно и всесторонне была продумана готовящаяся карикатура, он быстро, очень быстро набрасывал ее на бумагу – смело, решительно, энергичным, категоричным штрихом. При этом он успевал еще бросать реплики своему собеседнику, улыбался, когда ему удавался особенно характерный штрих, точно выражавший мысль. И, отвлекаясь на несколько секунд от рисунка, он сверлил вас близоруким, пронзительным взглядом своих карих глаз.

Однажды Бродаты играл с сидевшим у него Костей Ротовым в шахматы и одновременно рисовал заказанный для «Крокодила» рисунок. Партия закончилась одновременно с рисунком. Обычно Ротов засиживался у Бродаты допоздна, а на этот раз отказался сыграть еще одну партию и отправился домой. Оказалось, ему настолько понравилась сделанная Бродаты работа, что он решил заново переделать свой, уже подготовленный к сдаче рисунок…