Текст книги "Морозные узоры: Стихотворения и письма"

Автор книги: Борис Садовской

 
Осенней полночью, считая день за днем,
Дожить мечтаю до солнцеворота,
Когда мороз сверкнет огнем,
И почернеет полночь в нем,
И звездно заскрипят небесные ворота.
 
 
Порозовела даль на снежном хрустале.
Встряхнулся, сыплется, сверкая, снег пушистый
У сонной птицы на крыле,
И пробудившейся земле
Послало солнце вздох, багряный и лучистый.
 
 
Ты, солнце, над моей весной прощальной встань!
За жадным беглецом захлопнулись ворота.
Бегу, как вспуганная лань,
Куда? Зимой в глухую рань?
Ах, дожил, дожил до солнцеворота!
 

<6 августа 1910>

 
Меня зовете клекотом с горы вы,
Широкие орлы,
А снизу мне грозят обрывы
Крутой скалы.
Гляжу: подъемлется заоблачная груда, –
Уступы снежных скал. –
Я не ищу в спасенье чуда
И не искал.
 
 
Ты вознеслась на розовые скалы
Под клик орлов святых,
И ты влечешь меня в провалы
И в сумрак их.
Богиня-дева! непорочной розой
Благословив меня,
Из-под земли встает с угрозой
В струях огня.
 
 
Гляжу, безумный я и проклятый навеки,
В обетованный сад
И слышу: пламенные реки
Кипят, кипят.
Моя любовь к тебе мне душу раздвоила,
Единая мечта,
Единая земная сила, –
О красота!
 

<8 августа 1910>

 
Хвала и честь героям старины!
Вам третий раз исполнилось столетье.
Защитники родной своей страны
В годину смут, тревог и лихолетья.
 
 
Поток врагов был грозен и велик,
Родимый край был мрачен и пустынен,
Но спас его из Нижнего мясник,
Хвала тебе, великодушный Минин!
 
 
С тобою князь Пожарский в вихре сеч.
Им спасена Московская держава.
От Минина приняв народный меч,
Он дал Руси спасенье. Слава! Слава!
 
 
Хвала и честь! Пускай переживет
Века веков могучая та сила,
С какой в Кремле приветствовал народ
Венчанного на царство Михаила.
 

<19 июля 1911>

 
Сноси, не внемля оскорбленью,
Удары вражеской пращи,
И злобы алчной к преступленью
В душе вскипевшей не ищи.
 
 
Любви бесстыдную измену
Встреть, как скала встречает вал;
Пусть в грудь твою, как в эту стену,
Ударится ее кинжал.
 
 
Чтоб та, что сердце поразила,
Твоих не увидала слез, –
Будь равнодушен, как могила,
И холоден, как тот утес.
 
 
Но поздней ночью, одинокий,
С души сорвав дневную медь,
Прими опять удар жестокий
И сердцу дай переболеть.
 
 
Пусть в тишине бушует злоба,
Ночных рыданий не стыдись
И в мести, пламенной до гроба,
Звезде взошедшей поклянись.
 
 
Ты месть свою, как сталь кинжала,
В душе холодной остуди,
И будет огненное жало,
Сверкая, ждать в твоей груди.
 

<24 августа 1911>

 
Я выплыл в ночь. Всё дале, дале
Озер равнины разлились.
Мой челн несется в синей дали,
Где водный круг лобзает высь.
 
 
Луна глядит зеленым глазом
В седые чащи тростников.
Зарделись розовым топазом
Гирлянды мглистых облаков.
 
 
Где чайки, взвившись, застонали,
Открылся радостный простор.
Мой челн летит к лазурной дали,
К лиловым призракам озер.
 
 
Нет, то не чаек среброперых
Сверкнули крылья при луне –
В ночной тиши, в ночных озерах
Мелькнул твой светлый образ мне.
 

<22 октября 1911>

 
У чьей груди, на чьем я лоне
В беспечной праздности лежал,
Когда на гневном небосклоне
Холодный сумрак побежал?
 
 
Кто радость сжег огнем печали?
Кто вызвал демонов тоски,
Чтоб смертью струны зазвучали,
И сердце взял в свои тиски?
 
 
Не знаю… Но когда с тобою
Сижу я, смутен и суров,
Зловещей судною трубою
Меня томит далекий зов.
 
 
Пою ль блаженство белокрылых,
Несу ли гимн святому дню, –
Я всё тоскую о могилах,
Всё черных туч не разгоню.
 
 
Вот отчего напевы эти
Смущают твой весенний день.
Они – пятно на ясном свете.
Над ними – черной скуки тень.
 

<28 октября 1911>

 
Я уезжал. Был знойный день.
Июнь царил в красе могучей,
И, разливая тишь и лень,
Дремал и таял полдень жгучий.
 
 
Вдали ждала меня любовь,
Чаруя пылкими мечтами.
Вся жизнь цвела, казалось, вновь
И улыбалась мне цветами.
 
 
Опять вокзал, равнины, лес,
Но всё не то… Пушистый иней,
Сверкая, сыплется с небес
Под кровом ночи темно-синей.
 
 
Звезда зажглась во тьме ночной,
Как чье-то ласковое око…
Как близко прошлое со мной!
Как настоящее далеко.
 

<27 декабря 1911>

 
Нисходит жизнь легко и стройно,
Мелькая кольцами змеи,
Рождая властно и спокойно
Дела жестокие свои.
 
 
Грядущим светом обольщая,
Поит как мертвою водой
И не даст нам в двери рая
Стучаться трепетной рукой.
 
 
Ее насилию подвластны,
Давно к нему привыкли мы,
И страшно нам мечтой напрасной
Тревожить спящие умы.
 
 
Мы все спокойно-равнодушны.
И, погасив огни свои,
Глядим, как гибнет непослушный
В немых объятиях змеи.
 

<3 января 1912>

 
Под ароматною березой
Накрыт кипящий самовар.
Какой-то чудной детской грезой
Томит меня полдневный жар.
 
 
Луга в дремоте млеют сладкой,
Затон зеркальный словно спит,
И только мельница украдкой
Едва колесами шумит.
 
 
В глуши, далекой и забытой,
Мечтать привольно о былом.
Открылось всё, что было скрыто,
Сбылося всё, что было сном…
 

<22 июня 1903. Пятницкая мельница> <16 января 1912>

 
Крылышки ль утиные
Сизо-бирюзовые
На заре расплещутся,
Прошумят волнами.
Крики ль лебединые,
Вздохи ль тростниковые
Чутко померещатся
Сказочными снами.
Полночью ль туманною,
Темной, страстно дышащей,
Сладко упоенною
Белою луною.
В сумраки ль обманные,
На заре, колышущей
Воды полусонные
Рябью голубою.
Сестры одинокие,
Сестры серебристые,
Светлой паутиною
Взвейтесь над лугами!
Отклики далекие,
Призраки росистые,
Крылья лебединые
Мчатся берегами.
 

<29 июля 1912>

 
На закате синем полосы червонные,
Из травы струятся вздохи благовонные,
Вечера святого льется сладость винная.
Где ты, радость чистая и любовь невинная?
 
 
Блестки дня угасли, в темень ночи брошены;
Утром лягут травы и посохнут, скошены.
Лишь твое сиянье, греза счастья милая,
Унесу нетленным в тихую могилу я.
 

<6 августа 1912>

 
Под плащом лицо скрывая,
Торопясь на книжный рынок,
Меж танцующих снежинок
Пробегаю по бульварам.
 
 
Мчатся люди справа, слева,
Дребезжа, несутся конки.
Колокольного напева
Звуки чистые так звонки.
 
 
Будто море в зыбком зное
Разметалось на просторе.
Море, море молодое,
Жарко дышащее море.
 
 
Что я жду? Пора настала.
Море вольное безбрежно.
Чья рука легко и нежно
Черный плащ с меня сорвала?
 
 
В сердце сыплют тишь и негу
Искры радостью пороши.
И хрустят мои калоши
По сверкающему снегу.
 

<20 октября 1912>

 
За березовую ветку месяц зацепился,
Слушает прохожих девок пенье.
Бег минут топочущий вдруг остановился,
Наступило вечное мгновенье.
 
 
Вечность ли вздохнула над березами кудрявыми?
Облака лиловые на закат сбежали,
Синих елок крестики сделались кровавыми,
Крестики зеленые розовыми стали.
 
 
Встал я, вопрошающий, над ярким мухомором,
И в груди затеплилось скрытое рыданье.
Мне не стыдно плакать под небесным взором,
В светлых рощах сладостно светлое страданье.
 

<8 ноября 1912>

 
«Приветствую, люблю, тоскую», –
Проворно телеграф стучал,
И стих влюбленный на Тверскую
К тебе со станции помчал
По проволоке неустанной,
Вдоль деревень и городов
Звучащей музыкою странной
На длинных остовах дубов.
Но там, в Москве, ты не дождалась,
Что телеграф тебе сказал:
В пролетке легкой ты умчалась
На Николаевский вокзал.
Ах, для чего привет любимой
Я посылал издалека,
Поверя в бег неутомимый
Железного проводника?
 

<18 ноября 1913>

Н. А. Зб-ской

 
Мне скучен был и дней верблюжий ход,
И мертвой жизни скудная пустыня.
В песках тоски я восклицал: богиня!
Явись ко мне! Освободи! И вот –
 
 
В безоблачное царство Турандот
Отверзлась мне Альтоума твердыня.
Там во дворце, восточная рабыня,
Ведешь ты сладострастный хоровод.
 
 
В китайских ширмах, птицами расшитых,
Дрожат кораллы уст полураскрытых.
И ярок тканей разноцветный крап.
 
 
О эти башни, пагоды и гроты!
О этот взор! О этих ножек взлеты!
Восточная рабыня, я твой раб.
 

<19 ноября 1913>

 
Люблю тебя, когда помпейской фреской,
Вся позолочена живым огнем волос,
Ты смотришь на меня. Люблю твой профиль резкий
И римский нос.
 
 
Под поцелуями дрожат и пламенеют
Черты недвижные, а в бездне глаз ночных
Кружатся демоны и страстью крылья веют
У неземных.
 
 
Веснушки легкие медово-золотисты,
Как нежно льнут они к прозрачности лица.
И все твои черты, как мрамор, чисты
И строги до конца.
 

<20 апреля 1914>

 
Ты послушай-ка, дитя милое,
Мое дитятко сердечное,
Ты куда отправляешься,
В каку путь-дороженьку?
К обедне ль в церковь Божию,
К молебну ли заздравному?
Или на площадь, на ярмонку,
На веселое гуляньице
С дружками перелетными?
Дай взгляну на тебя, родимый мой,
Ах, я бедная мать, бессчастная,
Горе горькое, победное!
Нет, не этак снаряжаются
На гуляньице веселое.
Тело мертвое, лицо желтое,
Платье белое, мертвецкое!
Ты послушай, сынок ласковый,
Ты шепни мне слово тайное,
На кого ты кинул детушек,
Кто-то станет их кормить-поить?
Без тебя они будут вольные,
Неуемные, бесчинные,
Будут по миру ходить каликами,
Попрошайками подоконными.
 

<1915>

 
Кружит и вьется тяжкий ворон
В вечерней мгле над грудой тел,
Сюда с Карпатских синих гор он
На пир богатый прилетел.
 
 
Меж трупов – ружья, каски, вещи,
Орудий брошенных воза,
Но долго выбирал, зловещий,
Кому бы выклевать глаза.
 
 
И наконец, шумя, спустился.
Там, где зиял сырой овраг,
С осколком бомбы в землю врылся
Полузасыпанный казак.
 
 
В крови намокшая рубаха
Вскрывала к черной ране путь,
И ворон жадный сел с размаха
Красавцу юному на грудь.
 
 
Но рано смертный приговор он
Принес герою. – «Хищник, прочь!»
И, засвистав крылами, ворон
Слетел, взвился и скрылся в ночь.
 
 
«Пора вставать. Спасибо, птица,
Что разбудила казака:
Еще крепка моя десница
И голова моя крепка».
 
 
Узнает скоро враг постылый,
Кому придется умирать,
Кого вещун ширококрылый
Слетит с Карпатских гор клевать.
 

<15 апреля 1915>

 
Заливается машинка,
Трещит канарейка.
И над модною картинкой
Наклонилась швейка.
 
 
Всё сидишь, полна заботы.
Что же! Так и надо.
Утомить себя работой –
Лучшая награда.
 
 
Взор спокоен, волос гладок.
Дышит грудь любовно.
Оттого твой сон так сладок,
Так дыханье ровно.
 
 
Пусть истыканы иголкой
Маленькие руки,
Без работы мало толку
Умирать со скуки.
 
 
И над модною картинкой
Вновь склонилась швейка,
Заливается машинка,
Трещит канарейка.
 

<16 апреля 1915>

 
Благословил меня суровый брат
На беззаветное страданье.
И в зимней тишине ударил я в набат,
Ночным встревоженный сияньем.
 
 
Один на вышке я, монах сторожевой,
Вдали твердынь полярных гребень.
И гулок колокол, и в голых долах вой,
И полыхает пламя в небе.
 
 
От моря льдистого до звезд встает пожар.
А там, за мной, никто не слышит,
Как замер жалобно последний мой удар,
Как колокол сорвался с крыши.
 
 
Высоко стыну я, а в яркой тишине
Кругом пустынно всё и голо,
И пламенеет ночь, и брат нейдет ко мне,
И гулкий колокол расколот.
 

<1 мая 1915>

 
Русалочьи глаза,
Косящие лукаво,
А на лице гроза,
И на губах отрава.
 
 
То девочка-змея,
То маленькая львица.
Моя и не моя,
Святая и блудница.
 
 
Как сладостен мне мед
Твоих волос душистых,
Как радостен полет
Твоих зрачков лучистых!
 
 
Весь мир в лице твоем.
Ты – ледяная рыбка,
Но солнечным огнем
Горит твоя улыбка.
 

<8 мая 1915>

 
От нежной шеи твоей
Свежестью веет речной,
Точно раскрылись над влагой ночной
Белые чаши подводных лилей.
 
 
Но медлит плавная зыбь
Мять водяные цветы!
Над камышами в тиши темноты
Вещая ждет, притаилася выпь.
 
 
Простонет голос ее,
Дрогнет полночная тишь.
Шумно раскроется синий камыш.
И заколышется сердце твое.
 
 
И к нежной шее твоей,
К белой прохладе речной
Я припаду, и в дремоте ночной
Сладко задвижутся чаши лилей.
 

<10 мая 1915>

 
Кинжал, мой друг нелицемерный,
Сопутник преданный и верный,
Коварной ржавчиной покрыт,
Ты был затуплен и избит.
 
 
Здесь, у живых ключей Кавказа,
Дурную силу злого глаза
Убил целебный кипяток,
Оледенил нарзанный ток.
 
 
И вот опять ты раззолочен,
И разукрашен, и отточен;
В резьбе эмалевой нежны
Атласно-белые ножны.
 
 
Сверкай, кинжал! Красуйся сталью,
Гордись атласом и эмалью,
Пока горячее твое
Не обагрилось лезвие!
 

<1908> <17 мая 1915>

 
Кто в поле воин, тот всегда один.
Ему борьбу внушает чувство долга.
Могучая тебя вскормила Волга
В глухую пору сумрачных годин.
 
 
Рассвет весенний разгорался долго,
Играя серебром твоих седин,
Но ты провидел в треске зимних льдин,
Что час придет и разольется Волга.
 
 
И веял стяг и спущен был челнок,
Когда внезапно потемнел Восток
И в тишине родился вечер хилый.
 
 
Чернела ночь. Грозя, глумился враг,
И ты не опустил свой верный стяг,
И он зареял над твоей могилой.
 

<17 июля 1916>

 
Велик и пышен твой костер:
Меха, щиты, одежды, брони.
Дружинник распахнул шатер.
Тревожно ржут и бьются кони.
 
 
Нас девять жен; в последний путь
Умчимся с мертвым мы, живые,
Когда ладьи крутую грудь
Залижут волны огневые.
 
 
Меж них твоя невеста, я –
Дитя задумчивой пустыни.
Мне погребальная ладья
Впервые будет ложем ныне.
 
 
Свистя, вздымается огонь,
Бушует пламенная вьюга!
Завыли жены, рухнул конь,
Но я с улыбкой жду супруга.
 
 
И под глухие вопли толп,
В неистовом победном вое,
Нас в черных клубах яркий столп
Уносит в небо заревое.
 

<13 июля 1916>

 
Синеет черный шлем твоих волос.
Он, на челе власть духа обнаружив,
Философу внушит немой вопрос
Истих поэту даст прозрачней кружев.
 
 
Расцветом уст, нежней и слаще роз,
Огнем очей сердца обезоружив,
Стремишься ты походкой диких коз,
Легка, как дева гор, как пел Бестужев.
 
 
Ах, отчего, когда томят мечты,
Вчасы тоски ко мне слетаешь ты,
Лазури запредельной отраженье?
 
 
Единая, как вечный солнца круг,
Восходишь ты над ложем тайных мук,
Астарта светлая, любви виденье.
 

<29 июля 1916>

 
Искрасна-серый туман
Над вечереющим морем,
Сердце кусает обман,
Сердце истерзано горем.
 
 
В бухте огни на мели,
Клубы безмолвного дыма.
Ах, неизбежность вдали,
Как это море, незрима!
 
 
Знаю я: волей небес
Завтра воскреснут пучины,
Зарослей девственный лес,
Рыбы, кораллы, дельфины.
 
 
Солнечный хлынет разлив
Над пламенеющим морем,
А я не буду счастлив
И не расстаться мне с горем.
 

<19 ноября 1916>

 
Барон гулял по Невскому. Барон
Отменно выбрит и одет отлично.
От котелка до серых панталон
На нем изящно все и все прилично.
Зеленый галстух на воротнике,
Лимонная перчатка на руке
И набалдашник у тяжелой трости
Из благородной мамонтовой кости.
 
 
Закат бледнел. В оконных зеркалах
Пестрели сласти, зонтики, картинки,
И рдели меж колбас и черепах
С привозными черешнями корзинки.
Трамвая беспокойный звон и гул.
Еще один газетчик промелькнул,
Гостиный двор веревка оградила,
На думской башне десять раз пробило.
 
 
Вот на углу уютный Доминик.
Барон неслышно подошел к буфету,
Взял пирожок, поправил воротник
И развернул вечернюю газету.
А между тем бледнел и таял май.
На площади чугунный Николай
С конем своим, танцующим на месте,
Казалось, вырезан из черной жести.
 
 
И снова шел по Невскому барон.
Темнела Исаакия громада,
И медленно лилась со всех сторон
Прозрачная и нежная прохлада.
Над Петербургом замер вещий сон.
Который раз встает и снится он,
Который раз смущает он влюбленных
И сладко утешает обреченных.
 
 
И дрогнула усталая душа.
Как черный призрак в дымчатом эфире
Барон летал по улицам, спеша.
Вот на Галерной он в своей квартире.
Глядят шкафы заглавиями книг.
Он взял перо, задумался на миг,
Занес печать над маленьким пакетом
И посмотрел на ящик с пистолетом.
 
 
А завтра было то же все точь-в-точь:
Опять толпа и пыль на тротуарах,
Опять лилась и замирала ночь,
Опять шумели в кабаках и барах.
И на Галерной то же, что вчера,
Шкафы, портьеры, бронзовые бра,
И на пакете с вензелем корона,
И за столом на кресле труп барона.
 

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ
1917-1920-е годы

 
Так Вышний повелел хозяин,
Чтоб были по своим грехам
Социалистом первым Каин
И первым демократам Хам.
 

1917

 
Старший поднялся на лодке:
Сходни народом кипят,
Лица радушны и кротки,
Зол и нерадостен взгляд.
 
 
Средний, угрюмый, как филин,
Руки сложил на груди.
Берег велик и обилен,
Только порядка не жди.
 
 
Младший, на острое падок,
Молвил, прищурясь на свет:
«Вот и дадим им порядок
Сразу на тысячу лет».
 

1917

 
Он гриву растрепал коню,
Он привязал его к плетню,
Поросшему травою.
Моталась черная метла
С собачьей головою.
 
 
Он дверь толкнул в убогий храм.
Над чашей поп склонялся там,
Лежал народ во прахе.
Вратами царскими в алтарь
Прошел самодержавный царь,
И все вскочили в страхе.
 
 
Он чашу взял из рук попа,
И вновь попадала толпа
В восторге онемелом.
Шатаясь, вышел царь Иван,
Святой Христовой кровью пьян
И сыт Христовым телом.
 

< 1917>

 
Бог всемогущий, продли мои силы,
Дай мне на звезды взглянуть без тревоги,
Дай отдохнуть на пути до могилы,
Остановиться на страшной дороге.
 
 
Вечная ночь надвигается плавно.
В круге полярном ушел далеко я.
Жизнь опозорена, гибель бесславна
Нет мне забвенья, нет мне покоя.
 

1917

 
Душный туман заплели
Тяжелые косы русалок,
Стихли в суровой дали
Смутные говоры галок.
 
 
Вертится время назад,
Былями сделались сказки,
И на востоке горят
Дряхлого запада краски.
 
 
Сумрак обнес города
Вещим загадочным тыном.
Див с векового гнезда
Голосом кличет орлиным.
 
 
Вновь о родимой земле
Стонет-поет Ярославна,
Бьется на вражьем седле,
Плачется Игорь державный.
 

1917

 
Бриллиантовой шпаги
Золотые ножны,
Ордена и бумаги
Мне теперь не нужны.
 
 
Лишь солдатские души
В беспечальном раю
Помнят оклик петуший
И улыбку мою.
 
 
Всё промчится беспечно
В мире лжи и греха,
Но останется вечно
Дерзкий крик петуха.
 

1917

 
При какой усердной мине
Молодой канцелярист
Подносил Екатерине
Золотообрезный лист?
 
 
Как ложились в ровном строе
Под прелестною рукой
Естьвысокий, рцыдвойное,
Наш, похожий на покой?
 
 
Где, пока на документах
Прижимали воск орлы,
Ждали старцы в синих лентах
Высочайшей похвалы?
 
 
Кем?.. А почерк величавый
Так же строен и высок.
И крупины яркой славы
Золотой хранит песок.
 

1917

 
Утром кофий, департамент,
Деловой суровый мир.
Под пером скрипит пергамент.
Зеленеет вицмундир.
 
 
Бакенбарды и височки,
Уходя в воротники,
Ставят литеры и точки,
Ухмыляются в платки.
 
 
До обеда час прогулки.
В полусумраке зари
Потемнели переулки,
Замигали фонари.
 
 
Петербургские морозы,
Форнарина, Рафаэль!
Романтические грезы
И бобровая шинель.
 

1917

 
В синей с гербами карете
Граф Бенкендорф проезжал.
Франтик в атласном жилете
На мостовую упал.
 
 
Неторопливый квартальный
Франту подняться помог.
Случай, конечно, печальный,
Долго ль остаться без ног.
 
 
Это уж кучер таковский.
 
 
– Ваша фамилия? Чин?
– Имя мне Гоголь-Яновский.
– Вы дворянин? – Дворянин.
 
 
– Вот ваш картузик, встряхнитесь
И отправляйтесь домой.
Только вперед берегитесь:
Кучер у графа лихой.
 

1917

 
С рожденья предал
Меня Господь:
Души мне не дал,
А только плоть.
Певец влюбленный
Сошел ко мне
И, опаленный,
Упал в огне.
 
 
В земле мы оба,
Но до сих пор
Враги у гроба
Заводят спор.
Ответ во многом
Я дам не им,
А перед Богом
И перед ним.
 

1917

 
В моих мечтах не поздним старцем
Ты грустно смотришь на зарю,
А скачешь юным ординарцем
К великолепному Царю.
 
 
Как часто всадник вдохновенный
Припоминал на склоне лет
Тот миг, когда в игре военной
Монарху предстоял поэт.
 
 
В степи сошлись владыки мира.
И вот без чинов и литавр
С державой сочеталась лира
И с нежной розой строгий лавр.
 

1917

 
Останься навсегда в моем альбоме.
В моем альбоме тихо, как в старом доме.
 
 
Смотри: другие группы и портреты
Тебя следят ревниво, ищут – где ты.
 
 
Но я с собой тебя поставлю рядом,
И будет с грудью грудь и взгляд со взглядом.
 
 
Упала крышка на моем альбоме.
Темно в моем альбоме, как в вечном доме.
 

1917

 
Носильщик чемоданы внес.
Второй звонок; окно вагона.
В окне дымится паровоз.
Вдоль ожидающих колес
Стук молотка; кричит ворона.
 
 
Бывало, этой красотой
Не мог я вволю надышаться
И говорил мгновенью – стой!
А вот теперь совсем пустой,
И всё равно, куда ни мчаться.
 

1917

 
По неотесанным громадам
Брожу я с тяжким топором
И меряю последним взглядом
Их нисхожденье и подъем.
 
 
Стою на каменистом кряже.
Отсюда начинал я путь.
Уж я не тот, но мука та же
Томит и надрывает грудь.
 
 
А сзади занавес железный
С прощальным хохотом упал.
Топор мой покатился в бездны.
Похорони меня, провал!
 

1917

 
Будто у Купера или Жюль Верна
Вижу себя я в пустыне горячей.
Пальмы, кустарники, коршун и серна.
Кто-то под белой палаткою плачет.
 
 
С красным туземцем я в прятки играю,
Бегаю с ним у неведомых мест.
Оба кричим и смеёмся, но знаю:
Скоро меня он заколет и съест.
 
 
Долго ль носиться по солнечным долам?
Вот уж копьё пронизало мне спину,
Чёрный котёл над костром опрокинут,
Коршун кричит в нетерпенье весёлом.
 

<1918?>

 
Видел я во сне
Сумрачный вокзал.
В розовом огне
И буфет и зал.
 
 
Пусто всё вокруг,
Мы с тобой одни.
Воротились вдруг
Молодые дни.
 
 
На груди цветы,
На столе вино.
Отвернулась ты
И глядишь в окно.
 
 
С грохотом в окне
Катится гора.
Говоришь ты мне:
«Подали. Пора».
 

1918

 
В ресницах солнце забродило,
И создает из пустоты
Зрачков таинственная сила
Павлиньи краски и цветы.
 
 
Гляжу, прищурясь: их разливы
Лазурью радужно горят,
Они мои и мною живы,
Другие их не повторят.
 
 
Так я творю в цветах и птицах
Весну неповторимых дней,
Так бродит в божеских ресницах
Стоцветный луч души моей.
 

1918