Текст книги "Антология ужасов "Ужасы, том 3" (ЛП)"

Автор книги: Билли Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Я откинулся на кровать и положил голову на подушку. Сосредоточившись, я попытался вернуть те ощущения, которые испытывал в детстве. С тех пор я никогда не переживал ничего более реального, чем тот монстр, что обитал в моем шкафу, когда мне было десять.

Может, мои родители и все остальные все-таки были правы? Я по-прежнему был убежден, что нет. Я помнил его коварный смех в шкафу, волочащуюся по полу ногу, эти отвратительные острые зубы. В доме было тихо и жутко, но я предположил, что, кроме меня, никто не чувствует тех флюидов, что я чувствовал сейчас.

Я поднялся с кровати и вышел из комнаты – меня била дрожь, к горлу подступил комок. Я бросил последний взгляд на кухню и заметил на стене подставку с мясницкими ножами. Подумал о том, какой урон можно причинить этими штуками, и вышел на застекленную заднюю веранду, а затем спустился по ступенькам во двор.

Риелтор стоял ко мне спиной и копал яму в земле рядом с гаражом. Я пошел по дорожке к отдельно стоящему строению и присоединился к нему. На земле вдоль стены гаража виднелись пять маленьких белых крестиков – вроде как на клумбе возле ряда розовых кустов. На горизонтальной перекладине каждого креста были имя и дата. По порядку: «Джон, 1965»; «Патрик, 1975»; «Генри, 1985»; «Сидни, 1995»; «Эйдан, 2005».

– Что это такое? – спросил я в изумлении.

– Один из соседей предположил, что это могилки домашних питомцев хозяев дома, которые жили здесь на протяжении многих лет, – риелтор посмотрел в сторону заходящего солнца.

– Лично мне эти имена совсем не напоминают клички животных. Я жил здесь в 1965 году, и меня зовут Джон, но я, разумеется, не похоронен здесь, да и никаких питомцев у нас не было.

Риелтор улыбнулся и взял еще одну лопату земли с клумбы. Взглянув на часы, сказал:

– Я знаю только то, что мне сказали, но одно ясно точно: могилки – сомнительный "бонус" при продаже. Я хочу сделать здесь обычную цветочную клумбу, а не кладбище для зверушек.

– Как долго прожил здесь предыдущий владелец? – спросил я, когда солнце опустилось к самому горизонту, а тени веток легли на стену гаража.

– Насколько я знаю, он был здесь около десяти лет. Соседи говорят, что его маленький мальчик все время, пока жил в этом доме, мучился от жутких ночных кошмаров. А потом однажды, когда мальчик не отозвался на приглашение завтракать, они нашли то, что от него осталось, разбросанным по полу в его спальне. Полицейская экспертиза показала – его убило какое-то животное. Странная деталь: не было никаких следов проникновения, да и вид животного так и не установили. Владельцы были так потрясены, что съехали в тот же день и выставили дом на продажу на следующей неделе. Это было пять лет назад. Мы снизили цену до того, что отдаем дом практически даром, но покупателей нет.

Риелтор повернулся ко мне и сказал:

– Может, вы заинтересуетесь? Вы и ваши родители жили здесь раньше, и с вами ничего не случилось. Кстати, я сам какое-то время жил в этом доме, и у меня никогда не было здесь проблем.

Я отступил на шаг, обдумывая его последнюю фразу, и сказал:

– Сожалею, но после стольких плохих воспоминаний я не стал бы жить в этом доме, даже если бы вы подарили его мне и добавили сверху миллион долларов.

– Вы все еще думаете, что в вашем шкафу живет бугимен?

– Я не припоминаю, чтобы упоминал, что он живет именно в моем шкафу.

– Разве не все бугимены живут в шкафах?

Я неловко улыбнулся и сказал:

– Насколько я знаю, в некоторых странах они живут под кроватью.

В нескольких соседних кондоминиумах зажегся свет. Холодный ветер коснулся моего затылка, и сердце начало биться быстрее.

Оглянувшись на дом, я спросил:

– Почему один случай нападения дикого животного не дает продать дом за пять лет по такой бросовой цене?

– По-видимому, до этого были и другие смерти. Соломинкой, сломавшей спину верблюду, стала статья в «Александрия Газетт», где перечислили даты и имена детей, которые умирали здесь с момента постройки дома. После этой публикации дом не хочет покупать никто – ни за какие деньги.

– Очевидно, вам стоит сменить профессию. Вы никогда не продадите этот дом, если будете рассказывать потенциальным покупателям такие истории.

Риелтор, волоча левую ногу, проковылял к знаку «Продается», выдернул его из земли и прислонил к задней веранде – с дороги его не было видно.

– Я вовсе не риелтор, – сказал бугимен, скрытый темнотой. – Я сожрал его прошлой ночью, когда он пришел проветрить дом.

Я посмотрел на меняющий форму силуэт на фоне глубокого пурпурного неба и не мог понять, как мой бывший ночной сосед оказался снаружи своего шкафа – особенно до захода солнца. Это было еще одно правило бугименов, не упомянутое в энциклопедии, и еще одна вещь, о которой стоило беспокоиться, если мой план должен был осуществиться так, как задумано.

Над деревьями зловеще взошла половинка луны, зажглись два уличных фонаря – и я увидел, как лицо собеседника трансформируется во что-то нечеловеческое с длинными острыми зубами, а тело искажается в знакомую форму моего бывшего соседа по комнате.

Я отступил назад, поднялся по лестнице в дом, затем в свою старую комнату. Откинул простыни и лег в кровать – так же, как делал в десять лет. Ждать пришлось недолго: я услышал знакомый звук волочащейся по полу ноги, а затем глубокий хриплый голос произнес:

– Я ждал тебя, Джонни. Я знал, что ты вернешься, чтобы повидаться со мной.

– Мама! Папа! Бугимен пытается меня сожрать! – закричал я.

– На этот раз твоих родителей здесь нет, чтобы спасти тебя. Ты совсем один, и темнота так прекрасна, – прорычал бугимен.

Как по команде, родители Джона – им обоим было уже по шестьдесят пять лет – шагнули в его комнату и включили свет. Впервые они мельком увидели монстра, когда тот в смятении бросился обратно в свой шкаф.

– Мама! Папа! Теперь-то вы мне верите?

– Да, сынок. Мы видели его собственными глазами, – подтвердили родители в унисон.

– Прости, что не верили тебе все эти годы назад, – сказал отец, а затем спросил: – Ты все устроил?

– Да, папа. Теперь я законный владелец этого дома. Я купил его сегодня утром за тридцать тысяч долларов. Банк отдавал его как изъятое за долги имущество.

– Ну и рисковый ты парень, сынок. А если бы бугимена здесь не оказалось?

– В глубине души я знал, что он будет здесь. И я знал, что он придет сожрать меня, как и раньше – когда стемнеет.

Я увидел, как к дому подъехала пожарная машина – несколько местных пожарных.

Я оставил свет в моей комнате включенным, вышел наружу и попросил пожарных поджечь мой новый дом, как я и договаривался с ними заранее.

Мы с родителями сели в мою машину и уехали, а отблески огромного кострища на месте полыхающего старого дома разгоняли темноту подожгло ночи.

Сожжение дома навсегда закрыло дверь перед бугименом. Тридцать тысяч долларов – из всех денег, которые я когда-либо тратил, об этих я не пожалею никогда.

«Короткий путь через лес»

В баскетбольном матче назначили второй овертайм. Теперь единственным шансом Мейсона успеть к жене Линде в «Торо Локо» на маргариту к половине седьмого было срезать дорогу через лес. Это сэкономит около получаса. Если идти быстро, даже останется время на быстрый душ. Он попытался дозвониться Линде с мобильного, но она не ответила. Тогда оставил сообщение, что может опоздать.

До школы его подбросил Карлос, приятель из почтового отдела. К несчастью, Карлос не мог остаться, когда игра перешла в овертайм, но Мейсон даже не расстроился. Он не возражал против долгой прогулки домой. Сожжет больше калорий и все равно успеет в "Торо Локо" раньше Линды... по крайней мере, так было в планах, пока матч не перешел во второй овертайм.

Он нашел протоптанную тропинку, по которой много раз ходил подростком. Сейчас, когда у него самого уже были дети, это казалось очень давним воспоминанием. Мейсон прикинул: по короткой дороге до дома около мили.

В это время года темнеет рано. Облачный декабрьский день – ни звезд, ни луны – сделал лес куда более жутким, чем в те воскресные дни, когда они гуляли здесь с Линдой. Если он не ошибся и пошел по правильной тропе, то столики для пикника, где они прошлым летом возили детей, должны быть чуть правее.

Внезапно он услышал выстрел. Гул в ушах подсказывал: стреляли совсем рядом. Мысль о черной одежде, которая была на нем, заставила почувствовать себя крайне уязвимым в темноте. Даже при свете уличных фонарей пригорода, видневшихся за деревьями, он не мог разглядеть ни малейшего движения. Он сомневался, что кто-то мог заметить его, особенно в черном с головы до ног.

Он хотел крикнуть этому психопату, который, должно быть, незаконно охотится в жилом районе, но мысль о том, что за это полагались такие большие штрафы, заставила Мейсона подумать, что тут скорее всего что-то иное, чем охота. Услышав хруст ветки впереди, он нырнул за упавшее дерево. Что-то противное оказалось в листве, но он не посмел издать ни звука. Через несколько секунд он услышал приближающиеся голоса. В темноте различил двоих мужчин, стоявших примерно в пятнадцати футах перед ним. Один зажег сигарету. Пламя осветило его лицо.

Господи! – подумал Мейсон. – Я знаю этого человека. Это Том Салливан, бармен из «Клайда» в Саут-Ориндже. Мой сын ездит в школу с его сыном в одном автобусе.

Мейсону стало стыдно, что он так глупо нырнул в кучу листьев, но следующие слова двух мужчин прозвучали так же ясно, как колокол.

– Он мертв? – спросил некурящий.

– Точнехонько между глаз. Он даже не понял, что его убило, – холодно сказал Салливан.

– Как думаешь, кто-нибудь слышал выстрел?

– Кто знает? Может, кто и слышал, но в этом глухом лесу они вряд ли пойдут выяснить, откуда был звук. Подумают, что бабахнула выхлопная труба. В прошлые разы никто не приходил.

– Верно. Даже когда мы стреляли во второго мужика трижды, когда он попытался бежать – никто не пришел. А тело оставим здесь, как в прошлый раз?

– Конечно. Пусть животные пируют. Не хочу пачкать багажник. Давай затащим его за это старое бревно и закидаем листьями, как и прежних.

Мейсон дрожал от страха, боясь, что они найдут его, если подойдут ближе.

– Спорим, приехавшие на пикники найдут их следующим летом, – сказал некурящий.

– Сомневаюсь. К тому времени останутся одни кости.

Мейсон лежал как можно тише, не шевеля ни единым мускулом. Прямо под носом он чувствовал запах чего-то мертвого в куче листьев. В спешке, пытаясь укрыться, он плюхнулся прямо на нечто жуткое и пробил кулаком гниющую плоть какой-то мертвечины – разлагающуюся и воняющую до небес. Скорее всего, это было одно из тел, которые убийцы оставили здесь раньше.

– А ты не верил мне, когда я говорил, как просто будет обчищать выигравших в "Уинки" по пятницам вечером, – сказал Салливан. – Делов-то – шваркнул парализатором на парковке, и в фургон. С каждого можно срубить минимум по пять штук.

– Пока что легкие деньги. Не верится, что копы до сих пор не врубились.

– Главное – терпение. Мы никогда не трогаем завсегдатаев. Только тех, кого не знаем, кто приехал из другого города и сорвал куш, везунчиков.

– Пока они не окажутся на парковке, да, Том?

Когда Мейсон вспомнил, что у него в кармане штанов лежит мобильник, который может зазвонить в любую минуту, сердце заколотилось так сильно, что, казалось, мужчины его услышат. Линда вот-вот закажет свою первую маргариту и непременно позвонит узнать, все ли у него в порядке. Если она позвонит – его жизнь кончена. Он не мог рискнуть выключить телефон, потому что при выключении тот играл мелодию из «Космической одиссеи 2001 года». Прошло несколько секунд, мужчины ничего не говорили, но у Мейсона не хватило духу броситься наутек.

Он услышал, как они ругаются, возвращаясь и волоча по тропинке что-то тяжелое с противоположной стороны от его укрытия.

– Черт! Этот ублюдок весит целую тонну! – запыхавшись, крикнул Салливан. – Мы положили тех двоих по другую сторону бревна. Давай расширим кладбище и на этой стороне.

Они с трудом опустили тяжелую ношу на землю, набрали охапки листьев и накрыли свежий труп. Также наломали сухих веток с упавшего дерева и положили их сверху на листья, чтобы те не разлетелись.

– Пора по пивку. Я после такой работы совсем пересох, а деньги жгут дыру в кармане, – радостно сказал Салливан.

– Да уж, – пропыхтел в ответ некурящий.

Мейсон беззвучно вздохнул с облегчением, когда мужчины начали двигаться к тропинке, ведущей к столикам для пикника и их машине.

Внезапно лес озарился лучами двух ярчайших фонариков, и Мейсон услышал новый голос:

– Полиция! Руки вверх, чтобы мы их видели!

Салливан и другой мужчина замерли, направив фонарики в землю.

Двое полицейских приблизились, наставив револьверы на мужчин.

– Вы меня слышали? – снова заговорил тот же офицер. – Руки вверх, чтобы мы их видели, и никаких резких движений. Кто-нибудь из вас стрелял? Мы слышали выстрелы.

– Нет, сэр... то есть офицеры, – Салливан поднял руки и фонарик над головой. – Мы не стреляли. Мы безоружны.

– Это ваша машина припаркована у зоны пикников?

– Да, наша, – сказал Салливан, а его подельник тем временем тоже задрал вверх руки и фонарик.

И тут телефон Мейсона взорвался вступительным риффом классики Джимми Баффета – «Margaritaville». Четыре лица, два фонарика и полицейские пистолеты повернулись к музыке, доносившейся из-за упавшего дерева.

– Кто там? – окликнул первый полицейский.

Мейсон поднялся из кучи листьев, поднял руки над головой и сказал:

– Я – Мейсон Катц. Я нырнул в листву, когда услышал выстрел. Испугался, что стрелок примет меня за оленя и выстрелит еще раз.

Он выключил телефон как раз на той части, где Джимми Баффет порезал пятку о колечко от банки и поплелся домой.

Поняв, что этот отвлекающий момент – лучший шанс застать полицейских врасплох, Салливан потянулся за пистолетом и выстрелил в первого офицера. Второй офицер заметил резкое движение и в ту же секунду открыл по нему огонь.

В луче фонарика, упавшего на землю, Мейсон увидел, как часть головы старшего полицейского разлетелась в тот самый момент, когда тот выстрелил в подельника Салливана. А подельник одновременно метнул нож "Боуи" во второго офицера. Невероятно, но одним слитным движением все четверо рухнули на землю прямо у него на глазах. Фонарики откатились в листву.

Мейсон стоял в шоке, с брызгами крови на правой щеке и руке. После перестрелки все движение перед ним прекратилось. В ушах звенело, лес сделался мертвенно-тихим. В свете четырех фонариков, валявшихся на земле, Мейсон пытался разглядеть хоть какое-то движение, крик и ожидал выстрела в свою сторону. К его облегчению, все вокруг пребывало в состоянии сюрреалистического оцепенения.

Он поднял ближайший фонарик и направил его на двух убийц. У Салливана в груди зияли две пулевые раны, кровь лужицей собралась в листьях. Другой напомнил ему Циклопа – с большой дырой прямо посреди лба. Его открытые пустые глаза смотрели в уже звездное небо.

Мейсон стоял там, посреди кровавой бойни, счастливый, что остался жив. Он потянулся за телефоном, чтобы позвонить в 911, а потом Линде – но не нашел его. Он вернулся к тому месту, где выключил мобильник, и обыскивал жуткие листья, пока вонь не стала невыносимой. Тогда он направился к столикам для пикника в надежде связаться с кем-нибудь по радио в полицейской машине, которая, как он предположил, должна была стоять на соседней парковке.

Внезапно небо озарил яркий свет – такой ослепительный, что Мейсону показалось, будто его глаза пылают в глазницах. Он обнаружил, что парализован и не может пошевелиться. Его начало поднимать в воздух в замкнутом луче белого света. За несколько секунд он поднялся высоко над лесом. Городок Саут-Ориндж и окрестности становились все меньше и меньше. Вспышка – и из ниоткуда появился громадный круглый объект, зависнув над ним. Мейсон услышал жужжание и увидел, как в днище открывается отверстие. Он продолжал подниматься, пока не оказался полностью внутри корабля, и круглый проем под ним со свистом закрылся.

Оглядевшись внутри, Мейсон увидел сотни странных существ, явно не с Земли. Голова пошла кругом, когда несколько пришельцев вздернули его на каталку. Внезапный ментальный удар током – он потерял сознание.

* * *

Когда Мейсон пришел в себя, он обнаружил себя на операционном столе. Его руки, ноги и голова были соединены сотнями трубок с разными машинами, на которых мигали мониторы. Как ни странно, у него не было ни малейшего желания сопротивляться пришельцам. Его разум чувствовал себя выжатым, как лимон, а затем магическим образом наполнился информацией куда более захватывающей, чем все, что он узнал за всю жизнь на Земле. Его воля больше не принадлежала ему. Он должен был отвечать на каждый вопрос и выполнять каждую команду. Несмотря на это подавление, он ощущал спокойствие и не чувствовал страха.

* * *

На следующее утро Мейсон очнулся на окраине леса, рядом со своим жилым комплексом. Когда он зашагал к дому, заметил, что все его чувства стали гораздо острее, чем до похищения. Чувствуя себя бодрее, чем когда-либо, он осознавал, что перенес серьезные изменения в теле, которые пока были скрыты под черными толстовкой и штанами. В нижней части живота он нащупал два дополнительных отверстия – их раньше не было. Он также обнаружил, что если постараться, то может достать языком до земли. Он все еще не понимал, что означают эти изменения и что уготовано ему в будущем. Мейсон знал только одно: он жив, а четверо мужчин, которых он повстречал в лесу, мертвы. Ну, как говорится – и концы в воду. Что бы ни сделали с ним пришельцы и чего бы они от него ни ждали, он предпочитал быть живым. По крайней мере – пока.

Когда он открыл входную дверь своего дома, Линда заорала с дивана в гостиной:

– И какого хрена? Где это ты шлялся? Я прождала тебя три часа. Тебе повезло, что мужики в баре меня не поимели. Я была в стельку пьяна.

Мейсон вошел в гостиную, сел на двухместный диванчик напротив нее и ничего не сказал.

– Ну давай, колись, балбес. Ты что, нашел по дороге домой телку круче меня с гигантскими сиськами? Готова поспорить...

Словно удар молнии, язык Мейсона выстрелил изо рта, пересек разделявший их кофейный столик и влетел прямо в рот Линды, оборвав ее тираду. Ее глаза закатились, и она начала сосать.

– Знаешь, дорогая, – сказал Мейсон, пока длинный хвост с пальцевидными отростками на конце выскользнул из-за его спины и вцепился в молнию на джинсах Линды, стягивая ее вниз, – мне кажется, тебе очень понравятся эти дополнительные отверстия и отростки, которые ты сможешь выбрать после собственного преображения.

«Вы помните, я забыл»

Фрэнк Джеймс не мог привыкнуть к мысли, что на окнах нет решеток, когда вышел из такси перед домом, где жил маленьким мальчиком. Слеза скатилась по его щеке при виде обветшалой детской площадки сбоку от дома. Сиденье на одних из качелей оторвалось и болталось, касаясь земли.

Он совершал ужасные вещи, когда жил здесь. Настолько чудовищные для его возраста, что его адвокат заявил: он не отвечает за свои действия из-за умственной неполноценности. Фрэнк задавался вопросом, действительно ли его защитник верил в психиатрический диагноз, когда он вступил в сделку с признанием невменяемым и в итоге выиграл дело. Теперь, после двадцати лет реабилитации в санатории Рок-Фоллс, Совет по психиатрическому надзору признал его вменяемым и выпустил на свободу.

Он помнил обрывки воспоминаний о том, как маленьким мальчиком играл с детьми, жившими по соседству. Он помнил их имена и лица как будто это было вчера – а вместе с ними и проблески счастливых и не очень счастливых времен до того, как они исчезли.

Он помнил Барбару, которая приходила почти каждый день играть с ним, когда они учились в начальной школе Вудлон. Они каждый день встречались утром и вместе шли в школу. А потом в одно прекрасное утро понедельника она не встретила его на углу, и он никогда больше ее не видел. Он вспомнил доброго полицейского, который задавал ему вопросы – такие же, как спрашивают в телевизионных детективных шоу. Несколько недель спустя он видел объявления с Барбарой на телефонных столбах и деревьях. Под ее фотографией крупными буквами было написано: «Вознаграждение 10 000 долларов за информацию, которая поможет ее найти». Никто не получил награды, потому что никто так и не узнал, что случилось с Барбарой.

Он помнил Скиппера, который стал его следующим лучшим другом после Барбары. Они вместе собирали бейсбольные карточки. У Скиппера была очень редкая карточка Микки Мэнтла – такой не было ни у кого из других детей. Разозлился ли он, когда его ценная карточка пропала? Скиппер ударил его кулаком в живот и обвинил в краже. Это был последний раз, когда Скиппер пришел играть к нему домой. Как и Барбара, он вскоре исчез, и никто в округе больше его не видел.

Так много лиц, вплетенных в память из темного прошлого.

Ларри Донахью выставил руки вперед, блокируя его, когда они играли в касательный футбол^[1], и чуть не заставил Фрэнка прикусить язык. Ларри нашел это уморительным.

Джон Хаббл попал ему доджболом^[2]прямо в лицо и сломал нос. Он помнил, как Хаббл так и покатывался со смеху – не мог остановиться.

Шерил Пирсон обожала делать бумажных кукол, когда приходила играть. У нее был кукольный домик, в котором они играли часами. Он показал ей свой пенис, а она показала ему свою письку, но они никому об этом не рассказывали.

Столько пронзительных воспоминаний о тринадцати друзьях детства, которые исчезли, потому что он убил их. К счастью, лечение, которое он получил от врачей в Рок-Фоллс, эффективно стерло все воспоминания о пытках и хладнокровной смерти, которую он им причинил.

Когда полиция арестовала его, они сказали, что он указал им местонахождение своей секретной пещеры, где совершал развратные действия и закапывал тела.

Во время долгих допросов Фрэнк помнил, как проводил бесчисленные часы с детективами, отвечая на вопросы. Он знал, что речь шла о том, что он сделал с восемью телами, найденными в глубокой яме внутри пещеры. Он помнил пещеру и мог мысленно ее представить, но теперь, по прошествии времени после реабилитации, он не решался погружаться глубже в тот ужас, который столько времени пролежал в спячке.

Он жил с бабушкой в двухуровневом доме в самом конце улицы – с большой террасой на нижнем уровне на краю обрыва, с видом на океан. Он видел газетные вырезки о том, как заманил последних пятерых детей в рекреационную комнату на первом этаже и оглушил ломом до потери сознания. После долгих пыток до самой смерти, он расчленил их, сложил куски в прочные мусорные мешки и сбросил за подпорную стену террасы в океан.

Полиция также отметила, что ни один из других домов на его улице не имел вида на террасу и отвесный обрыв. Это было идеальное место для убийства. Волны, разбивающиеся о скалы, не позволяли властям обыскивать береговую линию, не разбив лодки о риф.

Фрэнк не знал, почему мусорные мешки никогда не всплывали, но он был слишком мал, чтобы беспокоиться о таких деталях. Он знал только, что ни разу не видел следов ни одного из них на пляже.

Иногда, когда ветер дул с океана, ему казалось, что он чувствует приторный запах. Возможно, он исходил от некоторых разлагающихся трупов, но Фрэнк так и не узнал, что именно вызывало этот запах. Может, один-два мешка порвались, зацепившись за острые скалы, но его бабушка никогда не упоминала о вони – и он тоже.

Фрэнк не мог поверить, что убил так много детей за столько лет и его ни разу не поймали и даже не заподозрили. Он предположил, что власти не могли представить кого-то столь юного в роли серийного убийцы. Их поиск всегда был сосредоточен на извращенцах с судимостью за растление детей и на тех, у кого было тюремное прошлое.

Детективы говорили, что он, вероятно, мог бы убить гораздо больше детей, если бы просто быстро выбрасывал тела в океан, а не продлевал им жизнь, пытая по нескольку дней. Во время допросов Фрэнк сообщил, что его бабушка была почти глухой, и, поскольку она была прикована к постели и инвалидному креслу на первом этаже, она никогда не спускалась вниз во время его серии убийств. Он также признался, что удалял детям языки и заклеивал рты скотчем, чтобы бабуля точно не могла слышать их крики.

Он не помнил этого, но детективы рассказали ему, что его последняя жертва, Сью Райдер, поняла, что умрет, если не сделает что-то решительное. Поэтому она сломала себе запястье, чтобы освободиться от пут, и выбежала через раздвижные двери на террасу, пока Фрэнк спал. Она добежала до соседнего дома, и соседи вызвали полицию.

Его забрали, когда ему было шестнадцать. В следующем месяце ему исполнится тридцать семь. После лоботомии, многочисленных электросудорожных терапий и сильных наркотических средств Фрэнк не проявлял никаких гомицидных наклонностей^[3]более десяти лет, и он был готов начать все сначала.

Его врачи и Совет были убеждены, что их программа реабилитации полностью излечила Фрэнка. Он больше не являлся тем хладнокровным убийцей, которым когда-то был. С другой стороны, исчерпывающие тесты показали, что он более склонен к робости с точки зрения мести, возмездия и насилия, чем средний человек. Он не проявлял ни малейших признаков гнева, независимо от того, какие разочарования встречались на его пути. По сути, он стал почти святым.

Его непреодолимая склонность часами пытать жертв сменилась коллекционированием марок. Его любовь слушать крики жертв о пощаде, которая когда-то была музыкой для его ушей, сменилась пристрастием к грязному кантри.

Когда Фрэнк подошел к ступеням крыльца дома, который унаследовал, он увидел огромного черного паука, ползущего по краю тротуара. Членистоногое замерло, уловив его движение. Фрэнк мог бы наступить на паука, но у него не было желания причинять боль ни одному живому существу. Его фетиши, его извращения, его жажда крови – все это осталось в забытом прошлом.

Фрэнк родился заново. Он обрел Иисуса и готов был отдать незнакомцу последнюю рубашку, если тот нуждался бы в этом. Фрэнк не мог дождаться встречи с соседями, чтобы показать им свою доброту и щедрость. Но был уже поздний вечер, и он решил начать все с чистого листа завтра утром. Он отпер входную дверь и шагнул внутрь.

Когда Фрэнк стоял в гостиной, его накрыло чувство дежа-вю. Он увидел пианино "Винтер" у дальней стены. Его бабушка так давно учила его играть «Чопстикс» и «Лунный свет».

Господь, должно быть, присматривал за ним, потому что его бабушка умерла и оставила ему свой дом всего за месяц до его планового выхода из психиатрической лечебницы.

Мебель в гостиной, если он правильно помнил, стояла точно на тех же местах, что и в тот день, когда его забрали власти. Просто цвета были уже другими.

Фрэнк зашел на кухню, сел за угловой стол и съел сэндвич с индейкой, который купил в гастрономе по дороге домой. После этого отправился в спальню. Хотел встать пораньше утром.

Мысленно готовясь стать полноправным, добропорядочным членом общества, он почувствовал укол тревоги, когда тень ветвей за окном шевельнулась на стене перед его кроватью. Ему казалось, что в восемь лет в его шкафу жил бугимен. Поэтому Фрэнк не стал разбирать вещи и не повесил одежду на плечики внутри шкафа. Он проверит шкаф на наличие бугимена завтра, после восхода солнца.

Лежа и пытаясь задремать, Фрэнк думал о том, что ему скоро понадобится найти работу. Денег, оставленных бабушкой, надолго не хватит. У него никогда не было работы до того, как его упекли в лечебницу. Репутация смутьяна бежала впереди него, и поэтому тогда никто не хотел его нанимать.

Съев миску хлопьев, Фрэнк вымыл посуду, убрал ее на место и вышел во двор. Трава отросла – косить и косить. В штакетнике не хватало одной планки. Бабушкин дом отчаянно нуждался в ремонте. Белый сайдинг уже давно не был белым. Водосточные желоба проржавели снизу, а средняя ступенька на крыльце сломалась. Соседи, наверное, только и судачили, какой у него убогий дом по сравнению с остальными на улице.

Единственное, что было хорошо в этой недвижимости, – вид на океан, но другие маленькие дома на улице мешали продать его за сколько-нибудь приличную сумму, несмотря на потрясающий пейзаж.

Фрэнк открыл калитку – та громко заскрипела – и перешел улицу к дому прямо напротив.

Постучал в дверь и стал ждать. Наконец пожилая женщина открыла дверь и прищурилась, глядя на него с ошарашенным видом.

– Если вы что-то продаете, мне ничего не нужно.

– Нет, мэм. Я ваш сосед, Фрэнк Джеймс, из дома напротив.

– Сосед? Милдред Пирс годами жила там одна, но она умерла несколько недель назад. Вы так быстро купили дом?

– Нет. Я ее внук. Я унаследовал дом и въехал вчера. Просто хотел представиться. С нетерпением жду встречи со всеми соседями и решил начать с вас.

Она некоторое время сверлила его взглядом, а затем смягчилась.

– Что ж, я миссис Дженкинс. Приятно познакомиться. Как вы сказали, вас зовут?

– Я – Фрэнк Джеймс.

– Знаете, я живу здесь через дорогу двадцать пять лет, и я не припоминаю, чтобы Милдред упоминала какого-либо другого внука, кроме...

Внезапно, как будто в ее голове вспыхнула лампочка, старуха взвизгнула так, словно только что ошпарила руку кипятком:

– Внук?! Но ты никак не можешь быть взрослой версией того мелкого говнюка, который пытал и убил мою драгоценную Барбару! Конечно нет, ты не мог бы быть настолько тупым или наглым, чтобы заявиться на мой порог после того, что ты с ней сделал.

Фрэнк попытался вспомнить, как выглядела мать Барбары двадцать пять лет назад, и в памяти всплыл образ привлекательной женщины с большими голубыми глазами. Он продолжал стоять, пытаясь подобрать слова, и наконец выдавил:

– Простите, миссис Дженкинс. Это было так давно. Я не помнил, что вы живете здесь.

– Тогда я здесь не жила, придурок. Я жила на Барбери-лейн. Ты хочешь сказать, что они выпустили тебя из дурки после того, как ты пытал и убил тринадцать детей в этом районе? И как эти кретины спят по ночам, зная, что такой, как ты, разгуливает по улице без смирительной рубашки?

– Тогда я был болен, но я прошел реабилитацию. Честное слово, я богобоязненный христианин. С тех пор как я обрел Иисуса, моя миссия – делать все возможное, чтобы помогать ближним. По словам моего Спасителя, мои грехи прощены.

– Что ж, поверь мне, я тебя не простила, и готова поспорить, что знаю еще двенадцать родителей в этом районе, которые не простили и не забыли, что ты сделал с их драгоценными детьми, извращенный психопат.

Она собрала во рту столько слюны, сколько могла, и плюнула ему в лицо отвратительной зеленой жижей – та скатилась с его носа на белую рубашку.

– Убирайся с моего участка и даже не приближайся, пока я не схватила ружье и не отправила тебя к праотцам. Я уверена, что такая бездушная тварь, как ты, будет гореть в аду вечно, что бы там тебе ни наговорил твой Иисус.