Текст книги "Крымская война. Соратники (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Самый главный день

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Пароход «Улисс»

30 сентября 1854 г.

капитан-лейтенант Белых.

Где должен находиться предводитель каперов в перерыве между лихими абордажами и перестрелками с вражескими фрегатами? Конечно, на шканцах, рядом с загорелым, босоногим молодцом рулевым – стоять, обозревая горизонт в медную, покрытую патиной, подзорную трубу да подбадривать солеными шуточками матросов. Или заниматься еще чем-то, столь же подходящим к образу. Но уж точно, не валяться, закинув руки за голову на грот-люке, предаваясь размышлениям и наблюдая, как пробегают по небу и тают вдали павлиньи плюмажи облаков...

Пароход бойко шлепает на зюйд-вест вдоль побережья. Давно остались за кормой Одесса, днестровский лиман с Аккерманом и солоноватое мелкое озеро Алибей, отделенное от моря длинной, узкой песчаной пересыпью, и легкий теплый ветерок как нельзя лучше располагает к отдыху и расслабухе.

Рядом, на краю люка устроился Иван Калянджи – восемнадцатилетний болгарин, которого дядя Спиро привел на «Улисс» за несколько часов до выхода в море. «Этот нэарэ[9]9
  (греч.) Молодой человек, юноша.


[Закрыть] добрый воин! – отрекомендовал он новичка. – При Силистрии был волонтером. В июне, когда русские ушли из Валахии – сильно заболел, думали, не жилец. Но слава Николе-угоднику, выходили, привезли в Одессу, лечиться. Теперь поправился, опять османа бить хочет! Возьми его, кирие, не пожалеешь!»

Капитан-лейтенант долго не раздумывал: парень, хоть с виду и типичный интеллигент, но все же был в армии, в строевых частях – не то, что его брательник, Петр Калянджи, просидевший при штабе…

Тем более, что дядя Спиро, понизив голос, сообщил: отец юноши, Стоян Калянджи, еще в войну 28-го – 29-го годов воевал на стороне русских против турок с даже получил за храбрость орден. Сейчас он занимается при штабе Горчакова организацией болгарских добровольческих чет и, главное – заведует болгарской разведкой. «Большой человек! – говорил дядя Спиро, наставительно подняв узловатый палец. – Очень большой человек, болгары сильно его уважают. Я, кирие, хочу со старшим Калянджи знакомство свести, а этот нэарэ мне поможет!»

Это был аргумент, против которого не поспоришь, и Ваня Калянджи занял место в команде «Улисса». Его приписали к абордажной команде, и теперь, в промежутках между судовыми работами, тюрморезовские казачки вколачивали в юного болгарина пластунские ухватки.

Сынок начальника болгарского ГРУ только что сменился с вахты – уперся локтями в колени и, дремлет, опустив на руки голову, всю в угольно-черных кудрях. Дядя Спиро стоит у подветренного борта и прислушивается. Эти несколько дней трудно дались и пароходу и старому греку, а потому он нет-нет, да и замрет полной неподвижности: то вглядывается в горизонт, то пытается уловить опасный скрежет в ровных шлепках гребных колес, то слушает музыку корабля – поскрипывание набора, шорох туго натянутого стоячего такелажа, тросов, плеск воды под форштевнем. Все эти звуки, ничего не говорящие уху обитателя суши (мало ли что там может скрипеть?) для старого черноморца столь же красноречивы, как стук сердца в стетоскопе для опытного терапевта.

***

Везение кончилось через двенадцать часов после того, как «Улисс» покинул Практическую гавань. С городом попрощались при легком утреннем бризе, но уже к трем склянкам небо налилось свинцовой мутью, предвещая недоброе. Небе темнело на глазах; от облаков отрывались клочья, верховые ветра несли их на ост. Дядя Спиро тревожно хмурился: «вернемся в Одессу, кирие[10]10
  (греч.) Господин


[Закрыть], переждем, большая буря идет!» Белых совсем было, согласился со старым греком, но посмотрел на Лютйоганна, сосредоточенного, молчаливого, – и отрицательно покачал головой.

Шквал налетел с норд-веста, со стороны берега. Волны пенились и клокотали, пену срывало с гребней и швыряло в лица людям на палубе. «Улисс» содрогался под ударами стихи; слабенькая машина не выгребала против ветра, пароход то и дело разворачивало лагом к волне, и тогда от плиц летели щепки. Железный каркас колеса смялся, задевал за обшивку, откалывая куски досок.

К пяти склянкам «Улиcс» окончательно попал в цепкие объятия шторма. Волны, окантованные поверху рваным кружевом пены, обрушивались на него с регулярностью метронома и мощью стенобитного тарана. Судно черпало носом, подветренный правый борт уходил в воду так, что захлестывало целиком кожух колеса. Кубрик залило водой, его обитателям пришлось перебраться под полуют. А смятое колесо все сильнее курочило борт, и прекратить это не было никакой возможности – тогда судно окончательно превратилось бы в игрушку стихий.

Так бедовали двое суток. «Улисс» снесло далеко на ост, к острову Березань, к Кинбурнской косе. Утром третьего дня машину застопорили. Отдали плавучий якорь, но дело оборачивалось скверно: до подветренного берега с камнями и коварными песчаными отмелями оставалось меньше мили.

И тут шторм прекратился. Кто еще держался на ногах – выбрались наверх и принялась за исправление повреждений. Вместе со стуком молотков, визгом пил над палубой носились молитвы Николаю-Угоднику и специфические речевые конструкции, свойственные морякам любой эпохи.

Больше всего хлопот было с поврежденным гребным колесом. С помощью чисто российских инструментов – кувалды, лома и какой-то матери, – за сутки выправили погнутый каркас колеса, заменили разбитые плицы, залатали размочаленную обшивку. Задул норд-ост, и Капитанаки (несколько растерявший за время шторма самоуверенность) предложил поставить в помощь машине паруса. На обрубок мачты подняли прямой грот, вздернули стаксель. Ход сразу подскочил до восьми узлов. Дядя Спиро улыбался во всю свою морщинистую физиономию, и даже Лютйоганн скупо похвалил судно и усердие команды.

Одессу миновали ночью. Белых порадовался, что никто на борту не заикнулся о том, чтобы зайти и починиться. Даже дядя Спиро не настаивал – «дороги не будет», сказал он и направил «Улисс» на зюйд-вест, держась милях в трех от береговой черты.

Связь и радиолокацию капитан-лейтенант повесил на Змея. Мичман Кокорин полдня проторчал на грот-марсе, подправляя потрепанное штормом хозяйство, пока не отрапортовал, что все в порядке. Японское качество не подвело: «Фуруна» исправно рисовала на мониторе и береговую черту и облачный фронт, и пятнышки рыбачьих шаланд, выбравшихся после шторма на промысел.

***

Белых, притомившись разглядывать небо, приподнял голову и покосился влево. Гринго, Вий и Карел сидели у мачты на перевернутых бочонках и выполняли очередной распоряжение Лютйоганна. Немец, вполне освоившийся в роли шкипера, взялся подтягивать дисциплину – и делал это испытанным армейским способом, следя, чтобы ни у кого на борту не оставалось ни единой свободной минуты. Благо, дел хватало – после шторма повсюду требовался мелкий ремонт, умелые матросские руки.

Но и тем, кто не владел искусством судовых работ, бывший капитан субмарины UВ-7 не позволил предаваться праздности. Казачки Тюрморезова, матерясь по адресу «нерусского немца», скоблили и смазывали салом запасные блоки. Спецназовцев Лютйоганн заставил вытащить и протереть газовой смолой якорную цепь, а когда это был сделано – удумал такое, что всякого повидавший Белых счел флотской разводкой вроде продувания макарон или заточки якоря.

А что можно подумать, если клятый тевтон распорядился вытащить на палубу ящик с обшивочными гвоздями, перебрать и каждый – КАЖДЫЙ! – отдраить, покрасить суриком и развесить для просушки? Вий, услыхав о таком издевательстве, взбледнул с лица и так оскалился, что Белых забеспокоился за жизнь обер-лейтенанта.

Лютйоганн же, ничуть не смутившись, разъяснил нерадивцам смысл задания – если гвозди не уберечь от ржавчины, то они, попав в обшивку, проржавеют окончательно и вывалятся, а древесина вокруг отверстия, будет гнить. Так что двое бойцов, матерясь вполголоса, перебирали гвозди, скоблили их суконкой с мелким песком и по одному окунали в банку с корабельным суриком. А третий нанизывал «продукт» на длинный шпагат, растянутый между грот-мачтой и леером, подстелив ветошь, чтобы не закапать палубу суриком.

– Командир, радио с «Владимира»!

Змей высовывался из радиорубки – сооружения из реек и парусины, похожего на курятник. Радиорубка приткнулась между колесными кожухами хоть как-то защищавшими от ударов волн. Предыдущую начисто слизнули волны; слава богу, незаменимую аппаратуру предусмотрительно убрали под палубу.

– Иду! – отозвался капитан лейтенант и поглядел на часы. По расписанию сеанс связи только через тридцать семь минут. Что там у них стряслось, что понадобилось выходить в эфир в неурочное время?

II

Пароходофрегат «Владимир»

30 сентября 1854 г.

Андрей Митин

– Привет, каплей! Как жизнь пиратская?

– Вашими молитвами, майор. Починились, ползем полегоньку.

Голос то и дело перекрывался треском атмосферных помех.

– Что у вас там за новости? Наваляли французам?

– Как могли. Линейную эскадру уполовинили, армию загнали на плацдарм, в мешок. Сейчас сидят и думают горькую думу. Скоро, надо полагать, лошадей жрать начнут.

Из динамика раздался ехидный.

– Лошадей, говоришь? Вот будет срам для Легкой бригады! Вместо того, чем героически издохнуть от русской картечи, превратиться в конных по пешему. Кардиган удавится от ярости!

– Пока у них там только адмирал Гамелен застрелился. Не вынес, понимаешь, позора... Вчера казаки пленного приволокли, так он много чего интересного порассказал. Англичане с французами, что ни день, хлещут друг друга по мордам; лаймы орут, что лягушатники струсили и сбежали после первых выстрелов, а те в ответ костерят их по такой-то матери за предательство – зачем, мол, английская эскадра с полпути в Варну вернулась? Дело до того дошло, что Сент-Арно поставил турок порядок в лагере наводить, прикинь!

– Да ладно? Турок? – расстояние и помехи не могли скрыть изумление в голосе Белых. – И что, наглы с лягушатниками им подчиняются?

– Подчинишься, если Сент-Арно приказал зачинщиков драк расстреливать! Кстати, мы скоро встретимся – наш отряд выходит в крейсерство на линии Варна-Босфор. Корнилов поставил старшим Бутакова, а сам перебрался на «Императрицу Марию». Нахимов ранен, и раньше, чем недели черед три не поднимется, над ним сейчас шаманят Пирогов и наш медик. Даст бог – выкарабкается адмирал. Они, кстати, и за Груздева взялись: переправили его с «Адаманта» в госпиталь, авось что и получится...

– Авось, небось, да накоси выкуси... – вздохнул Белых. – Три кита расейского мироощущения... Андрюх, ты правду скажи – есть шанс, что проф в себя придет и домой нас вернет? Просто хочется понимать, на что рассчитывать. Да и ребята спрашивают...

Андрей молчал. Что он мог ответить?

– Ясно... – отреагировал на затянувшуюся паузу динамик. – Ладно, будем действовать по обстановке. Что ты там говорил насчет крейсерства?

– Да вот, решили, что пригла пора немного попортить кровь англичанам. А заодно выяснить, что они там, в Варне, затевают. И для вас есть задание: погоняйте турецких каботажников в районе Констанцы, хоть на юг глядеть меньше будут. Мы под шумок и выйдем в район.

– А не похрен? – хмыкнул Белых. – С радаром вы любой дозор обойдете!

– То-то ж и оно, что нет. «Адамант» остается, обеспечивать связь и держать блокаду Евпатории. Пока он там – ни в бухту никто не проберется, ни оттуда не сбежит. Вон, третьего дня французский шлюп попытался ночью уйти, так Никитка его засек, навел «Алмаз». Даже снарядов тратить не пришлось – причесали шканцы из пулемета, лягушатники белый флаг и выкинули.

– То есть, пойдете без локатора и авиаразведки? – уточнил Белых. – Хреновенько...

– Локатора точно, не будет, это вам на «Улиссе» лафа. А воздушная разведка есть: «Херсонес» переделали в авиатендер, так что у нас аж две этажерки. Авиаторами командует Эссен – отличный, кстати, мужик, скоро познакомишься.

– Это каждый раз спускать на воду и ждать пока взлетит? – голос Белых был полон скепсиса. – Не, ну не жлоб ли Кремень? Мог бы вам Леху с «Горизонтом» отстегнуть, для нафига он в блокаде? Много вы навоюете с этажерками!

– Немецкий рейдер «Вольф» во время Первой Мировой в Тихом Океане очень даже неплохо навоевал. А Черное море поменьше будет. Конечно, с беспилотником оно способнее, но Фомич ни в какую – нужен и все! Да и Кремень уперся.

– Еще бы! Чтобы наш кап-два корабельное имущество отдал? Только не понимаю, зачем им беспилотник? Плацдарм можно и с летающих лодок рассмотреть...

– Да понимаешь, не хотят они устраивать штурм. Подтянут из Севастополя тяжелые мортиры и раскатают с закрытых позиций. Для корректировки «Горизонт» – в самый раз, это тебе не допотопная «эмка»!

Несколько секунд рация молчала. Когда Белых снова заговорил, голос у него был недовольный:

– Ну и на кой нужны эти мортиры? Врезать шрапнелями, толку всяко больше толку, чем от чугунных бомб. Слушай, майор, что у вас там творится, а? То Кремень с Фомченкой сопли две недели жевали: «вмешиваться – не вмешиваться», то какие-то поддавки затеяли. Делов-то: «Алмаз», «Заветный» и «Адамант» втроем всю эскадру могут на дрова разобрать, а армия сама лапки кверху. Но нет – мины какие-то, линейный бой, блокада, мортиры... Делать нечего?

Андрей усмехнулся. За три дня, проведенных на «Адаманте» и «Алмазе» он и не такого наслушался.

– Все бы вам пальбу устроить! Трах-бах, вдребезги-пополам, а что дальше делать – подумали?

– А что? – удивился Белых. – Дальше война закончится.

– А то, что артпогреба не бездонные. Я понимаю, что пять-шесть сто двадцать мэмэ – и все, капец любой здешней посудине. На «Алмазе» их десятков по восемь на ствол, считая шрапнели и бэбэхи, эскадре хватит с лихвой. А потом что – оставаться с пустыми погребами? А если еще одну эскадру пришлют?

– Да с какой стати? Сам же говорил: французы с англичанами в нашей истории из-за потерь под Севастополем хай подняли в парламентах и газетах! А тут – целая эскадра и армия в придачу! Нет, слабо им в коленках...

– Им-то может и слабо, – не стал спорить Андрей. – а вот нам как? Согласись, корабли, способные разнести вдребезги любую эскадру, и те же самые корабли, но с пустыми погребами – это, как говорят в твоей любимой Одессе, две большие разницы. Подозреваю, ни Кремень, ни Фомич, ни Зарин не очень-то хотят превращаться в статистов в здешних раскладах. Серега Велесов на совете так и сказал: «пока есть снаряды, с нами будут считаться. И здешнее начальство, и Петербург. А как закончатся, еще большой вопрос, какое к нам будет отношение.

– Да брось! Мы им войну выиграть поможем, они нам по гроб жизни...

Андрею оставалось только удивляться. Вроде, не мальчишка, взрослый, битый жизнью мужик, офицер спецназа. А вот, поди ж ты – иллюзии, хруст французской булки...

– Оказанные услуги быстро забываются. И потом, не забывай: у алмазовцев, что у офицеров, что у нижних чинов, взгляды, по местным понятиям, не просто либеральные, а прямо-таки крамольные. Здесь ведь еще крепостное право, не забыл? А ну, как начнут болтать, чего не надо? Уверен, что это обрадует здешних жандармов, да и Государя?

Белых выругался. Эта мысль оказалась для него неожиданной.

– Ладно, будем решать проблемы по мере появления, – Андрей великодушно сменил тему. – Когда, говоришь, "Улисс" выйдет в район Констанцы? Надо бы согласовать действия.

Да, и вот еще что... – вспомнил Белых. – Не наведешь для меня кой-какие справки? Есть при штабе князя Горчакова, – это Дунайская армия, – такой персонаж, Стоян или Цани Калянджи. Занимается добровольцами, лазучтиков-болгар готовит. Понимаю, данные совсекретные, но вдруг?

– Интересный дядечка. – отозвался Андрей. – Попробую разузнать. Тут, знаешь, к секретам отношение такое... своеобразное. А тебе он зачем? Думаешь, переквалифицироваться в речные пираты?

– Нет, тут другое. Дядя Спиро сосватал на»Улисс» его сынка. Парень толковый, храбрый, турок до дрожи ненавидит. Вот я и подумал – неплохо бы справки о его бате навести. Мало ли, пригодится?

III

Авиатендер «Херсонес»

1 октября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

Такой авиаматки Реймонд фон Эссен еще не видел. Хотя повидал он их немало – его стаж морского летчика превышал три года, пришлось послужить на всех черноморских гидротранспортах, пройти стажировку на балтийской «Орлице», общаться с французскими морскими летчиками, летавшими с«Ла Фудра» во время Дарданнельской операции. Но чтоб такое?!

Велесов, предложивший переоборудовать «Херсонеса» в авиатендер, рассказывал об опытах с речными авиатендерами на Волге. В общем-то, ничего мудреного: взяли баржу, из числа тех, что возили нефть с бакинских просыслов, срезали нефтеналивные трубы и мачты, добавили дощатые слипы и лебедки для подъема и спуска аппаратов. На одной из барж даже соорудили приспособление, позволявшее подтапливать корму, чтобы проще было работать с гидропланами.

Эссен этим заинтересовался, тем более, что на «гидробаржах» базировались те же летающие лодки конструкции Григоровича, что состояли в авиаотряде. Но уж очень не походил черноморский пароходофрегат на волжскую лоханку!

Во-первых, колеса. В середине корпуса над палубой громоздились приплюснутые горбы кожухов, скрывавших колеса – решетчатые конструкции из железных балок с деревянными плицами. Между кожухами, высились тонкая труба и мостик. Во-вторых, «Херсонес» нес парусное вооружение барка – рангоут пришлось убрать, а по бортам установить кран-балки.

И в-третьих, пароходофрегат, имел довольно высокий надводный борт, не чета баржам, таскавшимся по Волге да в прибрежных водах Каспия, и имелось опасение, что деревянный настил изрядно попортит центровку.

Опасения оказались напрасными. Легкие конструкции и уж тем более, невесомые «эмки» можно было не брать в расчет, лишившийся части артиллерии и мачт, «Херсонес» даже выиграл в остойчивости. А вот от былого изящества не осталось ни следа – авиатендер мог теперь считаться самым уродливым кораблем Черноморского Флота.

От колесных кожухов до оконечностей протянулись сплошные настилы, которые Велесов именовал на английский манер – «флайдеками». Для того, чтобы вместить гидропланы, «полетные палубы» пришлось выводить за габариты корпуса и подкреплять деревянными раскосами. Большую часть «флайдеков» занимали похожие на сараи ангары – без них первый же шторм покончил бы с хрупкими аппаратами. Поначалу ангары хотели сделать разборными, из досок и парусины, но вовремя отказались от этой затеи: черноморские ветра вмиг разнесли бы времянки вместе с драгоценным содержимым.

После переделок «Херсонес» приобрел чудовищную парусность, и становиться лагом к сколько-нибудь сильному ветру теперь не рекомендовалось категорически. Управляемость тоже испортилась, зато гидропланы получили надежные укрытия: стены ангаров, обшитые тиковыми досками (их ободрали с палуб старого линкора «Султан Махмуд») уверенно противостояли ударам штормовых волн.

Из артиллерии на «Херсонесе» оставили одну-единственную 24-х фунтовую карронаду. Она играла роль сигнального орудия – ни о каком бое даже с мелкими кораблями и речи быть не могло. К авиатендеру на постоянной основе приписали его бывшего близнеца, «Одессу». Единственной ее задачей в предстоящей операции станет оказание посильной помощи и, при необходимости, защита уникальной боевой единицы. Для этого на «Одессу» воткнули снятый с «Заветного» пулемет. Опыт погонь за французскими пароходофрегатами показал: «Максим» на тумбовой установке – достаточно действенное в морском бою оружие. Его очереди способны на большой дистанции смести с палубы и орудийную прислугу и офицеров, не доводя дело до артиллерийской дуэли.

Остальное вооружение искалеченного миноносца переставили на «Владимир», и теперь флагман Бутакова, кроме собственной артиллерии (два 10-дюймовых, три 68-фунтовых, четыре 24-фунтовых пушко-карронады, две 24-фунтовых карронады) нес две 75-ти миллиметровых пушки Канэ и пулемет. Работы велись «ударными темпами», как говорили гости из XXI-го века. Если бы не их электрический инструмент, переносные сварочные аппараты и прочие приспособления, облегчавшие работу, ни за что не удалось бы уложиться в два дня. Зато теперь «Максим» стоял на боевом марсе грот-мачты, откуда он гарантированно доставал шканцы и опер-деки высокобортных линейных кораблей.

Кроме пулемета, на марсы подняли прожектора с «Заветного» – отряд готовили к ночному бою. Бутаков разделил корабли на две группы: в первую вошел «Владимир», наспех отремонтированный «Громоносец» и «Крым», во вторую – «Морской бык», «Бессарабия» и трофейный «Вобан». Имея нарезные орудия, прожектора и радиосвязь, капитан-лейтенант получал два могучих кулака, способных сокрушить любое сопротивление. Глазами отряда служили гидропланы с «Херсонеса».

Фон Эссен помнил дискуссии по поводу состава крейсерского отряда. Корнилов настаивал на том, чтобы вместе с пароходофрегатами Бутакова к турецким берегам направился «Алмаз» или «Адамант» – вице-адмирал хотел иметь козырь, способный побить любую ставку Королевского флота. Но Велесов, Зарин и генерал Фомченко твердо стояли на своем: «Адамант» нужен для связи и разведки, «Алмаз» же – резерв, к которому следует прибегнуть лишь в крайнем случае. Да, неприятельская эскадра ослаблена, но ведь и и Черноморский флот тоже понес серьезные потери! Неизвестно, какую шутку спосбен выкинуть преемник Гамелена, граф Буа-Вильомэз, имеющий репутацию одного из лучших командиров французского флота, а «Алмаз», если что, в одиночку способен переломить ход любого сражения.

IV

Севастополь, Морское собрание

1 октября 1854 г.

Сергей Велесов, попаданец

Великий князь прибыл на совещание прямо из-под осажденной Евпатории. Прибыл с ветерком – Эссен лично доставил его на гидроплане. Особой спешки не было, хороший кавалерист мог покрыть это расстояние меньше, чем за сутки верхом, меняя лошадей. Но мы уже договорились о том, как будем обрабатывать Великого князя, и полет входил в программу первым пунктом.

От Графской пристани, куда летающая лодка подрулила с шиком, вызвав бурю восхищения зевак, до Морского собрания ехали в экипаже. Умница Лобанов-Ростовский побеспокоился обо всем заранее: пассажира извлекли из кабины два дюжих матроса и усадили в пролетку, не дав прохожим заметить блуждающий взгляд и необычно бледную физиономию царского отпрыска. И в здание Морского собрания Николай Николаевич вступил своими ногами – правда, колени его слегка подгибались, а в движениях угадывалась некоторая судорожность. Добравшись до библиотеки, он рухнул в кресло и обеими руками вцепился в большую кружку с крепчайшим чаем. На рюмку коньяка даже не взглянул. Адъютанты, ожидавшие патрона здесь, недоуменно переглянулись: Великий князь, обычно скрупулезно следующий лейб-гвардейскому этикету, не только не отстегнул палаш, но даже не снял кожаный летный шлем – только очки-консервы сдвинул на лоб.

Я усмехнулся – уголком рта, чтобы никто, упаси бог, не заметил. Вид у Николая Николаевича был непередаваемый.

– Болтало на подлете к городу, – шепнул подошедший Эссен. – Он, бедняга, уж как крепился, а все одно не выдержал, два раза за борт травил.

Как бы наша затея не обернулась своей противоположностью, забеспокоился я. Измученный перелетом Великий князь может воспылать недоверием к технике во всех ее появлениях...

Опасался я зря. Отличная физическая форма и опыт морских путешествий сделали свое дело: после двух кружек чая и легкого завтрака, состоящего из омлета с зеленью (от жаркого августейший гость отказался с подозрительной поспешностью), совещание началось.

Все уже были в курсе последних новостей: радио доставило их куда быстрее гидроплана. Французский сержант, сдавшийся ночью казачьему разъезду, в числе прочего, поведал, что лорд Раглан, держит при себе каких-то загадочных штатских. В лагере ходят слухи, что эти двое бежали из Севастополя на захваченной крылатой лодке, и теперь их допрашивают, чтобы найти способ бороться с воздушной угрозой.

Первым слово взял князь Меньшиков:

– Это неприятное известие, господа. Ваши корабли сами по себе большая сила, но они стократ важнее, как средство, сдерживающее наших врагов! Признаться, я не был согласен с его высокопревосходительством (кивок в сторону Фомченко, на который тот ответил сдержанным полупоклоном), и господином Велесовым (это уже мне, но без прежнего пиетета), когда они советовали пореже применять артиллерию новых кораблей. Вынужден признать: вы, были правы. Неприятель всего несколько раз сталкивался с ее мощью и возможностями летательных машин, мало что о них знает и наверняка преувеличивают опасность! Но теперь есть кому подробно все разъяснить...

– Вот именно!– Николай Николаевич пришел в себя и успел избавиться от палаша и пилотских аксессуаров. Естественный цвет лица сменил прежний зеленоватый оттенок, и Великий князь вновь чувствовал себя уверенно. – Эти двое могут спутать нам расчеты. Я слыхал об одной карточной игре, весьма популярной в Североамериканских Штатах. Там есть понятие «блеф» – это когда игрок делает вид, что у него на руках выигрышная комбинация и поднимает ставки, вынуждая партнеров бросить карты. Но это лишь в том случае, если никто не знает, что у него на самом деле. Стоит правде открыться – блефу конец. Противник сумел заглянуть в наши карты, и если он сделает правильные выводы...

– Это не так-то легко госпо.. простите, Ваше Высочество! – непочтительно встрял Фомченко. – Чтобы составить внятную картину, англичанам придется долго допрашивать Фибиха, а потом проанализировать полученные сведения. Тем более, он, кажется, ранен?

– И все равно, слишком большой риск. – покачал головой Николай Николаевич. – Я думаю, надо как можно быстрее покончить с плацдармом, пока беглецов не вывезли в Варну. Сейчас неприятель не представляет себе наших истинных возможностей, а значит, многократно их преувеличат. Но стоит вашему доктору подробно все рассказать... он ведь хорошо осведомлен, не так ли?

– Так. – кивнул командир «Алмаза». Он присутствовал на совещании вместе с Кременецким и командиром искалеченного миноносца. – Фибих, хоть и штафирка, клистирная трубка, – извините, Ваше Высочество, вырвалось, – а на «Алмазе» прослужил больше года. К тому же он сам авиатор, в технике разбирается. Об «Адаманте» и ваших хитрых штучках не знает, но все, что касается наших кораблей – изложит в деталях, не сомневайтесь!

– Вы позволите мне высказать некоторые соображения, господа?

Голос капитана второго ранга Кременецкого был, как всегда, сух и невыразителен. На общих с севастопольцами и алмазовцами совещаниях он предпочитал отмалчиваться, вступая в разговор, только когда дело касалось «Адаманта». Вопросы стратегии и, тем более, политики наш кап-два охотно спихнул на Фомченко.

– Если я правильно понял, вы, Ваше...м-м-м.. Высочество, предлагаете скорее штурмовать плацдарм, чтобы не допустить утечки сведений?

Великий князь согласно наклонил голову.

_ Я предлагаю не столь радикальный вариант. На «Адаманте» есть группа ОМРП СпН Черноморского флота. Это отдельный морской разведывательный пункт специального назначения, особое подразделение для проведения разведки и диверсий в. Всего – десять человек; правда, пятеро сейчас выполняют специальное задание, но остальные на борту. Предлагаю использовать их по прямому назначению.

– Точно! – воскликнул Фомченко. Мне показалось, что он едва не хлопнул себя по лбу на самый плебейский манер. – Эх, жаль, Белых нет... кто там у тебя ими командует?

– Старший лейтенант Маликов. – ответил Кременецкий. – Отличный офицер, самые лучшие характеристики...

– Погодите, господа офицеры, – перебил Великий князь. – Как я понял, вы хотите послать в неприятельский лагерь лазутчиков?

– Не просто лазутчиков, князь! – ответил Фомченко. Теперь генерал широко улыбался. – Пятеро спецназовцев – да они там все на уши поставят, а Фибиха приволокут, не попортив упаковки! Только им нужен кто-то, владеющий обстановкой, и, если можно, языками. А то прихватят в суматохе не того, потом снова придется идти. А время, как вы сами сказали, дорого...

Я увидел, как во взгляде сидящего в сторонке Лобанова-Ростовского вспыхнула надежда.

– Я знаю подходящего человека, това... господин капитан второго ранга.

Кременецкий кивнул.

– Что ж, тогда я, с вашего разрешения, отправлюсь на корабль. Надо поставить задачу группе и определиться, как доставить их к месту. И, кстати, кого вы предлагаете, Сергей Борисович? Надо познакомить его с личным составом, пусть присмотрятся – а вдруг не подойдет?

Я покосился на прапора – он насторожился и теперь пожирал меня глазами.

– Не сомневайтесь, Николай Иванович, подойдет. И языки знает, и физически подготовлен не хуже наших Рэмбо, и оружием владеет превосходно. Прапорщик Лобанов-Ростовский, пилот-наблюдатель; успел отличиться, командуя при Альме пулеметной ротой. Помните сводку? Это он устроил такой разгром зуавам. И принца Наполеона в плен взял, вместе с Вашим Высочеством, разумеется, – я поклонился в сторону Великого князя.

– Костя, покажитесь, не стесняйтесь. Не гимназистка, чай...