Текст книги "Река убиенных"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

18

Бригадефюрер подъехал к ресторану в то время, когда там уже стояли машины Канариса и Мюллера. Он взглянул на часы: до назначенного адмиралом времени встречи оставалось почти пять минут. Судя по всему, Гейдрих стоически утверждал германскую гиперпунктуальность, которую Шелленберг всегда считал слишком преувеличенной.

Входить в ресторан бригадефюрер не торопился. Неспешной походкой бездельника он прошелся до конца квартала и, постояв на перекрестке, понаблюдал за такой же неспешной и немноголюдной жизнью улиц. Все вокруг выглядело обыденно, буднично. Шелленберг понимал, что любая попытка хоть как-то подготовить город к фронтовым условиям немедленно была бы замечена иностранной агентурой, журналистами. И представителями полпредств. А фюрер хотел нанести удар совершенно внезапно, насколько это позволяла приграничная обстановка. И все же развязывать масштабную войну, в которой уже менее чем через сутки окажутся втянутыми большие части Европы и Азии, и ничего не предпринимать для подготовки столицы к противовоздушной и прочей обороны и вообще к военной жизни…

Солнце уж медленно выползало из-за шпиля ближайшей кирхи, однако откуда-то, со стороны Шпрее, а возможно, и с самой Балтики, накатывались клубы полудымки-полутумана, превращая город в мирную, в еще не до конца проснувшуюся обитель.

В эти минуты Шелленберг чувствовал себя Нероном, который знал, что менее чем через сутки не только этот город, но и вся страна заполыхает. И что факел уже зажжен.

Ровно в десять все были в сборе. Когда Канарис произнес: «Господа, прошу к столу», Мюллер мрачно изрек:

– Все заговорщики в сборе.

Канарис попытался не реагировать на это колкое замечание, однако это ему не удалось. Шелленберг заметил, как на мгновение взметнулись вверх его брови и как осуждающе взглянул он на обер-гестаповца рейха.

– Мы принадлежим к тем государственным людям, – сказал адмирал, – которым время от времени следует собираться за дружеским столом, чтобы сверить часы.

Адмирал выждал, пока кельнер принесет им бутылку «Бордо», салаты и жареную телятину, и произнес тост за Великую Германию, после которого, по примеру самого Канариса, они выпили молча и стоя. И только после салата, ни на кого конкретно не глядя, а уставившись в некую точку в стене между головами Гейдриха и Мюллера, руководитель абвера заговорил:

– Как вы уже поняли, меня очень беспокоит предстоящая русская кампания.

Гейдрих и Шелленберг молча кивнули, соглашаясь с тем, что предстоящая большая война, ее исход и военно-политические последствия волнуют теперь всех. В своем духе отреагировал только Мюллер.

– Надеюсь, вы не собираетесь отменять ее, адмирал?

– Я – нет, но лишь потому, что это не в моей власти, – со всей возможной суровостью парировал Канарис.

– И не в нашей, – невозмутимо напомнил Мюллер.

И Шелленберг понял, что он не ошибся: адмирал действительно созвал их сюда, чтобы использовать последнюю возможность избавления Мюллера и Гейдриха от излишнего оптимизма по поводу быстротечности русской кампании. Тем более что это уже была не первая его попытка. Но если раньше полемика по поводу целесообразности «наполеоновского марша на Москву» была всего лишь данью общим философским рассуждениям, то теперь все они стояли у адовых ворот России. А значит, следовало решать и решаться.

– Я уверен, – продолжил свою мысль адмирал, – что, прежде чем принять окончательное решение и отдать приказ войскам, фюрер созовет нас с вами, тех людей, от которых зависит военная и политическая разведка и контрразведка. Я знаю, что начальник Генерального штаба вермахта генерал Гальдер сумел убедить фюрера, что русские войска будут повержены в течение шести недель. И мне страшно подумать, что произойдет с нашими войсками, если в своих расчетах по обеспечению армии и готовности Германии к войне Гитлер будет исходить именно из этих, совершенно нереальных планов и предположений. Гальдер, очевидно, запамятовал, что Россия заканчивается не Москвой, а побережьем Тихого океана. И что даже если бы у Советов не было ни одной боеспособной воинской части, кроме каких-нибудь жалких сил местной самообороны, то и тогда, учитывая размеры этой страны, не следовало бы планировать военную кампанию исходя из термина, предложенного нашими генштабистами. – Канарис уже явно входил в роль оратора. – Отвратительные дороги, колоссальные людские ресурсы, огромная территория, традиции русской партизанской войны, в которой они поднаторели во время своей последней, Гражданской, и которая, как вы помните, в свое время стала губительной для Бонапарта.

– А вы пытались излагать ход своих рассуждений фюреру? – как всегда простовато и безапелляционно пробубнил Мюллер, не позволяя шефу абвера втянуть всех присутствующих в полемику. – Почему бы не попытаться переубедить его?

– Спасибо, господин Мюллер, я воспользуюсь вашим советом. Но без вашей поддержки, друзья, мне это не удастся. Во время встречи с фюрером, которая конечно же произойдет накануне русской кампании, очень важна будет ваша позиция в этом вопросе.

«Господи, да ведь он еще даже не знает, что эта самая “кампания” начнется уже следующей ночью! – открыл для себя Шелленберг. – И только сие неведенье подтолкнуло его к самоубийственной мысли собрать нас здесь и попытаться осуждать планы фюрера». Он вспомнил, как неделю назад Канарис и Мюллер сцепились по проблеме, связанной с использованием в Польской кампании, а в будущем – и во время нападения на СССР – украинских националистических лидеров Бандеры и Мельника, а следовательно, и их украинское национально-освободительное движение. Если Канарис предлагал использовать украинское движение как союзное, которое при этом имеет право на долю власти в будущей оккупированной Украине, то Мюллер категорически возражал против такого подхода. «Гестаповский Мюллер» [16]16
  Для германца это звучит, как «гестаповский кузнец». – Примеч. автора.


[Закрыть] считал, что у Германии достаточно сил, чтобы решать польский, белорусский и русский вопросы без ориентации на уже существующие националистические движения и их лидеров, которые конечно же потребуют затем у фюрера права на всю полноту власти на своих этнических землях. Да к тому же будут втягивать германские вооруженные силы, и особенно силы безопасности, в свои межэтнические и политические конфликты.

Сам Шелленберг пытался держаться в стороне от этой полемики, понимая, что, как самый младший по возрасту и занимаемому положению, может оказаться в личных врагах и руководства абвера, и руководства гестапо. А не хотелось бы.

– Напрасно вы считаете, адмирал, что фюрер пребывает в стадии эйфории. Да, был период, когда он и в самом деле полагался только на расчеты генштабистов, – Гейдрих отпил немного вина и, по-наполеоновски скрестив руки на груди, воинственно осмотрел своих собеседников. – Но теперь, когда план кампании вот-вот начнет осуществляться, он пытается осмыслить всю ту глыбу проблем, которую она за собой повлечет. Сегодня утром мне позвонил Гиммлер.

– Так-так, – постучал кончиками пальцев по краю стола Мюллер. – Это уже, как говорят ваши, Шелленберг, неудавшиеся шпионы, «источник, заслуживающий доверия».

– Оставляю за собою право на ответный выпад, – желчно улыбнулся Шелленберг.

– Та встреча, на которую вы, адмирал, возлагаете столько надежд, уже произошла. Вчера. И называлась «обедом у фюрера». Не стоит скорбить по поводу того, что мы не оказались в числе приглашенных. В конце концов, каждый из нас помнит свое место. Для нас сейчас куда важнее знать, что во время обеда фюрер был задумчивым, сдержанным и предельно сосредоточенным. И не скрывал, что настроение это вызвано необходимостью выйти на берег Рубикона.

– Но он говорил что-либо по поводу того, что русскую кампанию следует перенести на более позднее время, а возможно, и на год? И что существуют данные разведслужб, в частности абвера, которые не позволяют нам относиться к этой кампании легкомысленно?

– Извините, адмирал, но в последнее время фюрер не очень-то и полагается на данные нашей разведки. Почему это произошло – тема другого разговора.

Все, кто был за столом, прекрасно понимали, что прежде всего Гейдрих имел в виду ошибки Шестого управления, то есть вверенного ему управления политической разведки Главного управления имперской безопасности. Гейдрих лично занимался делами некоторых его сотрудников, а затем приказал Мюллеру и руководителю внутренней службы безопасности РСХА Штрекебаху провести основательную проверку и даже чистку его сотрудников. На двух из них даже заведены уголовные дела. Сути положения они, конечно, не изменили, Шестое управление требовало коренной перестройки организационной и агентурной деятельности. Но заниматься этим Гейдриху придется уже в условиях войны, что изначально осложняло его задачу.

– Так вот, – продолжил Гейдрих, так и не дождавшись сколько-нибудь внятной реакции шефа армейской разведки, – роль утешителя фюрера по праву взял на себя Борман, который сказал: «Я знаю, фюрер, какие напряженные у вас дни. Мне понятно, как вы волнуетесь. Но все мы понимаем, что успешное завершение русской кампании зависит только от вас. Бог избрал вас как свое орудие для решения судьбы всего мира. И, поверьте, никто лучше меня не знает, сколько в вас решимости выполнить эту миссию наилучшим образом. И так оно и будет. Мне известно, что вы до мельчайших подробностей изучили политическую и экономическую ситуацию в России, взвесили потенциальные возможности ее и наших союзников. Я очень внимательно ознакомился с вашим планом проведения русской кампании и нахожу, что в нем нет изъянов, которые бы заставляли поставить этот план под сомнение. Вы начали великое дело построения Великой Германии, и нет сомнения в том, что в очень скором будущем оно будет успешно завершено». Не могу ручаться за точность каждого слова, адмирал, но смысл его речи был именно таким.

– Борман… – морщась, недовольно проворчал Мюллер. – Если бы фюрер хоть на какую-то долю был так уверен в себе, как Борман уверен в своем фюрере…

– Вот-вот. Именно Борман очень часто мешает вести диалог с Гитлером, мешает вести беседу откровенно и по существу. – Канарис взглянул на Шелленберга, ища у него поддержки, однако бригадефюрер в это время предпочел внимательно рассматривать остаток телятины в своей тарелке. Но как только адмирал умолк, тотчас же поинтересовался:

– Ну, и как к его запрестольной речи отнесся фюрер?

– Очень сдержанно, – ответил Гейдрих. – В том смысле, что никакой уверенности в исходе кампании нет. И можно лишь надеяться, что в конце концов успех будет на нашей стороне.

– Да? – оживился Канарис. – Он так и сказал?!

– Могу изложить точнее. Он ответил, что никто не может быть абсолютно уверенным, что все учтено и взвешено. А посему приходится лишь надеяться и молиться, чтобы победителями в этой войне оказались германцы.

Канарис чуть было еще раз не воскликнул: «Да, именно так он и сказал?!», однако на сей раз что-то удержало его и от недоверия, и от непростительного восторга.

– Ну что ж, позиция фюрера заслуживает внимания, – задумчиво произнес адмирал. Если бы Гейдрих рассказал о звонке Гиммлера в самом начале их встречи, Канарис, очевидно, вообще воздержался бы от своей изобличительной речи.

– Как видите, адмирал, фюрер далеко не так беспечен и беззаботен, как некоторые из его военных советников.

На какое-то время за столом воцарилось напряженное молчание. Канарис прекрасно понимал, что его замысел не удался, ибо никто из этих людей в противостоянии фюреру поддерживать его не станет.

– И все же, как думаете, господа, – уныло спросил он, – когда фюрер намерен провести совещание с нашим участием?

– Уже после того, как наши войска подойдут к Минску и Киеву, – не стал церемониться с ним Мюллер.

– То есть боевые действия начнутся очень скоро?

Шелленбергу жалко было смотреть на шефа абвера. Он прекрасно понимал, чего стоило начальнику армейской разведки интересоваться у них, когда именно армия начнет свои боевые действия. Всем стало ясно: хотя фюрер еще и доверяет Канарису, иначе попросту убрал бы его с этого поста, тем не менее держит его на расстоянии и не рассматривает в качестве своего военного советника. А долго так продолжаться не может.

19

…Да-да, именно барон фон Штубер во время первой же встречи с ним в районе Ясс самым неожиданным образом вверг его в воспоминания, связанные с катастрофой дирижабля «Гинденбург», заявив, что буквально накануне войны с Советским Союзом Гитлер вдруг потребовал отчет о расследовании гибели этого супер-дирижабля.

– Как, разве это дело еще не закрыли?! – искренне удивился Гредер. – Я ведь в свое время лично возглавлял группу, которая занималась его расследованием. Возглавлял, правда, недолго.

– Поскольку лично отвечали за безопасность его полетов и даже чудом спаслись во время катастрофы. Впрочем, – смилостивился над ним Штубер, – об этом не будем.

– Однако в декабре 1938‑го фюрер…

– Совершенно верно: грохнул по столу и сказал, что этой катастрофой мы опозорились на весь воздухоплавательный мир, а расследованием – рассмешили всю полицию Европы.

– Не перевирайте, Штубер, фюрер такого не говорил! – побагровел штандартенфюрер. – Не создавайте ненужных легенд и слухов, особенно когда речь идет о воле и словах фюрера.

– Согласен, я слегка утрирую. Но лишь в том, что касается словесного, а не душевного возмущения фюрера. Извините, штандартенфюрер, что речь идет о группе СД, которую возглавляли лично вы… Но ведь каждому понятно, что вы лишь возглавляли общее руководство, а самим расследованием занимался следователь гестапо штурмбаннфюрер Ютгер и трое его помощников. Кроме того, Геринг подключал своих людей и агентов абвера в США.

– Все это мне известно, – еще более нервно отреагировал Гредер. Разговор происходил в кабинете штандартенфюрера, в присутствии начальника отдела абвера при группе армий «Центр» генерал-майора Роттена, который хотя и молчал, но по его реакции нетрудно было догадаться, что разговор его явно заинтересовал.

Они все трое ждали звонка из штаба группы «Центр», который должен был внести ясность в вопрос о действии полка «Бранденбург» после вступления германских войск на территорию Украины, а также о взаимодействии при этом абвера и СД.

– Как известно и то, что к этому делу был подключен американский резидент абвера на Западном побережье США некий Янке, который затем стал экспертом по разведке и шпионажу у заместителя фюрера Рудольфа Гесса.

– Вы считаете, – взъярился Гредер, – что подключение к операции этого «китайского гробовщика» Янке [17]17
  Янке – реальная историческая личность. В США прибыл как эмигрант еще перед Первой мировой. Служил в пограничной полиции иммиграционной службы США. Уйдя в отставку, занялся уникальным бизнесом – изготовлением цинковых контейнеров, в которых китайские эмигранты переправляли в Китай гробы с умершими родственниками. Стал очень богатым человеком и завоевал большой авторитет в эмигрантской, особенно китайской, среде. В течение многих лет был одним из руководителей германской секретной службы в США. Перед Второй мировой был экспертом по разведке и шпионажу в ведомстве Рудольфа Гесса, одним из его помощников и консультантов.


[Закрыть]каким-то образом помогло комиссии? Или хотя бы потенциально способно было помочь?

– Занятие, которое он себе избрал, может быть, не самое уважаемое в этом мире, – возразил генерал Роттен. – Но, во-первых, оно долгое время служило ему надежным прикрытием, а во-вторых, он – из тех немногих агентов абвера, которые не только не выклянчивали у Берлина все новые и новые суммы денег, но и сами способны были содержать как минимум половину германской агентуры в США.

– И что плохого в том, что он, Янке, так старательно заботился о похоронах китайцев? – иронически заметил Штубер. – Правда, если бы с таким же успехом он заботился о том, чтобы «красных» китайцев становилось как можно меньше, тогда это могло бы навести на более основательные размышления. Тем не менее известно, что именно благодаря Янке и его агентуре удалось отработать несколько вариантов версий, которые, после тщательной проработки, отпали сами собой.

Гредер недовольно покряхтел, ему явно не нравилось, что Штубер затеял разговор о гибели «Гинденбурга», но в то же время стремился понять, почему фюрер решил возобновить расследование. Именно поэтому, выждав несколько мгновений, во время которых взоры всей троицы были примиряюще обращены на телефонный аппарат, Гредер все же вынужден был вернуться к этой в высшей степени неприятной для него теме. Потому что завтра Штубер мог исчезнуть где-то на бескрайних просторах украинского Подолья, причем исчезнуть навсегда, и тогда ему, Гредеру, придется искать объяснения через другие источники, пока что ему неведомые. А делать это, находясь здесь, в Бессарабии, причем не привлекая особого внимания к своему интересу, было сложно и даже рискованно.

– Так все же, господин барон, вам известны мотивы, побудившие фюрера вернуться к проблеме гибели дирижабля, при том, что в свое время он решил это дело закрыть.

– Видите ли, осталась неотвергнутой главная и наиболее неприятная для фюрера и Геринга версия – что якобы дирижабль «Гинденбург» был заминирован то ли абвером, то ли СД еще в Германии и взрывчатка была оснащена часовым механизмом. Расчет якобы был на то…

– Что за бред?! – возмутился Гредер, однако, не обращая внимания на его реакцию, Штубер продолжал:

– Так вот, наши секретные службы якобы рассчитывали, что этот гигант взорвется только тогда, когда окажется заякоренным на американской авиабазе Лейкхерст, и уже под охраной американских контрразведчиков и полицейских. Таким образом, нам, дескать, удалось бы и разнести половину американской авиабазы, и обвинить американцев, точнее, американских коммунистов, в террористической акции по отношению к «Гинденбургу».

– Но такие операции не совершаются без согласия высшего командования и высшего руководства страны! – вновь вспыхнул Гредер, понимая, что разговор принимает для него очень неприятный оборот. В конце концов, именно он отвечал за безопасность супер-дирижабля. И получается, что не без его ведома кто-то заминировал «Гинденбурга».

– Вот фюрер и хотел бы убедиться, что в стране не нашлось человека, который бы рискнул совершить подобный акт террористического безумия без его, фюрера, личного согласия. Понимаете, штандартенфюрер, он просто жаждет, чтобы его в этом убедили. Он хочет быть уверен, что такого не было и быть не могло. Но пока сомнения остаются. А ведь сейчас уже речь идет не столько о престиже Германии и ее дирижаблестроителей, сколько о верности фюреру, об управляемости наших спецслужб и их подконтрольности.

– Кроме того, – вновь вмешался в разговор генерал-майор от абвера Роттен, подтверждая тем самым, что знает об этом деле значительно больше, нежели можно судить по его внешне безучастному молчанию, – не следует забывать об уязвленном самолюбии генерального конструктора «Гинденбурга» Гуго Экнера, который, если бы не трагическая гибель его супер-дирижабля, сейчас был бы ведущим и непревзойденным дирижаблестроителем мира. И, вполне возможно, стоял бы во главе гигантского дирижаблестроительного концерна. Тем более что стало известно: пытаясь обезопасить Москву от налета нашей авиации, русские принялись активно использовать дирижабли, заполняя ими значительную часть воздушного пространства, особенно в центре столицы. А ведь из-за досадной и совершенно необъяснимой гибели «Гинденбурга» Германия свернула производство [18]18
  Гитлер и Геринг рассматривали дирижабль «Гинденбург» в качестве флагмана германского воздушного флота. Но после его гибели свернули строительство еще двух подобных дирижаблей. Их примеру последовала и Англия.


[Закрыть] еще нескольких подобных гигантов, которые могли бы сегодня успешно конкурировать с пассажирской и транспортной авиацией и даже с морским флотом.

– Но именно поэтому, – подался к нему через стол Гредер, – дирижабль «Гинденбург» был опасен для многих промышленников, связанных с традиционным самолетостроением. Кстати, замечу, что весьма скептически относился к нему и сам Геринг, не говоря уже о его ближайшем окружении…

– То есть, вы хотите сказать, – угрожающе понизил тон генерал Роттен, – что в гибели «Гинденбурга» могли быть заинтересованы люди из окружения Геринга? Потому что дирижаблестроение отвлекало те средства, которые должны были идти на развитие традиционной авиации и, в частности, бомбардировщиков?

– Вот этого я никогда не говорил! – резко отмахнулся от него Гредер. – А если нечто подобное и сказал, то не для того, чтобы навеять подозрение на Геринга и его людей, – понял свою оплошность штандартенфюрер. – Но есть факты, которые мы не можем игнорировать. И суть не в том, что развитие дирижаблей в корне могло изменить отношение к развитию традиционного самолетостроения и в целом к обычной авиации. Конструктор «Гинденбурга» Гуго Экнер, которого я имею удовольствие знать лично, даже не скрывал своих амбициозных планов по отношению к переориентации наших авиасил, в том числе и военных.

– А надо было бы скрывать, – проворчал Штубер, но, перехватив испепеляющий взгляд Гредера, слегка склонил голову, – прошу прощения, штандартенфюрер, но… законы секретности… Когда их нарушают, происходит то, что, собственно, и произошло 6 мая 1937 года на окраине Нью-Йорка, в аэропорту Лейкхерст, в присутствии американских журналистов, 248‑ми человек «причальной команды» и нескольких сотен зевак. Кстати, вы были тем офицером, который встретился с капитаном «Гинденбурга» Максом Пруссом, после того как его, со страшными ожогами, вынесли на носилках из останков пассажирской гондолы «Гинденбурга». Мне приходилось слышать несколько версий того, каковыми были его последние слова, прежде чем он скончался в госпитале.

– Я не знаю, каковыми были его последние слова, оберштурмфюрер, ибо после разговора со мной он еще какое-то время был жив. Знаю лишь то, что он успел сказать мне.

– Вот именно: ваша версия…

– Какая там, к черту, версия? Он был в ужасном состоянии и, похоже, так и не понял, что произошло с дирижаблем. «Я не понимаю… Я не могу понять… Я не знаю, почему это случилось… Такого просто не могло произойти…» – вот все, что повторял бедняга в те минуты, когда ему уже следовало забыть о катастрофе и творить предсмертные молитвы. В конце концов, все мы прекрасно знали, что при всем великолепии этой махины у нее был страшный недостаток: все ее пятнадцать гигантских баллонов, благодаря которым она парила над Атлантикой, были заполнены водородом. Двести тысяч кубических метров крайне взрывоопасного газа – это, по существу, двести тысяч кубометров взрывчатки, способной сработать при попадании в нее хотя бы одной искорки. Теперь вы понимаете, что представляло собой это «чудо техники»?

– А что же тогда ее главный конструктор?

– Гуго Экнер? Ее «творец Гуго» знал это лучше всех остальных. Вот почему он настаивал, чтобы водород в баллонах дирижабля был заменен гелием. Тогда даже при прямом попадании зенитного снаряда взрывались бы один-два отсека-баллона из пятнадцати. А «Гинденбург» мог оставаться «на плаву» даже при шести искореженных отсеках! По крайней мере, так нас уверяли. В любом случае, он не падал бы на землю, как самолет, а спускался, планируя.

– Тогда почему же ваш этот… гм-гм?… – начал было Роттен.

– Экнер, – подсказал ему Штубер.

– Вот именно… не настоял, чтобы в отсеки был закачан гелий? Какого черта он согласился доверить свое детище водороду?

– Да потому, что единственное разведанное природное месторождение этого негорючего газа находится в США, в штате Техас. Единственное в мире, господа! Но по настоянию еврейского лобби и прочих германоненавистников конгресс США принял специальный закон, запрещающий продажу гелия Германии. Причем принял его именно в те дни, когда стало ясно, что в области дирижаблестроения мы обошли не только США, но и Англию, которая до тех пор, пока в воздух не поднялся красавец «Гинденбург», считалась ведущей страной мира в этой отрасли. Теперь-то вы понимаете, что врагов у Гуго Экнера и его красавца-дирижабля, названного неким баварским поэтом «Гордым ангелом», было предостаточно, причем по обе стороны Атлантики, не говоря уже о Ла-Манше. Конечно же я понимаю, что можно обвинять кого угодно: американские спецслужбы, английских диверсантов или наши диверсионные службы, которые якобы хотели обострить отношения между Германией и США, обвинив американских коммунистов в организации теракта, а американские спецслужбы и власти – в безответственном отношении к охране «Гинденбурга». Но все эти догадки нуждаются в доказательствах.

– А чем специалисты объясняют тот факт, что дирижабль взорвался преждевременно, до того как совершил посадку? Ведь пока он не приземлился, заложить в него «американскую» взрывчатку было невозможно. Ведь там наверняка был часовой механизм.

– Если допустить, что была сама взрывчатка, – смягчил вопрос генерала барон фон Штубер.

– Если исходить из этой версии, то план диверсантов не удался лишь потому, что из-за сильной грозы дирижабль прибыл в Лейкхерст с некоторым опозданием и часовой механизм сработал раньше времени. Но, во-первых, перед отлетом весь дирижабль был тщательнейшим образом обследован нашими саперами. Во-вторых, «Гинденбург» – слишком дорогое удовольствие для нас, германцев, чтобы можно было пожертвовать им во имя какой-то сомнительной провокации в отношении американских спецслужб. И потом, надо было видеть, как удрученно наблюдали за нашим полетом английские моряки с палуб своей военной эскадры, курсирующей у берегов Северо-Западной Африки! К тому же подобные дирижабли могли бы стать прекрасными ночными бомбардировщиками.

– С их тихоходностью? – усомнился генерал.

– И бесшумностью. Да-да, можете не сомневаться: не только транспортно-пассажирскими судами, но и судами-бомбардировщиками.

– Теперь уже известно, что один из секретных проектов англичан, – признался генерал-майор, – касался как раз производства эскадры дирижаблей-бомбардировщиков. Лично я в эффективности их сомневаюсь, но специалисты… По их мнению, такими же бомбардировщиками-штурмовиками могли бы стать и два дирижабля, которые уже были заложены на стапелях Германии. Заложены, обратите внимание, под успех «Гинденбурга». Но после гибели «Гордого ангела» и англичане закрыли свой проект, и мы отказались от строительства других судов. Закрылась строительная верфь дирижаблей и в Южной Африке.