Текст книги "Черный легион"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

51

«Как же ты умудрилась не узнать Скорцени? Столько думать о встрече в тайной надежде на нее, – признайся себе, наконец, – примчаться в Берлин… чтобы в конце концов вот так опростоволоситься? «Куда вы меня везете?», «Унтерштурмфюрерами не любуются, ими командуют…», «Не бывали ли вы в секс-бункере?»… Кретинка в фельдфебельском мундире», – принялась безжалостно казнить себя Фройнштаг, как только Родль оставил ее новое пристанище.

Она прошлась по комнатам, осмотрела все закутки. То, что женская нога не ступала здесь как минимум месяца два, было очевидно. Открыв это немаловажное для себя обстоятельство, Лилия немножко успокоилась.

Правда, успокоение касалось лишь части ее страхов – очевидно, что Скорцени со своим адъютантом-водителем не так уж часто наведывается на свою «королевскую резиденцию» в обществе подобных «кретинок в фельдфебельских мундирах». Зато смущало другое: почему штурмбаннфюрер не вошел вместе с ней в квартиру? Обиделся? Если да – завтрашнего звонка его может и не последовать. А ей прикажут подыскать себе более уютное жилье, основательно забыв этот адрес.

«Но ведь и он не прав, – холодно оценивала ситуацию Фройнштаг. – Зачем понадобилось ставить меня в неравные условия? В то время, когда оба они присматривались ко мне как к будущему диверсанту, я, по своей глупости, смотрела на них то как на случайных попутчиков, то как на следящих за мной гестаповцев».

«Ответ вы назвали сами», – вспомнила Фройнштаг еще одну деталь из своего разговора с Родлем. – Это значит, что Скорцени каким-то образом узнал о моем стремлении попасть к нему в отдел, в группу. Каким-то образом… – улыбнулась своей догадке Лилия. – Ясно каким – донесли. Скорее всего, через гестапо. Что ж, может, это к лучшему. Иначе ты бы еще долго подбирала ключи к знакомству со Скорцени. И неизвестно, состоялось ли бы оно».

Фройнштаг уже выполняла задания службы безопасности в Италии, Югославии, Польше. Она видела себя таким же диверсантом, как «специалист по Африке» Виммер-Ламквет. Умела оставаться хладнокровной. Ей неплохо даются языки, пятью из которых владеет. Но… Если бы не это «но». До сих пор Лилия так толком и не смогла понять, почему ее вдруг перевели в лагерную охрану.

Ясное дело, ей преподнесли новое назначение как ответственное задание. Еще бы… Лагерь – это десять тысяч врагов рейха. У службы безопасности и там должны быть свои опытные люди. К тому же есть возможность познать характер врага, его язык. И все же Фройнштаг это не успокаивало. Ее авантюрная натура постоянно требовала риска, приключений, неожиданных, пусть даже опасных, перемен. Размеренное, скучное небытие концлагеря Лилию совершенно не привлекало. Хотя многие почитали за великое благо пересидеть хоть несколько военных недель в лагерной тиши.

Еще недавно Фройнштаг даже не догадывалась, что перемены наступят столь скоро. Повышение в звании, двухнедельный отпуск, встреча со Скорцени… Все это свалилось на нее, словно Божья благодать. А ведь так не бывает, сказала себе умудренная беспощадной жизнью Фройнштаг. Просто так, ни с того ни с сего, Божьи благодати на великих грешниц лагерных не снисходят.

«В любом случае тебе нечего расклеиваться», – окончательно попыталась прийти в себя Фройнштаг. Она была голодна, однако отправляться на поиски какой-либо пищи не торопилась. У нее еще есть время.

Ожил телефон. Звонок показался на удивление тихим и вкрадчивым. Лилия подняла трубку, выдержала проверочную паузу, приглашая собеседника засветиться первым. Но он упорно молчал.

– Слушаю вас.

Ответа не последовало.

«Проверяют, на месте ли, – спокойно восприняла старый телефонный трюк Лилия. – Может, Скорцени? Набрал номер, но не решился заговорить. Ты воспринимаешь ваше знакомство так, словно он успел влюбиться в тебя, – грустно улыбнулась Лилия, положив трубку на место. – Можешь успокоиться: до этого дело не дойдет. До постели – возможно, до любви – вряд ли. Так что смиритесь, унтерштурмфюрер Фройнштаг, Дитя Казармы, смиритесь».

Не раздеваясь, лишь скинув сапоги, она легла на диван и какое-то время молча, бездумно смотрела на завешанное тонким шелком окно. Ей чудились вышки, колючая проволока и колонны заключенных… Колонны, колонны… Созерцая все это внутренним взором, Лилия подумала о том, о чем обычно думала, глядя, как очередную партию истощенных узниц уводят к газовым камерам: «Господи, не я все это придумала, не мной, а тобой сотворен этот мир».

52

В этот раз Черчилль предложил полковнику О’Коннелу явиться с докладом к нему в кабинет. Полковник воспринял это как плохой признак. Ясно, что в своем кабинете премьер-министр и говорить с ним будет как высокопоставленное лицо. Но это эмоции. Их нельзя было принимать в расчет.

Ровно в шестнадцать О’Коннел стоял в приемной. Секретарь встретил его довольно холодно. Полковник сразу же почувствовал, что тот не был предупрежден о его визите.

– Извините, сэр, вы не значитесь среди лиц, которых господин премьер-министр имеет удовольствие принимать сегодня, – подтвердил его догадку этот привратный манекен-служака.

– Я так не думаю.

– Странно. Как я должен истолковать ваше заявление?

– Доложите господину Черчиллю, что прибыл Ирландец.

– Считаете, что этого окажется достаточно, сэр?

– От вас требуется только доложить.

Секретарь оглянулся на дверь кабинета. Он решался.

– Прошу прощения, сэр. Ирландец? Прикажете понимать это как фамилию?

– Я знал человека, фамилия которого Британец, – вежливо ответил О’Коннел. – Видимо, ему крупно не повезло в этой жизни.

– Он тоже был военным?

О’Коннел сочувственно улыбнулся: потрясающая логика общения.

– Так и будет доложено, сэр.

53

Черчилль сидел, навалившись грудью на стол и подперев сомкнутыми руками нос. Отчего тот казался еще более мясистым, а потому безмерным.

– Хотите сказать, полковник, что «сундук мертвеца» уже у них? – спокойно, не срывая с себя маски отрешенности, поинтересовался премьер-министр, глядя при этом не на стоящего перед ним полковника, а куда-то в сторону, скорее всего – в никуда.

– К сожалению, сэр. Тому есть подтверждение.

– Какое именно? – настороженно уставился он на полковника.

– Фотография, опубликованная немецкой газетой.

– Она при вас?

– Нет. Но я видел ее в нашем офисе, у генерала. Раздобыть ее – не составит особого труда.

– Так раздобудьте же, мистер О’Коннел, раздобудьте. Что вас останавливает?

«А ведь сейчас он смотрит на меня с тем же сочувствием, с каким я только что смотрел на его привратного манекена».

– Постараюсь.

– Ради любопытства: немцы знают о содержимом «сундука»? – Черчилль так и не предложил полковнику сесть. О’Коннел стоял перед ним навытяжку, словно провинившийся фельдфебель перед главнокомандующим.

– К сожалению, сэр. Вынужден признать.

– Об этом тоже сообщает германская пресса? – вновь поднял на него усталые глаза Черчилль. Но теперь в голосе его зазвучала уже не покровительственная великосветская ирония, а суровая тревога, откровенно приправленная обычным человеческим страхом.

– Косвенно. Указывалось, что приблизительно в течение десяти-двенадцати часов чемодан находился в руках офицеров СД. Он не поместился в самолете, который эвакуировал Муссолини с вершины горы Абруццо. Самолет был двухместный. Летело трое: пилот, Муссолини и Скорцени. Садясь в кабину, Муссолини пытался втащить и свой чемодан.

– Но ему этого не позволили, – отрешенно кивал Черчилль. – Для такого чемодана места в самолете не нашлось бы даже в том случае, если бы они втроем летели на огромной военно-транспортной машине.

– Уверен, что там, на Абруццо, они еще не подозревали, что в «сундуке мертвеца», как вы изволили выразиться, содержится нечто очень важное. Немцам и в голову не пришло, что, арестовав дуче, тайная полиция не изучила содержимое его сундука и не изъяла все, что может представлять хоть какой-то интерес.

– Вам бы такое могло прийти в голову?

– С трудом.

– А теперь письма перефотографированы, – мрачно подвел итог этого обмена мнениями Черчилль.

– Несомненно.

Премьер взглянул на него осуждающе. С какой легкостью (с каким легкомыслием!) полковник от контрразведки согласился с этим! И не похоже, чтобы ощущал какое-то угрызение профессиональной совести.

– Тем не менее до сих пор немцы не раскрыли сути этих писем. Точнее, не осознали их важности.

– Или попросту не спешат обнародовать их.

– Как думаете, почему?

– Ответ, сэр, ясен вам так же, как и мне. Пока продолжается война, СД раскрывать карты не станет. Это был бы выстрел вхолостую. Кто-то из политических деятелей неплохо отзывался о дуче, о фашизме? Ну и что? Сталин тоже не сразу признал в нем врага. Как и в Гитлере. Нет, сейчас это не вызовет нужного резонанса ни в Германии, ни за ее пределами. Особого, решающего резонанса, – уточнил О’Коннел. – Они приберегут письма. Чтобы потом превратить их в предмет торга.

– Откровенно, – недобро сверкнул взглядом Черчилль. И полковник понял, что переступил ту черту, переступать которую не имело смысла.

54

Вначале все это показалось Фройнштаг кошмарным сном, обычным предутренним сексуальным бредом. Но вот остатки сна начали развеиваться, и Лилия все явственнее осознавала, что и эта рука, безжалостно терзающая ее грудь; и впивающиеся в шею – с такой яростью, словно кто-то хотел разорвать ее сонную артерию и жадно припасть к ней, будто к роднику, – губы; и эта сладостная боль, неожиданно пронзившая все ее естество и постепенно возбуждавшая поугасшую было за ночь страсть греховной плоти…

…Все это – на самом деле, все происходит наяву.

Уже окончательно смирившись с этим открытием, Лилия замерла, как бы сжалась вся в комочек, и, все еще не открывая глаз, долго, мучительно долго ждала, когда же овладевший ее телом мужчина насладится, устанет и оставит ее в покое. Ни отрешиться от страсти, которую ощущал, терзая ее, этот нераспознанный ею мужчина, ни просто – решительно и грубо отказаться от нее Лилия уже не могла. Такое было выше ее сил.

– Кто ты, гореть бы тебе в аду? – почти с нежностью спросила она, не открывая глаз, сквозь сомкнутые веки воспринимая предутренний сумрак комнаты и едва различимый овал лица мужчины, заросшего еще относительно мягкой, почти юношеской растительностью.

– Знать бы, кто я, – философски вздохнул тот, который только что нагло, не испросив соизволения, наслаждался ее плотью. Теперь пыл его заметно угас, хотя мужчина по-прежнему наваливался на нее всей тяжестью разгоряченного тела, все еще тщетно пытаясь возбудить себя и ее.

Эта жадность его выглядела бы похвальной, но Фройнштаг вдруг с ужасом вспомнила, что вечером, когда окончательно опьянела, с ней уже успело побывать как минимум трое мужчин. Вот именно, по меньшей мере трое. Она хоть и была пьяна, но не настолько, чтобы не осознавать этого, а проснувшись поутру – не вспомнить.

Лилия брезгливо уперлась ладонью в подбородок мужчины и отвела его в сторону.

– Может, ты все же представишься? Или считаешь, что, насилуя утром ничего не ведающую сонную женщину, это не обязательно?

– Гардер. Обер-лейтенант Гардер. Успокоилась?.. Будто тебе не все равно, кто сейчас с тобой, – дохнул ей в лицо винным перегаром.

– А мне никогда не все равно, кому я отдаюсь, – вновь уперлась ему в подбородок Лилия, но опоздала. Этих нескольких минут Гардеру оказалось достаточно, чтобы вновь возбудиться. Отбив ее руку, обер-лейтенант набросился на нее с такой страстью, словно между ними еще вообще ничего не было, словно, истосковавшись по ласке, он еще только-только дорывается до вожделенного женского тела.

Первым желанием Лилии было прекратить эту животную вакханалию, вырваться из объятий, а еще лучше – сбросить осатаневшего обер-лейтенанта с себя и с постели. Но вместо этого она вдруг спросила:

– Ты что, только что с фронта?

– В том-то и дело.

– С Восточного.

– Лучше бы с Западного.

– Ранен? В отпуске? – Фройнштаг почувствовала, что голова ее стала тяжелой, как чугунная чушка, а ноги и все туловище – ватными. «Сколько же ты выпила?»

– За храбрость. С повышением в чине. Не ранен, нет. Понимаю: это было бы неприятно… Мне повезло: руки-ноги пока при мне. Все остальное – тоже.

– Я это уже почувствовала, – рассудительно призналась Фройнштаг. Еще она почувствовала, что отдается сильному молодому мужчине, не ровне многим другим, с которыми пришлось делить постель. Но в этом предпочитала признаваться пока только себе.

– Вижу: ты устала, – великодушно снизошел до жалости Гардер. – Их тут было столько! Но ты уж потерпи. Я-то пробился к тебе только в первый раз. Другие вон…

– Что ты несешь?! – с отвращением прервала его Лилия. – Что значит: «в первый раз», «другие»? Эти «другие» были со мной по нескольку раз?

– Счастливая, – простодушно улыбнулся обер-лейте-нант. – Ничего не помнишь. И не надо. Извини, что заговорил об этом. С тобой хорошо. Ты себе этого не представляешь.

– Нет, ты все же договаривай.

– Мне с тобой хорошо. Думай только об этом.

– Лучше, чем было с русскими? – изменила тактику Фройнштаг.

– С украинками. Там, где я служил, были в основном украинки. Довольно красивые.

– Даже?

– И полнотелые. Почти как немки.

– «Почти как…» Ты знал многих? – Они не торопились. Им было хорошо, и они пытались продлить это наслаждение. К тому же Фройнштаг чувствовала себя вконец обессилевшей.

– На передовой у нас были другие развлечения. Неужели не понимаешь этого?

– Какие?

– «Ка-кие?..» – откровенно передразнил ее обер-лейтенант. – Смертоубийственные. Помолчи, теперь помолчи…

Лилия чувствовала, что страсть, охватившая ее партнера, постепенно передается и ей. Жаль, что это произошло с некоторым опозданием, и Фройнштаг пришлось несколько минут терзать обер-лейтенанта уже после того, как он растратил весь свой азарт. Но Лилия упорно не отпускала его, сжимая в объятиях, яростно обхватив ногами. И так продолжалось до тех пор, пока вдруг не настало то великое, райское облегчение, после которого любая женщина с полным основанием может считать себя по-настоящему счастливой и грешной.

55

Окончательно расслабившиеся, они легли рядышком и какое-то время лежали, прижавшись щекой к щеке. Было что-то по-детски наивное и нежное в такой близости. Возможно, впервые за много месяцев она наконец ощутила себя согретой, обласканной и защищенной.

Но длилось это недолго. Едва они окончательно затихли, из соседней комнаты начали доноситься приглушенные слова, вздохи, а потом ходуном заходила старая расшатанная кровать. Как только что ходила их. Фройнштаг и Гардер переглянулись и тихо, беззвучно, рассмеялись.

– Что, вдвоем? – услышала Лилия почти испуганный голос Анны. – Сразу двое? Что это вы придумали? Прекратите, я никогда не была с двоими сразу, – вяло сопротивлялась, скорее всего просто капризничала, ее подруга.

Однако Лилию это не встревожило. Она лежала уставшая и умиротворенная. Сейчас ей было совершенно безразлично, что там происходит в соседней комнате, за стенами этого дома, за 1раницами города…

– О, ну что ты? Полегче. Я сказала: полегче, – уже почти кричала Анна, но потом крики затихли, и из ее комнаты вновь начали доноситься подбадривающее бормотание мужчин и призывные стоны женщины.

– С ума они там все посходили, – почувствовал себя неловко обер-лейтенант. – Не могут потише.

– Все, что происходило между нами, они ведь тоже слышали.

– Я ведь не осуждаю, а завидую.

– Не ври. Ты, никак, еще не разучился стесняться. Сколько тебе? Вроде бы не стар.

– Двадцать один.

– Всего-то? – искренне удивилась Лилия, вспомнив, что ей идет двадцать четвертый. – Жаль, если тебе не дадут дожить до двадцати двух.

– Хоть ты, хоть сейчас не каркай, – взмолился Гардер. – Почти то же самое слышал вчера от матери. За меня боится, а почти весь наш квартал уже в руинах.

– Молчу.

А за стеной все разгорались и разгорались страсти. Анна и те двое, что развлекались с ней, очевидно, совершенно забыли, что они в квартире не одни.

– Прекрасно устроились, саксонцы! – ворвался в их любовную идиллию чей-то пьяный возглас. Похоже, того, третьего, что только сейчас проснулся.

– Замолчи, ублюдок померанский.

«Сколько же их там? – со страхом и лукавой ухмылкой подумала Лилия. – Сколько их всего-то было?»

– Слушай, ты что, пришел позже всех? – тихо спросила она обер-лейтенанта.

– Наверное. Вы уж были готовенькие. Одни приходили, другие уходили.

Фройнштаг замялась, не зная, как спросить поделикатнее.

– Сколько же было мужчин? Ну, до тебя?

– С тобой?

– Да нет, вообще, в квартире?

– Кажется, я пришел девятым.

– Не может этого быть! За стол садились вчетвером. Я, Анна и двое санитаров из госпиталя, что неподалеку отсюда. Потом, кажется, еще подошли. Точно, двое мужчин. Двое, но не столько же. Господи, как болит голова, как она покаянно болит у меня.

Гардер пошарил у кровати и поднес к ее лицу бутылку с вином.

– Выпей, это поправимо. Пока мы живы, все поправимо.

– Философия окопника.

– По-моему, твоя подруга основательно восприняла ее. Тот, что пригласил меня сюда, называл ее проституткой. Я с этим не согласен: просто женщина любит жизнь и знает в ней толк.

– Не проститутка она – это точно, – согласилась Фройнштаг. – И даже не гулящая. У них тут небольшой круг людей из медперсонала, которые собираются вместе. Только и всего.

Лилия сделала несколько глотков, однако вкуса вина почти не почувствовала. Словно совершенно потеряла ощущение вкуса. Приподнявшись на локте, она вновь приложилась к горлышку, и только потом поднесла его к губам обер-лейтенанта.

– Мне кажется, что ты – моя жена.

– Жена вырвала бы это вино из рук, а я подношу его. Разницу чувствуешь?

– Выживу, сразу женюсь.

– Меня твои планы не интересуют, – жестоко охладила его Фройнштаг.

– Тогда не на тебе.

– Тем более. И, пожалуйста, заткнись.

– Напрасно.

– Это твоя порция. Живи, обер-лейтенант, наслаждайся жизнью. А мне пора подниматься.

– В такую рань? Куда? Еще немного полежи, пусть рассветет.

– Пей вино, люби женщин и считай, что все еще живешь, обер-лейтенант.

56

Приказ об организации покушения на «большую тройку» Скорцени получил еще в Северной Италии, в штабе обер-группенфюрера Карла Вольфа. Поэтому, вернувшись в Берлин, сразу же потребовал сосредоточить в его руках всю информацию, связанную с подготовкой к операции как СД, так и абвером, и в тот же день наладил связь с группой Майера и пггурмбаннфюрером СС Романом Гамотой, который должен был подготовить его прибытие в Тегеран.

Замысел, связанный с похищением папы римского и последующей ссылкой его в Авиньон, древнюю столицу опальных ватиканских императоров, как бы отошел на второй план. Скорцени понимал, что это лишь на время. Как только удастся операция «Большой прыжок», фюрер вновь потребует вернуться к делам Ватикана.

Однако, стараясь не выпускать из виду свои итальянские дела, он все же понимал: покушение на руководителей трех стран – задание особое. Скорцени давно предчувствовал, что настанет время, когда высшие интересы рейха заставят его прибегнуть к покушению на Черчилля и уж, конечно, на Сталина. Правда, не предполагал, что наступит оно столь быстро и неожиданно. Хотя момент выбран удачно. Конференция в Тегеране – идеальная возможность одним ударом посеять ужас в трех основных станах врага.

Вот только активная подготовка к операции продолжалась недолго. Через два дня, когда Скорцени казалось, что пора перебраться поближе к Тегерану, в его кабинет неожиданно ворвался адъютант Родль.

– Штурмбаннфюрер, к вам гауптштурмфюрер Ольдер, из отдела радиоперехвата.

– Ну и что? – устало спросил его Скорцени, в деталях изучавший в это время план той части Тегерана, где находились посольства Советского Союза и Великобритании.

– Пригласить?

– Его откровения касаются Италии?

– Хуже. Персов.

– Тогда какого черта тянете? Сюда его.

Приземистый, худощавый, со старчески изможденным лицом, Ольдер вполне мог бы сойти за недавнего узника Заксен-хаузена или любого другого концлагеря. В самом выражении физиономии гауптштурмфюрера было что-то страдальческое, взывающее к сдержанности и милосердию всякого, кто с ним общался.

От одного вида этого недочеловека в эсэсовской форме Скорцени воротило. И он сделал бы все возможное, чтобы давным-давно убрать Ольдера со своих глаз, если бы не знал, что в своем кругу гауптштурмфюрер считается одним из лучших специалистов по радиоаппаратуре, овладевшим к тому же почти виртуозным мастерством радиоперехвата. Утверждали, что этот человек, по-монашески умевший на сутки приковывать себя к рации, обладал каким-то особым чутьем на эфир, позволявшим ему «вылавливать» самые осторожные и засекреченные вражеские рации.

– Чем утешите, гауптштурмфюрер?

– Только что расшифровали текст двух радиоперехватов, последний из которых осуществлен четыре часа назад.

– Четыре часа, гауптштурмфюрер. За это время выигрывают сражение или теряют короны. Нередко вместе с головой.

– Я знаю, – невозмутимо согласился Ольдер. – Некоторые расшифровки требуют до шести суток. Шифруют их ведь тоже мастера своего дела.

– Ясно, ясно, – недовольно поморщился Скорцени. – Что вы там выудили? Кому-то не терпится сообщить приятные новости друзьям в Тегеране?

– В Швейцарии.

– Опять?

– И мне не хотелось бы комментировать то, что вы сейчас прочтете. Кое-какие соображения, касающиеся местонахождения радистов, – в окрестностях Цюриха и в Берлине, – я изложил письменно.

– В самом Берлине?

– Почти рядом с нами, – бесстрашно подтвердил Ольдер. Чеканным шагом приблизился к столу Скорцени и положил на него папочку, га которой торчали уголки листов белой бумаги.

– Если я понадоблюсь…

– То будете ждать вызова в моей приемной, – отрубил Скорцени.

– Если только понадоблюсь, – стоял на своем Ольдер.

Он знал, что говорил. Уже через минуту Скорцени – как только он понял, какая информация легла ему на стол, – было не до какого-то там гауптштурмфюрера из отдела радиоперехвата.

Штурмбаннфюрер был потрясен. Источник га Берлина нагло сообщал агенту в Швейцарии именно о том, что СД готовит покушение на «большую тройку». Причем сообщал со всеми возможными подробностями, указывая, что главным исполнителем акции назначен он, Отто Скорцени. Еще несколько деталей, выловленных в текстах двух сеансов радиосвязи иностранных агентов, свидетельствовали: засевший в Берлине агент имеет доступ к самой секретной информации. Сведения, которые даже самим Скорцени воспринимались как особо секретные, этому источнику были известны до мельчайших подробностей.

– Кому же тогда доверять в этом государстве?! – грохнул Скорцени кулаком по столу так, что, казалось, верхняя доска должна была расколоться вместе с кистью. – Существует в рейхе что-нибудь такое, что можно было бы хоть на какое-то время держать в секрете?

Он поднялся и ринулся к двери. Ринулся в такой ярости, словно намерен был пристрелить каждого, кто окажется в приемной. Ибо любой человек, находящийся там, уже должен быть расстрелян. Только так нужно поступать в стране, где тайна самого высокого руководства через сутки становится предметом язвительных ухмылок каких-то вшивых агентиков, рассаженных врагом по нейтральным странам.

Остановило Скорцени лишь осознание того, что каждое слово, которое он в гневе молвит своему адъютанту или гауптштурмфюреру Ольдеру, как и сам факт того, что ему известно о донесении берлинского источника, – сразу же станет темой следующего сообщения в Швейцарию.