Текст книги "Уроки Тамбы. Из дневника Эраста Фандорина за 1878 год"

Автор книги: Борис Акунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

31 июля
КОАН ВТОРОЙ

– Еще одна притча про Учителя Оосина, рассказанная четвертым Тамбой, – сказал сегодня Т. – Слушай и примеривайся, как будешь бить по татами. Вчера ты пробил только один слой. Видишь, я заменил циновку на новую?

Я сжал забинтованный кулак.

«Однажды к целителю явился Набэсима-но Кацумаса, правитель южного княжества Сага.

– Я к вам и за лечением, и за наставлением, сенсей, – сказал даймё, прищурясь единственным оком – второе было закрыто повязкой.

Смотреть с прищуром на священномудрого невежливо, и Оосин, не любивший плохих манер, нахмурился. Однако, выслушав князя, сердиться перестал.

Его светлость поведал, что недавно, во время штурма Симабарского замка, был ранен. Обернулся подбодрить воинов, и мушкетная пуля вошла ему в висок, а вышла из глазницы.

– Я окривел, – сказал господин Набэсима, – и хуже всего то, что я потерял левый глаз, который лучше видел. Правый мой глаз сильно близорук. Искусство правления, которому в свое время научил меня отец, основывается на умении разбираться в людях, а для этого нужно читать их лица. Я освоил эту науку, я мог видеть суть человека и понимал, что ему можно поручить, а что нельзя. Теперь же вместо лиц я вижу расплывчатые пятна. Я и ваш лик едва различаю – видите, как я щурюсь? Я явился к вас с двумя надеждами. Первая – что вы вернете мне остроту зрения. Вторая – что, если исцеление невозможно, вы научите меня править людьми, не видя их сути.

– Отправляйтесь в Сацуму, к голландским варварам, – сказал Оосин. – Варвары они во всем, что касается сэйсина, но они искусны в технических ухищрениях. Они сделают вашей светлости стеклянный кружок «мэганэ», и через него ваш глаз будет видеть ясно.

– Я обучался сокровенной науке, я «разбил стекло» еще в восемнадцатилетнем возрасте, – покачал головой князь. – Зачем же теперь, в пятьдесят лет, я снова буду смотреть на мир через очки? Какая же это ясность?

– Ну а если ты знаешь сокровенную науку, зачем ты ко мне пришел? – рассердился Оосин. Осердясь, он не соблюдал правила вежливости. – Выколи глаз».

С тех пор совет Оосина, выражение «выколи глаз», вошло во все наши трактаты. Что оно, по-твоему, означает? Отвечай – и бей по татами».

Ворочать мозгами и одновременно готовить удар трудно – одно мешает другому.

– Наверное, это значит «Отрешись от внешнего мира, если уж ты все равно плохо его видишь, и сосредоточься на внутреннем».

Мне показалось, что моя версия неплоха. И удар получился недурен – кулак ушел в солому до половины. Но пробить ее не пробил.

– Ты истолковал коан неверно, – сказал Т. – Правитель не может отрешиться от внешнего мира – тем самым он предал бы своих подданных. Оосин посоветовал гостю выколоть плохо видящий глаз, ибо чем видеть плохо, лучше никак не видеть. Лучше передоверить восприятие иным органам чувств – развить в себе слух, запах, осязание. История знает великих незрячих правителей, но не знает великих плоховидящих.

Приходи завтра.

1 августа
КОАН ТРЕТИЙ

– Коан, который тебе нужно разгадать сегодня, считается трудным, – предупредил меня Т. – Он называется «Сон Тамбы Четвертого». Это действительно видение, приснившееся дзёнину однажды ночью. Оно записано в нашем трактате и в течение ста лет толковалось по-разному, пока Тамба Седьмой не предложил версию, считающуюся канонической. Слушай, что рассказал ученикам дзёнин.

«Мне приснился град, обнесенный высокой стеной, из-за которой лучилось блаженное сияние. Мне очень захотелось туда проникнуть.

Я обошел вокруг стены. Там было четыре башни с воротами, и у каждого входа стоял страж, а над головой у него надпись.

Над первым стражем было начертано: «Подкупи меня, и я тебя впущу».

Над вторым: «Напугай меня, и я тебя впущу».

Над третьим: «Скажи заветное слово, и я тебя впущу».

Над четвертым: «Я впускаю всех».

Я сделал выбор и вошел.

– Какие же ворота вы выбрали? – спросили ученики.

– Третьи, – ответил дзёнин».

– А теперь скажи мне, что это был за град и почему Тамба выбрал третьи ворота. Потом бей.

– Сияющий град – это счастье, блаженство, что-нибудь в этом роде. Подобная аллегория существует и на Западе, – осторожно предположил я.

– Да, это счастливое блаженство души. Ученики, как и ты, сразу это поняли, – подтвердил Т., и я, ободренный, продолжил:

– Ну а ворота, открываемые заветным словом, Тамба Четвертый выбрал, потому что у вас всё не просто так, а непременно с таинственностью. В этом и сила «крадущихся» – они знают то, чего никто больше не знает.

И стукнул по треклятому татами не правой рукой, которая еще не зажила, а левой. Получилось так себе.

– Слабый удар и глупый ответ, – заявил Т. – Путь к счастью зависит от нравственности. Она или дает душе мир, и человек счастлив – или не дает, и человек несчастен. Эта притча о том, что существует четыре вида морали.

Самый низший сорт людей в своих поступках руководствуется принципом «что мне выгодно, то и нравственно». Получив выгоду лично для себя, такой человек уже счастлив. Купить его легко, и продаст себя он тоже задешево. Эта врата подлости.

Большинство живущих, однако, пользуется вторыми воротами: эти люди нравственны до тех пор, пока страх не заставляет их пренебречь моралью. Это врата слабости.

Третьи ворота, избранные Тамбой, – для людей, которые тверды в морали, но она распространяется только на своих. Как у нас, «крадущихся». На этом мы и стоим. Долг перед своими – самоотверженность, верность и благородство. Чужим же мы не должны ничего. Наши врата – врата силы.

Четвертые ворота открыты для всех, но мало кто решится в них войти. Они для бодхисатв, которые нравственны со всеми, не делая различия между своими и чужими. Это святые люди, но нам с ними не по Пути. Их врата – врата Доброты. Как ты знаешь, по нашему убеждению, они слишком узкие».

– Ничего себе, – уныло пробормотал я. – Вам понадобилось сто лет, чтобы разгадать эту шараду, а я должен был расщелкать ее за одну минуту?

Боюсь, мне никогда не подняться на вторую ступеньку.

2 августа
КОАН ЧЕТВЕРТЫЙ

– Поскольку ты никак не научишься дышать кожей, буду давать коаны с подсказкой, – объявил сегодня Т., и я обрадовался. Неудобно жить с двумя забинтованными руками. Тем более – лупить ими по жесткому татами.

«Когда Тамба Четвертый вошел в возраст почтенной старости (а времена делались всё спокойней, и до старости теперь стали доживать многие), вошел в большую моду кукольный театр Бунраку. В богатом городе Осака, где у «крадущихся» тогда находился главный су, «гнездо», было две труппы, соперничавшие между собой. Одной – она называлась Кику-дза, Театр Хризантем – руководил почтенный и добрый мастер Тораэмон, ставивший красивые пьесы про героев и влюбленных. Другой труппой – Театром Плакучих Ив – владел бесчестный и алчный Гондзаэмон, предпочитавший спектакли про ужасных злодеев и ужасные преступления. Горожане охотно ходили и туда, и сюда, ибо люди любят как умиляться, так и ужасаться.

Особенной популярностью у публики пользовались представления о нас, ниндзя, а поскольку Тамба Четвертый стяжал большую славу, пьесы про него шли в обоих театрах. У доброго Тораэмона – восхваляющие, у подлого Гондзаэмона – очерняющие. Дело в том, что у Тамбы был многолетний враг и конкурент, дзёнин соперничающего клана Кога. Он-то и заказывал пасквили. Говорили даже, что сам их и писал – очень уж ненавидел Тамбу.

Еженедельно, каждое нитиёби, Тамба Четвертый ходил смотреть кукольный спектакль про себя, иные по многу раз. Все знали имя таинственного дзёнина «крадущихся», но никто никогда не видел его лица, поэтому опасаться Тамбе было нечего.

Однажды ученики спросили:

– Господин, почему вы ходите только в Театр Плакучих Ив? Ведь пьесы, которые там идут, исполнены к вам ненависти?

– Потому что нитиёби – день отдыха, когда нужно делать себе приятное, – ответил Тамба.

– Но почему вам приятно смотреть про себя гадости? Мы все время говорим об этом между собой и не понимаем.

Дзёнин сказал:

– Старый Младенец.

– В смысле? – не понял я. – Какой еще младенец? При чем здесь младенец?

– Это и есть обещанная подсказка. Ну-ка, что означает сей коан?

– Старый младенец… – пробормотал я, совершенно обескураженный.

– Не головой, не головой. Кожей!

Тут я вспомнил, как мне удалось подняться на вторую ступень – отказавшись участвовать в навязанной игре.

– Катись к чертовой бабушке со своими загадками! – рявкнул я и в ярости ударил по циновке. Пробил перегородку по запястье, и все равно не насквозь.

– Бабушка черта тебе тут не поможет, – спокойно молвил сенсей. – А ярость мешает концентрации удара. Смысл же коана вот в чем. Если бы ты читал не только ваших Шекспира и Пушкина (да-да, я читал и того, и другого), а был по-настоящему образованным человеком, ты знал бы, что «Старым Младенцем» прозвали великого Лаоцзы. Одно из самых известных его изречений гласит: «Хвала из уст человека достойного и хула из уст негодяя одинаково приятны. И то, и другое подтверждают, что ты на правильном пути». Ученики Тамбы сразу поняли подсказку и спросили лишь:

– Если одинаковы приятны, почему же вы ходите только слушать хулу?

– Потому что Старый Младенец не совсем прав. Хула врага еще приятней. Добрый человек может похвалить тебя просто потому что он добрый, а если бесится враг – значит, ты сделал ему больно. Это очень, очень приятно. Я знаю, что живу на свете не зря».

Т. ведет себя со мной нечестно! Так я ему и сказал. Он лишь рассмеялся.

3 августа
КОАН ПЯТЫЙ

«Настало время Тамбе Четвертому назначить преемника. У нас всегда делают это заранее, чтобы смерть дзёнина не повредила Делу. Наши клиенты обычно даже не сразу узнают, что у «крадущихся» сменился предводитель.

Тамба вызвал к себе трех старших учеников, каждый из которых обладал опытом и знаниями, достаточными для исполнения высокого долга дзёнина.

– Я научил вас всему, что знал, – сказал Тамба Четвертый. – Вы внимательно меня слушали и усердно усваивали науку. Теперь говорите вы, а я послушаю. Хочу выяснить, кто из вас уловил в учении самое главное – то, что не было сказано. Кто даст правильный ответ, тот и станет моим преемником, а остальные будут во всем ему повиноваться.

Ученики молча поклонились.

– «Ради чего ты живешь?» – вот о чем я хочу спросить. Кто первый? Ты, Хэби? – спросил он сначала старшего по возрасту, как предписывает учтивость.

– Чтобы служить Клану, – не задумываясь ответил Хэби.

– Ступай, – сказал Тамба. – Тот, кто служит, не может быть дзёнином. Теперь ты, Самэ. Ради чего ты живешь?

Второй по старшинству ученик без колебаний молвил:

– Чтобы после вас во всем следовать вашим заветам и не опорочить вашу память.

– Зачем нужен дзёнин, который будет копировать своего предшественника? Ступай и ты.

Теперь остался только младший, тридцатилетний Унаги.

– Я хочу всегда быть самим собой – человеком по имени Унаги, – твердо сказал он. – Жизнь каждый день гнет меня и толкает, побуждает стать кем-то другим, но я не согнусь и не стану играть чужую роль. Даже вашу, учитель.

– Эх, – вздохнул Тамба. – Я так надеялся, что хоть ты ответишь правильно. Однако твой ответ не вполне безнадежен, поэтому я дам тебе подсказку.

И он показал третьему ученику желудь.

Тогда Унаги дал правильный ответ и по истечении времени стал Тамбой Пятым».

– Какого ответа ждал Тамба Четвертый и что означал желудь?

– Что человек должен быть крепок, как дуб, иначе жизнь сломает его, – предположил я.

– Это ты туп, как дуб! – рассердился сенсей. – Не бей сегодня по татами, все равно не пробьешь! Я тебе дал даже двойную подсказку. «Ответ не вполне безнадежен» – раз. Желудь – два. Что такое желудь?

– Ну как… Будущий дуб.

– Вот именно. Во-первых, будущий – то есть, может, еще и не станет – сгниет или будет сожран кабаном. А во-вторых, дуб. Не сосна, не осина, не клен. Желудь должен прожить свою жизнь так, чтобы стать собой – могучим пятисотлетним деревом. Унаги должен был сказать «Я хочу стать собой», а не «Я хочу быть собой». Что за заслуга, что за цель «быть собой»? Вот если ты поставил задачу стать тем, что в тебя заложено, осуществиться сполна – тогда ты живешь правильно. Понял, тупица? Приходи завтра.

Я не очень-то и расстроился. Пусть кулак немного подзаживет.

4 августа
КОАН ШЕСТОЙ

Сегодня было очень жарко. Перед уроком, как обычно, мы сидели полчаса неподвижно в позе дзадзэн, чтобы «открыть третий глаз», но надо мной вилась назойливая маленькая муха и не давала отключиться от земной суеты. Сенсею-то хоть бы что. Он не раскрыл век, даже когда настырная тварь пристроилась у него на лбу. Я думал, что он ее и не замечает. Но ошибся.

– Какой коан рассказать бы тебе сегодня? – сказал Т., когда мы встали перед чертовым соломенным щитом. – Да вот хоть бы про муху, которая выказывает к тебе такой интерес.

Это было правдой. Маленькая дрянь оставила дзёнина в покое и теперь жужжала исключительно надо мной. Я попробовал ее схватить, но мелкие мухи, как известно, очень проворны.

«Последние дни своей жизни Тамба Четвертый пробыл в параличе. Великого мастера, прошедшего через тысячу опасностей, свалил удар. Он лежал недвижно, не чувствуя тела, и мог только говорить – тихим голосом и еле ворочая языком.

– Как щедра ко мне карма, – сказал он ученикам в первый день недуга. – После долгой счастливой жизни она подарила мне изысканный конец. Я могу завершить свой путь в полном покое. Сегодня я буду вспоминать всё важное, приятное и интересное, случившееся со мной, завтра буду готовиться к переходу на следующий виток Риннэ, а послезавтра на рассвете, дождавшись, когда выглянет солнце, остановлю свое сердце. (Как ты знаешь, мы это умеем).

И вот провел он в блаженных размышлениях два дня. Наступила последняя ночь. Мастер собирался перейти в состояние светлой отрешенности, но над ним вилась муха, и светлая отрешенность никак не приходила.

Подле ложа дежурил монах из милосердного братства Дайгодзи, пользующего больных. Святой отец сначала напевал сутры, потом задремал.

В конце концов дзёнин позвал его.

– Эй, почтенный отче, проснись! Убей муху. Она мешает мне обрести просветление.

Монах пришел в ужас.

– Убить живое существо!? Если хочешь, я могу махать рукой, чтобы отгонять от тебя насекомое.

– Не будь болваном, – прохрипел Тамба Четвертый. – Как я достигну отрешенности, если ты будешь размахивать у меня перед носом своей пятерней?

– Как тебе угодно, сын мой, – поклонился кроткий монах и снова задремал.

А Тамба, скосив глаза на муху, усевшуюся у него на кончике носа, сказал себе: «Вот, я, убивший или обрекший на смерть сотни могущественных людей, не властен над мухой и умру под ее торжествующее жужжание. Какой бесценный урок преподал мне напоследок Всевышний!».

И приказал своему сердцу остановиться. И умер».

– Итак. Что за урок преподал Будда дзёнину напоследок?

Честно говоря, мне было не до коана. Я следил за треклятой мухой, которая мельтешила у меня перед глазами и все время отвратительно жужжала.

Она как раз села на соломенный мат, который мне предстояло пробить. И я ударил со всей возможной быстротой и точностью, чтобы раздавить гадину.

Мой кулак прошел насквозь, через все слои, и я оцарапал себе локоть.

– Молодец, – похвалил Т. – Но в чем урок Будды?

– В том, что муху надо бить, пока она сидит! – буркнул я, с трудом вытаскивая ободранную руку.

– …И пока ты можешь ее прибить, – одобрительно прибавил сенсей. – Хорошо. Стекло разбито. Завтра перейдем на третью ступень».

5 августа
ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

– Третья ступень называется «Утоньшить душу», – сказал Учитель. – Люди появляются на свет – за исключением очень немногих – с неотесанными, грубыми душами. Многие так потом и живут до смерти, их души остаются тупыми, как дубина. Но тот, кто правильно воспитан, натачивает свою душу до предельной остроты. Душа, достигшая идеальной тонкости, легко проникает через ячейки любой сети, в которую человека ловит карма. Для этого и существует поэзия: она помогает душе обрести тонкость.

– Я что же, буду сочинять стихи? – удивился я.

– Не сочинять – где тебе? Ты будешь их слушать. И раскрывать их истинный смысл. Если получится – значит, твоя душа уже достаточно тонка, чтобы мы могли считать ступень пройденной.

– Трехстишья, да? – спросил я, зная, что японские хокку иногда бывают труднопонятны для того, кто не знает обстоятельств их написания.

– Да, я буду читать тебе стихи, сочиненные Тамбой Седьмым. Он жил в эру Надежной Безопасности, когда Япония из-за долгой безмятежной жизни стала похожа на заросший кувшинками пруд. Работы у «крадущихся» было мало, а досуга много. Тогдашний дзёнин со скуки увлекся стихотворчеством и достиг вершин мастерства. Он написал много хокку и один танка. Его стихи изысканны, но человеку с толстой душой их значение не раскрыть. Готов?

– Готов-то я готов, – ответил я, – однако мне говорили, что всякий волен толковать смысл хокку и танка по-своему. Единого толкования никто не навязывает. Выдающееся стихотворение потому и выдающееся, что допускает много прочтений. Чем мое будет хуже любого другого?

– Потому я и привел тебя сюда, – сказал Т. (Сегодня мы занимались не во дворе, а в зале для тренировок). – Изложив свое толкование стихотворения, ты должен будешь взбежать вверх по стене, оттолкнуться ногой от потолка, перевернуться и приземлиться, сохранив равновесие. Если не получится – значит, твоя догадка неверна.

Стена была в добрых две сажени. Т. учил меня искусству кабэбасири, когда с разбега взбегаешь по вертикальной плоскости, но так высоко – никогда.

Я вздохнул, уже чувствуя, что на этой ступени застряну надолго.

– Слушай не умом – душой, – предупредил учитель.

И продекламировал такое стихотворение:

 
Подняться дымкой,
Чтобы проплыть облаком.
Жизнь – летний дождь.
 

– Растолкуй-ка, попробуй.

Я задумался, чего делать категорически не следовало.

Почему дождь именно летний – понятно, сказал я себе. Осенью в Японии прекрасная ясная погода, сезон дождей – в начале лета. Поскольку Тамба номер семь считается утонченным поэтом, тут наверняка какая-то сентиментальность. Даже самые свирепые японцы ее обожают.

– Смысл в том, что жизнь печальна, и любые мечты, воспаряющие к небу, заканчиваются слезами, – выдвинул я версию, на мой взгляд весьма тонкую.

Т. жестом предложил мне пробежаться по стене. Я пригнулся, взял хороший старт, оттолкнулся ногой, три раза мелко переступил и с грохотом сверзся вниз, ушиб колено.

– В комментариях к сборнику стихотворений Тамбы Седьмого про это хокку говорится: «Сенсей написал трехстишье, глядя, как от земли под лучами солнца поднимается пар, и представил себе цикличность бытия как путь водяных капель, от тепла превращающихся в пар, затем в облако, а потом проливающихся на землю дождем».

Черт, мысленно выругался я. Первый класс гимназии: «круговорот воды в природе».

И уныло побрел прочь.

Завтра буду умнее. То бишь одухотворенней.

6 августа
ВТОРОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

«С утра я упражнялся: разбегался и пробовал взбежать на стену консульства. В окно выглянул консул, встревоженно посмотрел, спросил, не отвезти ли меня к врачу. Маса дулся. Обижается, что я хожу на занятия к Т. без него. Честно говоря, мне просто не хочется выглядеть перед своим слугой безнадежным тупицей. Подозреваю, что Маса постиг бы философию «крадущихся» много быстрей.

Сенсей встретил меня у дверей зала. Показал на пол. Там были рассыпаны терновые колючки.

– Это чтоб ты быстрее разбегался. А теперь слушай хокку, сочиненное Тамбой Седьмым в первый день третьей луны 10 года эры Кёхо. Это стихотворение, как и вчерашнее, про жизнь.

 
«Жизнь – всего лишь сон,
Привидевшийся во сне», —
Говорят глупцы.
 

– Посмотрим, расколет ли этот орех твоя квадратная западная душа. Надеюсь, ты знаешь историю куртизанки, сочинившей перед казнью стихотворение об иллюзорности бытия – что оно не более, чем сон внутри сна. Только японка способна на такое. Почему же Тамба называет красивую сентенцию словами глупца?

– Во-первых, ничего особенно японского в этой идее нет, – язвительно ответил я. У американца Эдгара По есть точно такие же строки: «All that we see or seem is but a dream within a dream». Во-вторых… Я полагаю, что дзёнин, будучи мастером земных дел, с презрением относился к фантазерам, которые оправдывают свою никчемность, объявляя окружающий мир химерой.

– Ну-ну, – добродушно покивал Т. – Если такое толкование возможно, ты без труда достигнешь потолка.

Я разбежался огромными прыжками, чтоб поменьше колоться о тернии, но не рассчитал последний скачок и приложился коленом, грудью и лбом о стену.

Потряс головой, чтоб вытрясти из ушей звон. Услышал уютный голос сенсея.

– Ты совсем ничего не понял в этом хокку. Тамба Седьмой, конечно, не отрицает иллюзорности бытия. Никто еще не сумел доказать, что мир, который ты видишь, существует на самом деле, а не в твоем воображении. Смысл последней строчки в том, что лишь дурак придает какое-то значение тому, существует мир на самом деле или нет. Как будто это что-то меняет. Человек, живущий по твердым правилам, исполняет их не для внешнего мира и не для других людей, которые, возможно, ему привиделись. Он делает то, что он делает, ради верности самому себе. И с этой позиции никто никогда тебя сбить не может. Да и ощущения, переживаемые во сне, не менее остры, чем те, что мы испытываем наяву.

Иди. И завтра разбегись получше. Кто боится наступить на колючку, никогда не взлетит».