Текст книги "Бледный всадник"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Так или иначе, – отозвалась Энфлэд, – ты сделаешь все, что угодно, лишь бы заполучить желаемое. И ни перед чем не остановишься.

Воцарилось молчание. Через полуприкрытую дверь я видел падающие снежинки. Они трепетали в свете костра и таяли.

– Альфред – хороший человек, – нарушил Леофрик неловкую тишину.

– Он пытается быть хорошим, – сказала Энфлэд.

– Только пытается? – саркастически спросил я.

– Альфред вроде тебя. Он убьет, чтобы получить то, чего хочет, но между вами есть разница. У него имеется совесть.

– Ты имеешь в виду – он боится священников.

– Он боится Бога. И мы все должны бояться Бога. Потому что однажды мы все дадим Господу ответ.

– Только не я, – ответил я.

Энфлэд насмешливо улыбнулась, но Леофрик сменил тему разговора, сказав, что идет снег, а потом мы уснули.

Исеулт во сне вцепилась в меня; она скулила и вздрагивала, пока я лежал в полудреме, думая о ее словах, что мне предстоит возглавить могущественный отряд. Это пророчество казалось маловероятным, и я решил, что магическая сила оставила Исеулт вместе с девственностью. А потом я тоже уснул – и проснулся, когда мир стал белым. Веточки были усыпаны снегом, но он уже таял, и капли падали в мглистый рассвет.

Выйдя наружу, я нашел за дверью крошечного мертвого крапивника и испугался, что это дурное предзнаменование.

Леофрик тоже вышел из хижины и часто заморгал, глядя на восходящее солнце.

– Не спорь с Энфлэд, – сказал он.

– Я и не спорю.

– Ее миру пришел конец.

– Значит, мы должны его возродить.

– То есть ты не присоединишься к датчанам?

– Я сакс, – ответил я.

Леофрик, услышав это, неопределенно улыбнулся. Затем расстегнул штаны и помочился.

– А если бы твой друг Рагнар все еще был жив, ты, интересно, остался бы саксом? – спросил он, глядя на пар, поднимающийся над мочой.

– Он ведь мертв, так? – сурово проговорил я. – Его принесли в жертву честолюбивым планам Гутрума.

– Поэтому теперь ты сакс?

– Я сакс, – повторил я с уверенностью, которой не чувствовал, ибо не знал, что принесет мне будущее.

Да и откуда мы могли это знать? Не исключено, конечно, что Исеулт сказала правду, и Альфред даст мне силу, и я поведу вперед могущественный отряд, и получу красавицу, которая будет созданием золота, да вот только я начинал сомневаться в пророческом даре своей возлюбленной. Альфред, вполне вероятно, уже мертв, а его королевство, может быть, обречено, и все, что я знал в тот момент, – это что земля тянется к югу, к покрытому снегом хребту, и там кончается в странном, словно бы пустом блеске. Линия неба походила на край мира над хаосом жемчужного света.

– Будем и дальше двигаться на юг, – сказал я.

Ничего другого нам не оставалось, только идти навстречу этому блеску.

И мы пошли.

Двинулись по овечьей тропе к вершине хребта, а там я увидел, что холмы круто обрываются, уходя к обширным топям и к морю. Мы добрались до великого болота, а блеск, который я видел издали, оказался светом зимнего солнца, отражающимся на длинных озерах и извилистых ручьях.

– И что дальше? – спросил Леофрик.

У меня не было ответа на этот вопрос, поэтому мы сели под ветками согнутого ветрами тиса и уставились на невеселую картину, представлявшую собой мешанину из трясины, воды, травы и камыша. То было громадное болото, тянущееся в глубь материка от Сэфернского моря, и, чтобы достичь Дефнаскира, следовало или обойти топь, или попытаться через нее переправиться. Если бы мы двинулись в обход, то оказались бы на римской дороге, где были датчане. Однако если бы мы попытались пересечь болото, то неминуемо встретились бы с другой опасностью. Я слышал тысячи историй о людях, пропавших в этих топях. Говорили, что там водятся духи, которые показываются ночью путникам в виде мерцающих огней, что существуют тропинки, ведущие только к плывунам и топям, но все-таки на болоте стояли деревни, их обитатели ловили рыбу и угрей. Живущих на болоте людей надежно охраняли духи и внезапные половодья во время прилива, в мгновение ока затоплявшие дороги.

Теперь, когда последний снег стаял с зарослей камыша, болото представляло собой огромные пространства затопленной земли, все ручьи и пруды разбухли от зимних дождей, но, когда начнется прилив, оно будет напоминать настоящее море, испещренное островками.

Мы видели неподалеку один из таких островков. На этом клочке высокой земли стояли несколько хижин, и там, возможно, мы смогли бы найти еду и кров – если бы только сумели дотуда добраться. Мало-помалу мы могли бы пересечь и все болото, находя дорогу от островка к островку, но на это ушел бы не один день, а во время приливов нам пришлось бы искать убежище.

Я посмотрел на обширное пространство ледяной воды, почти черной под плывущими с моря свинцовыми облаками, и на душе у меня стало тяжело: ведь я не знал, куда и зачем мы идем и что нас ожидает в будущем.

Пока мы так сидели, стало еще холодней, а потом из темных облаков посыпался снег. Не то чтобы снегопад был очень сильным, однако я понял: мы должны поскорей найти укрытие.

Над ближайшей болотной деревней поднимался дымок, значит, там все еще жили в хибарках люди, которые наверняка нас накормят и приютят.

– Мы должны добраться вон до того островка, – сказал я, указывая вперед.

Но остальные смотрели на запад – туда, где с деревьев у подножия склона сорвалась стайка голубей. Птицы взмыли вверх и стали летать кругами.

– Там кто-то есть, – сказал Леофрик.

Мы подождали. Голуби расселись на деревьях выше на холме.

– Может, кабан? – предположил я.

– Голуби не улетают от кабанов, – возразил Леофрик. – Кабаны пугают их не больше, чем олени. Там люди.

Упоминание о кабанах и оленях навело меня на мысль: а что сталось с моими гончими, бросила ли их Милдрит? Я даже не сказал ей, что спрятал остатки добычи, которую мы захватили у побережья Уэльса. Я закопал золото и серебро в углу своего нового большого зала, но это было не самое удачное место для тайника: если в Окстон пришли датчане, они наверняка захотят порыться по углам большого зала, особенно если увидят, что земля там достаточно свежая.

Над нашими головами пролетела стайка уток. Снег пошел гуще, теперь было трудно разглядеть что-нибудь вдали.

– Священники, – сказал Леофрик.

На западе появились несколько людей, одетых в черные балахоны. Они вышли из-за деревьев и двинулись вдоль края болота, явно разыскивая тропу среди бездорожья, но к маленькой деревне на крошечном островке, похоже, не вело никакой хорошо видимой тропы, поэтому священники приблизились к нам, обогнув край холма. Один из них нес длинную палку, и даже на таком расстоянии я увидел, как блестит верхушка посоха. Скорее всего, то был посох епископа с тяжелым серебряным крестом. Трое других несли увесистые мешки.

– Как ты думаешь, у них там есть еда? – жалобно спросил Леофрик.

– Это священники, – свирепо ответил я. – Они скорее прихватили с собой серебро.

– Или книги, – предположила Энфлэд. – Священники любят книги.

– Но там может быть и еда, – сказал Леофрик, хотя и не очень уверенно.

Потом появилась группка из трех женщин и двух детей. На одной женщине был плотный плащ из серебристого меха, другая держала на руках ребенка помладше. Священники подождали их, а потом все вместе они пошли на восток, пока не оказались под нами, где обнаружили какую-то тропку, вьющуюся по болоту.

Пятеро священников повели женщин по этой тропке, в то время как шестой, очевидно самый младший, поспешил на запад.

– Куда это он? – спросил Леофрик.

Еще одна стайка уток пролетела низко над нами, над склоном, сбегающим к топям.

И тут я подумал, что в деревушке наверняка должны быть сети, и мы могли бы с их помощью ловить рыбу и дичь и неплохо кормиться несколько дней. Угри, утки, рыба, гуси. Если там достаточно сетей, мы могли бы даже поймать оленей, загнав их в путаницу ячеи.

– Они застряли, – пренебрежительно сказал Леофрик, кивнув на священников, которые остановились, пройдя всего сотню шагов по болоту.

Тропа оказалась обманчивой: она якобы вела к деревне, но потом терялась в зарослях камыша, где сейчас и сгрудились путники. Возвращаться они не хотели, а идти вперед не могли, поэтому оставались на месте, растерянные, замерзшие и отчаявшиеся. Они смотрели на нас и о чем-то спорили.

– Мы должны им помочь, – сказала Энфлэд и, поскольку я ничего не ответил, принялась меня увещевать: дескать, там дети. – Мы должны им помочь! – настаивала она.

Я собирался ответить резкостью, заявив, что нам сейчас меньше всего нужны лишние голодные рты, но затем вспомнил, что Энфлэд говорила про меня прошлой ночью, и решил доказать, что я лучше, чем она думает. Поэтому я встал, поднял щит и зашагал вниз по холму.

Остальные последовали за мной, но не успели мы пройти и полпути, как с запада послышались крики. К священнику, что ушел в ту сторону, присоединились четверо солдат – и все они смотрели на вылетевших из-за деревьев всадников. Всадников было шестеро, потом появились еще восемь, и еще десяток – и я понял, что из-за голых зимних деревьев хлынул целый поток воинов в черных плащах и с черными щитами, должно быть людей Гутрума. Один из оставшихся на болоте священников побежал обратно по тропе, и я увидел, что у него есть меч и что он собирается помочь своим товарищам.

То был храбрый поступок для священнослужителя, но совершенно бесполезный. Четверых воинов и того священника, что был с ними, уже окружили. Они встали спиной к спине, а вокруг повсюду были датские всадники, размахивавшие мечами. А потом двое верховых увидели бежавшего на помощь священника и ринулись к нему.

– Эти двое – твои, – сказал я Леофрику.

Это было глупо. Четверо воинов были обречены, как и их спутник, а нас было всего лишь двое. Даже если мы убьем двоих верховых, врагов все равно останется несоизмеримо больше, но очень уж мне хотелось доказать Энфлэд, что я чего-то стою. К тому же мне было обидно тайком пробираться по своей стране зимой. Рассвирепев, я побежал вниз по холму, не беспокоясь о шуме, который поднял, продираясь через ломкий подлесок.

Священник с мечом уже выбежал из болота, и всадники ринулись на него – и тут мы с Леофриком выскочили из-за деревьев и напали на них слева.

Тяжелым щитом я ударил в бок ближайшую лошадь. Она громко заржала, разбрасывая копытами грязь, траву и снег, и человек вместе с животным упали на бок. Я тоже очутился на земле, меня сбило с ног столкновение, но я оправился первым и обнаружил, что всадник запутался в стременах: одна его нога застряла под барахтающимся конем – и тут я как следует рубанул противника Вздохом Змея. Я перерезал ему горло, затем наступил на лицо, ударил снова, поскользнулся на его крови и двинулся на подмогу Леофрику, который отбивался от второго датчанина, все еще сидевшего верхом.

Меч обрушился на щит моего друга, потом всадник повернул лошадь ко мне, и топор Леофрика ударил ее в морду. Животное подалось назад, всадника вышвырнуло из седла, и я достал его в спину острием Вздоха Змея.

Двое готовы.

Священник с мечом, стоявший в нескольких шагах от нас, изумленно таращился на происходящее, не в силах сдвинуться с места.

– Возвращайся на болото! – закричал я ему. – Ну же!

Исеулт и Энфлэд, которые теперь присоединились к нам, подхватили священника и поспешили к тропе. Она тоже могла никуда не вести, но лучше встретиться с оставшимися датчанами там, а не на твердой земле у подножия холма. И эти облаченные в черные плащи датчане все приближались. Они уже расправились с кучкой воинов, видели, как двое их людей погибли, и теперь явились, чтобы мстить.

– Давай! – прорычал я Леофрику и, взяв раненую лошадь под уздцы, побежал по извилистой тропе.

– Лошадь тут не поможет, – сказал Леофрик.

Конь явно нервничал. Он был ранен в морду, а тропа была скользкой, но я тащил животное до тех пор, пока мы не оказались рядом с маленьким клочком земли, где сбились в кучку беглецы, и к этому времени датчане тоже оказались на тропе, следуя за нами по пятам. Они двигались пешком и могли идти только по двое, а кое-где на тропке и вовсе мог поместиться только один человек. В одном из таких узких мест я остановил лошадь и обменял Вздох Змея на топор Леофрика.

Лошадь посмотрела на меня большим карим глазом.

– Во имя Одина, – сказал я и нанес ей удар топором по шее.

Алая кровь брызнула яркой струей при тусклом свете дня, и за моей спиной закричала женщина. Лошадь застонала, попыталась податься назад, а я размахнулся снова и на этот раз животное упало, размахивая копытами, разбрызгивая кровь и воду. Снег стал красным, когда я ударил топором в третий раз, в конце концов заставив лошадь затихнуть. Теперь умирающее животное стало преградой на тропе, и датчанам придется перебираться через труп.

Я взял Вздох Змея у Леофрика.

– Мы убьем их по одному, – сказал я ему.

– И сколько времени у нас на это уйдет? – Он кивнул на запад, и я увидел, что приближаются новые датчане, целая корабельная команда верховых, скачущих вдоль края болота.

Сколько же их? Пятьдесят? Или даже больше? Но в любом случае по тропе можно пройти только по одному или по двое, и им придется драться, чтобы перелезть через мертвую лошадь. У меня есть Вздох Змея, а у Леофрика – топор. Хотя вообще-то это мой топор, свой он потерял: его забрали, когда Леофрика привели в Сиппанхамм. Ну да ничего.

Мой друг перекрестился, прикоснулся к острию и поднял щит, дабы защититься от датчан.

Первыми налетели двое молодых людей – диких и неистовых, но первого остановил удар о щит Леофрика, а затем я махнул Вздохом Змея и располосовал противнику лодыжку. Датчанин упал, ругаясь, столкнулся со своим товарищем, и Леофрик, высвободив из щита топор с широким лезвием, ударил снова.

Второй нападавший споткнулся о лошадь, Вздох Змея угодил ему под подбородок над кожаным воротником, и кровь потоком хлынула по клинку. Теперь датчанам пройти будет еще труднее: к трупу лошади добавились два мертвых человеческих тела.

Я стал дразнить оставшихся врагов, называя их могильными червями, говоря, что малые дети и те могут сражаться лучше.

Еще один человек ринулся в бой и, вопя от ярости, перепрыгнул через лошадь. Его остановил щит Леофрика, а Вздох Змея с тупым стуком столкнулся с его мечом, и клинок моего врага сломался. Двое других датчан попытались обойти лошадь по колено в воде. Одному из них я вогнал меч в живот, проткнув кожаные доспехи, оставил его умирать и замахнулся вправо, на человека, бредущего по воде. Кончик моего меча полоснул его по лицу, кровь брызнула в падающий снег, становившийся все гуще.

Я устремился вперед, ноги мои погружались в топь, снова сделал выпад – и, поскольку мой противник увяз в трясине, Вздох Змея угодил ему в горло.

Я вопил от радости, потому что на меня снизошла уверенность битвы, та самая благословенная уверенность, которую я чувствовал и у Синуита. Оно было радостным, это чувство; единственное блаженство, способное сравниться с ним, – это обладание женщиной.

Все вокруг как будто замедлилось. Враги двигались так, словно шли по грязи, но сам я был быстрым, как зимородок. Я чувствовал ярость, но не бесшабашную, а вполне разумную, а еще – веселье, ту самую радость, которую воспевают поэты, рассказывая о битвах, и уверенность, что мне не суждено умереть в этот день.

В голове моей звучало пение на пронзительной ноте – высокое и вибрирующее, этакий гимн смерти. Все, чего я хотел, – это чтобы новые датчане пришли напоить кровью Вздох Змея, и в те минуты мне казалось, что меч живет собственной жизнью. То был удивительный момент, когда действия опережали мысли.

Очередной противник перелез через бок лошади. Я подумал, что надо располосовать ему лодыжку, тогда он уронит щит и расправиться с ним будет легко, но, прежде чем мысль эта успела оформиться в моей голове, Вздох Змея уже выбил ему глаз. Клинок опустился, снова поднялся и тут же рванулся вправо, чтобы отразить удар еще одного датчанина, пытающегося обогнуть лошадь. Я сперва пропустил его вперед, а затем, ловко толкнув, уронил в воду и встал над поверженным противником, наступив ему на голову сапогом, – и так стоял, пока тот не захлебнулся.

Я вопил датчанам, что я привратник ворот Валгаллы, что они впитали трусость с молоком матери и что мой клинок ждет их. Я умолял их прийти, но, поскольку шестеро уже лежали мертвые вокруг лошади, остальные теперь стали осторожнее.

Я встал на мертвую лошадь и раскинул руки, держа щит в левой, а меч – в правой. Моя кольчуга была забрызгана кровью, снег падал на увенчанный волчьей головой шлем, а внутри у меня все ликовало – славная получилась резня.

– Я убил Уббу Лотброксона! – прокричал я врагам. – Я убил его! Так идите же и присоединитесь к нему! Умрите, как умер он! Мой меч жаждет вашей крови!

– Лодки, – сказал Леофрик.

Я не слушал его. Человек, которого я считал утонувшим, оказался живым и внезапно приподнялся из топи, давясь и выплевывая воду. Я спрыгнул с лошади и снова наступил ему на голову сапогом.

– Не убивай его! – внезапно раздался голос у меня за спиной. – Мне нужен пленник!

Раненый враг отчаянно сопротивлялся, но Вздох Змея его уложил. Датчанин снова стал бороться, и тогда я сломал ему спину мечом, и он затих.

– Я сказал, мне нужен пленник! – повторил голос сзади.

– Придите сюда и умрите! – закричал я датчанам.

– Лодки, – повторил Леофрик.

Я оглянулся и увидел на болоте три плоскодонки, которые вели люди с шестами. Вот они причалили возле сбившихся в кучку беженцев, которые поспешили подняться на борт.

Датчане, понимая, что мы с Леофриком уйдем, если сумеем добраться до лодок, приготовились к атаке, и я ободряюще им улыбнулся.

– Одна лодка осталась, – сказал Леофрик. – Там есть для нас место. Мы должны бежать со всех ног.

– Я остаюсь! – закричал я по-датски. – Веселье продолжается!

Потом на тропе возникло движение: кто-то пробирался в передние ряды датчан, и остальные потеснились, чтобы дать ему дорогу.

Этот человек был в кольчуге и серебряном шлеме с крылом ворона на макушке. Подойдя ближе, он снял шлем, и я увидел в его волосах оправленную в золото кость. То был сам Гутрум. Эта кость была ребром его матери, и Гутрум носил ее в память о своей родительнице.

Гутрум посмотрел на меня. Его вытянутое лицо было печальным. Потом он взглянул вниз, на убитых мною людей.

– Я буду охотиться на тебя, как на собаку, Утред Рагнарсон, – сказал он, – и убью тебя, как собаку.

– Меня зовут Утред Утредсон, – возразил я.

– Нам надо бежать, – прошипел мне Леофрик.

Снег кружился над болотом, он был теперь таким густым, что я едва мог разглядеть гребень холма, с которого мы раньше видели кружащихся голубей.

– Ты мертвец, Утред! – проговорил Гутрум.

– Я никогда не встречался с твоей матерью, – крикнул я ему, – но мне бы хотелось с ней познакомиться!

На лице датчанина появилось благоговейное выражение, как всегда при любом упоминании о его матери. Он, казалось, пожалел, что говорил со мной так грубо, потому что сделал примирительный жест и сказал:

– Она действительно была замечательной женщиной.

Я улыбнулся.

В тот миг я мог с легкостью перейти на другую сторону – и Гутрум принял бы меня, сделай я комплимент его покойной родительнице, но я был воинственным юношей, и меня переполняла радость битвы.

– Я бы с удовольствием плюнул в ее уродливое лицо, – заявил я, – а теперь я мочусь на душу твоей матери и говорю тебе, что чудовища Нифльхейма трахают ее протухшие кости.

Гутрум завопил от ярости, и все датчане ринулись в бой, некоторые – по воде, стараясь поскорей до меня добраться и отомстить за ужасное оскорбление, но мы с Леофриком побежали, как кабаны, за которыми гонятся гончие, и прорвались сквозь тростники на болото, а потом влетели в последнюю плоскодонку.

Первые две лодки уже ушли, но третья нас ждала. Мы растянулись на мокрых досках, человек с шестом сильно оттолкнулся, и суденышко скользнуло в черную воду.

Датчане пытались последовать за нами, но мы двигались на удивление быстро. Гутрум яростно вопил нам вслед, в нас метнули копье, но житель болот снова оттолкнулся шестом, и копье шлепнулось в грязь.

– Я тебя найду! – заорал Гутрум.

– И что с того? – крикнул я в ответ. – Твои люди умеют только умирать! – Я поднял Вздох Змея и поцеловал его липкое от крови лезвие. – А твоя мать была шлюхой у гномов!

– Ты должен был оставить одного человека в живых, – вдруг сказал кто-то позади меня, – потому что я хотел его допросить.

Кроме нас с Леофриком в лодке был всего один пассажир – тот самый священник, вооруженный мечом; теперь он сидел на носу суденышка и, хмурясь, глядел на меня.

– Не следовало убивать того человека, – сурово проговорил он, но я в ответ посмотрел на него с такой яростью, что он отпрянул.

«Будь прокляты все священники!» – подумал я.

Я спас жизнь этому ублюдку, а он вместо благодарности лишь выбранил меня. А потом я увидел, что это вовсе не священник. Это был Альфред.

* * *

Лодка шла через болото, иногда скользя по черной воде, иногда шурша по траве и камышам. Человек, гнавший ее, был сгорбленным, смуглым, беззубым, с длинной бородой, в одеждах из шкур выдры.

Датчане Гутрума были теперь далеко, они переносили своих убитых на твердую землю.

– Я хотел выяснить, что они собираются делать, – посетовал Альфред, – а если бы мы взяли пленного, он мог бы об этом рассказать.

Теперь он говорил более уважительно. Вспоминая тот момент, я понимаю, что напугал его, потому что моя кольчуга спереди был забрызгана кровью, да вдобавок лицо и шлем тоже были в крови.

– Они собираются покончить с Уэссексом! – резко сказал я. – И вовсе не обязательно брать пленных, чтобы понять такую простую вещь!

– Не будь дерзким, – проговорил Альфред.

Я молча уставился на него.

– Я король! – настаивал он. – Так что изволь обращаться ко мне с почтением.

– Король чего? – саркастически поинтересовался я.

– Ты не ранен, мой господин? – спросил Леофрик у Альфреда.

– Нет, слава Господу. Нет. – Он посмотрел на свой меч и повторил: – Слава Господу.

Теперь я разглядел, что на Альфреде вовсе не ряса священника, а плотный черный плащ. Его длинное лицо было очень бледным.

– Спасибо, Леофрик, – проговорил он, потом посмотрел на меня и словно бы содрогнулся.

Мы догнали две другие лодки, и я увидел в одной из них беременную Эльсвит, закутанную в плащ из меха серебристой лисы. В той плоскодонке были также Исеулт и Энфлэд, в то время как священники до отказа забили другую, и я понял, что один из них – епископ Алевольд.

– Что случилось, мой господин? – спросил Леофрик.

Альфред вздохнул и задрожал, но поведал нам свою историю.

Он ускакал из Сиппанхамма со своей семьей, телохранителем и десятком церковников, чтобы проводить монаха Ассера, который уезжал в тот день.

– Мы отслужили благодарственный молебен в церкви Соппан Бирг. Это новая церковь, – серьезно сообщил он Леофрику. – Просто замечательная. Мы пели псалмы, читали молитвы, а потом простились с братом Ассером, который продолжил свой путь. – Альфред перекрестился. – Я молюсь, чтобы он был жив и здоров.

– Надеюсь, этот лживый ублюдок мертв! – прорычал я.

Альфред не обратил на меня внимания.

После церковной службы они все отправились в ближайший монастырь и пробыли там какое-то время, а потом вдруг появились датчане. Король и его окружение бежали и скрывались в ближайшем лесу, пока монастырь горел. После этого они попытались двинуться на восток, в сердце Уэссекса, но им, как и нам, все время мешали датские патрули. Однажды ночью, когда они укрывались на ферме, их застал врасплох отряд датчан: те убили нескольких стражников и захватили всех лошадей. С тех пор они шли пешком, так же как и мы, потеряв дорогу, пока наконец не вышли к болоту.

– И одному Богу известно, что нас ждет дальше, – закончил Альфред.

– Мы будем драться, – сказал я.

Он молча взглянул на меня, и я, пожав плечами, повторил:

– Будем драться.

Альфред посмотрел на болото.

– Надо найти корабль, – сказал он, но так тихо, что я едва его услышал. – Найти корабль и отправиться во Франкию.

Он плотнее закутался в плащ. Снег шел все гуще, но таял, едва встретившись с темной водой. Датчане исчезли, затерявшись в снегопаде позади нас.

– Это был Гутрум? – спросил меня Альфред.

– Да, Гутрум, – ответил я. – Он знал, что преследует именно вас?

– Полагаю, что знал.

– Что еще могло привести сюда Гутрума? Он хочет тебя убить. Или взять в плен.

Однако в тот миг мы были в безопасности.

Деревня на островке представляла собой десяток домишек, крытых камышом, и несколько сараев, стоящих на сваях. Все постройки были цвета грязи, улица была грязной, козы и люди были покрыты грязью, но каким бы бедным ни было это селение, оно все-таки могло предложить нам еду, кров и какое-никакое тепло. Деревенские жители увидели беженцев и, посовещавшись, решили их спасти. Я подозревал, что они были не такими уж добросердечными и скорее хотели нас ограбить, но у меня и Леофрика был грозный вид, а когда деревенские поняли, что их гостем оказался сам король, то, разумеется, постарались сделать все возможное для него и его семьи, хоть это и получалось у них неуклюже.

Один из местных жителей на диалекте, который я едва смог понять, спросил, как зовут короля. Он никогда не слышал об Альфреде. Он знал о датчанах, но объяснил, что корабли викингов никогда не добирались ни до их деревни, ни до других поселений на болоте. А еще этот человек сказал, что его односельчане охотятся на оленей и дичь, разводят коз, ловят рыбу и угрей, – так что еды у них много, хотя вот топлива в обрез.

Эльсвит тогда носила под сердцем уже третьего ребенка, в то время как первые два находились на попечении нянек – один из них, трехлетний Эдуард, наследник Альфреда, болел и постоянно кашлял, что очень беспокоило мать, хотя епископ Алевольд уверял, что это обычная зимняя простуда. У старшей сестры Эдуарда, шестилетней Этельфлэд, были шапка светло-золотистых кудряшек, обаятельная улыбка и умные глаза. Альфред ее обожал, и в те первые дни на болоте дочка была для него единственным лучом света и надежды.

Однажды, когда мы сидели возле маленького умирающего огня и Этельфлэд спала, положив золотистую головку на колени отца, Альфред спросил меня о моем сыне.

– Я не знаю, где он, – ответил я.

Все остальные, кроме нас с королем, уже спали. Я сидел у двери хижины, глядя на лежащее под луной, выбеленное морозцем черное с серебром болото.

– Ты собираешься отправиться на его поиски? – серьезно осведомился король.

– Ты и вправду хочешь, чтобы я так поступил? – спросил я.

Альфред озадаченно посмотрел на меня.

– Эти люди дали вам кров, – объяснил я, – но они столь же охотно перерезали бы вам глотки. Они не сделают этого, пока я здесь.

Король хотел было запротестовать, но понял, что я прав, и только погладил дочь по волосам.

Эдуард, который спал в хижине вместе с матерью, зашелся в очередном приступе кашля. В последнее время кашель его стал хуже, много хуже, и все мы подозревали, что это коклюш, убивающий маленьких детей.

Альфред вздрогнул, услышав звук кашля.

– Ты сражался со Стеапой? – спросил он.

– Сражался, – резко ответил я. – Пришли датчане, и мы не закончили бой. Но он пролил кровь, а я нет.

– Говоришь, он пролил кровь?

– Спроси у Леофрика. Он там был.

Альфред долго молчал, потом негромко проговорил:

– Я все еще король.

«Король болота», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

– А к королю принято обращаться «мой господин», – продолжал он.

Я молча взглянул на своего собеседника, на его бледное лицо, освещенное умирающим огнем. Он говорил торжественно, но при этом выглядел таким перепуганным, как будто ему стоило огромных усилий сохранить остатки достоинства. Никто бы никогда не упрекнул Альфреда в трусости, но он был мирным человеком и не очень любил компанию воинов. В его глазах я был животным: достаточно опасным, но неинтересным, однако теперь вдруг ставшим для него необходимым. Альфред прекрасно понимал, что я не собираюсь называть его «мой господин», а потому не настаивал.

– Что скажешь насчет этого места? – спросил он.

– Ну, тут довольно сыро, – ответил я.

– А еще?

Я заподозрил в вопросе подвох, но не мог сообразить, в чем именно он заключается.

– Сюда можно добраться только на лодках, – сказал я. – А у датчан нет лодок. Но когда они раздобудут их, то тебе понадобится больше воинов: мы вдвоем с Леофриком вряд ли сумеем отразить нападение.

– Здесь нет церкви, – заметил король.

– Точно. И мне это нравится, – ответствовал я.

Он не обратил внимания на мои слова и удивленно продолжил:

– Мы знаем так мало о нашем королевстве. Я думал, что церкви есть повсюду.

Он закрыл глаза на несколько биений сердца, а потом жалобно посмотрел на меня и спросил:

– Что же мне делать?

Я бы от души посоветовал Альфреду сражаться, но не видел в нем боевого духа, одно только отчаяние.

– Ты можешь отправиться на юг, – ответил я, думая, что именно это он и хочет услышать и уплыть на юг по морю.

– И стать еще одним королем саксов в изгнании, – горько проговорил он.

– Мы некоторое время будем прятаться здесь, а когда поймем, что датчане не наблюдают за нами, отправимся к южному побережью и найдем там корабль.

– И как же мы будем прятаться? – поинтересовался Альфред. – Датчане прекрасно знают, что мы здесь. И они по обе стороны болота.

Местные жители сказали нам, что датский флот причалил у Синуита, лежавшего на западной стороне топи. Этот флот, решил я, привел Свейн. И сейчас он наверняка ломает голову – как найти Альфреда. Я считал, что король обречен и его семья тоже. Если Этельфлэд повезет, ее воспитают в датской семье, но, боюсь, их всех убьют, чтобы ни один сакс никогда впоследствии не смог претендовать на корону Уэссекса.

– И кроме того, датчане наверняка будут наблюдать за южным побережьем, – продолжал Альфред.

– Будут, – согласился я.

Он посмотрел на болото, где зимний ветер гнал мелкие волны-морщинки по длинной лунной дорожке.

– Датчане не могут завоевать весь Уэссекс, – сказал Альфред и вздрогнул, потому что Эдуард вдруг опять надрывно закашлял.

– Вероятно, – согласился я.

– Если бы мы только нашли людей… – начал он и замолчал.

– И что тогда? – спросил я.

– Тогда мы напали бы на датский флот, – ответил Альфред, указав на запад. – Уничтожили бы Свейна, если тот в Синуите, а потом захватили бы холмы у Дефнаскира. Достаточно одержать одну победу – и под твои знамена придут новые люди. Мы станем сильней и однажды сможем встретиться лицом к лицу с Гутрумом.

Я обдумал все это. Мой собеседник говорил как-то вяло и безжизненно, словно бы сам не верил в свои слова, но я подумал, что в них есть определенный смысл, хотя кое в чем король и заблуждается. В Уэссексе немало здоровых мужчин, которые будут сражаться, если найдется человек, способный их возглавить. Может быть, мы смогли бы построить укрепления на болоте, нанести поражение Свейну, затем взять Дефнаскир и, таким образом, постепенно отвоевать Уэссекс обратно. Может быть… Однако, обдумав ситуацию более тщательно, я рассудил, что все это пустые мечты. Датчане победят. Мы жалкие изгнанники.