Текст книги "Простачок с Нежданных островов"

Автор книги: Бернард Джордж Шоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Пра. Вы ангел?

Ангел. Ну а кто же я, по-вашему?

Вашти. Конечно он ангел. Посмотрите на его крылья.

Ангел. Прошу внимания. Разве вы не слышали трубу? Сегодня судный день.

Все (хором). Что-о???!!!

Ангел. Судный день. День Страшного суда.

Сэр Чарлз. Будь я проклят!

Ангел. Весьма вероятно, что и будете.

Хайеринг. Значит, питкернские островитяне были в конце концов правы?

Ангел. Да. Вы сейчас находитесь под судом вместе со всеми народами, говорящими на английском языке. Что вы на меня так уставились, точно вы никогда не видели ангела?

Прола. Мы действительно никогда не видели.

Ангел (смягчаясь). Да, верно. Ха-ха-ха! Так вот вы, надеюсь, хорошо понимаете, что ваши дела теперь рассматриваются, с тем чтобы вынести решение: оправдываете вы ваше существование или нет.

Пра. Ну, а если, допустим, решат, что мы не оправдываем?

Ангел (с добродушием, которое имеет в себе что-то успокаивающее). Тогда вы просто-напросто исчезнете, вот и все. Перестанете существовать. Да вы не стойте из-за меня. Садитесь, если хотите. Не стесняйтесь: для ангела не имеет значения, стоят перед ним или сидят. Впрочем… (Садится на парапет водоема.)

Они все усаживаются, как и раньше, и четверо гипердетей располагаются в обычной своей позе, в нишах. Звонит радиотелефон. Хайеринг встает и берет трубку.

Хайеринг (ангелу). Простите, пожалуйста. (В трубку.) Да? Говорит Хайеринг… Кто-то – что? Ах, позволяет себе шутки по радио? Да нет, это не шутки. У нас только что приземлился ангел. И вот он говорит то же самое… Да, ангел. А —Аррорут, эн – нитроген, ге… Да, да, верно: ангел. В конце концов надо же было когда-нибудь наступить судному дню. Почему бы и не сегодня?.. Я осведомлюсь об этом у ангела и позвоню вам попозже. Всего хорошего. (Кладет трубку.) Послушайте, ангел, Лондон сообщает, что Страшный суд в полном разгаре. Но в Париже ничего об этом не известно; в Берлине, Риме, Мадриде и Женеве – ничего. А Москва говорит, что британская буржуазия спятила со своими суевериями. Что вы на это скажете? Если сегодня судный день в Англии, так и везде должен быть судный день.

Ангел. Почему?

Хайеринг (усаживаясь). Ну, это само собой разумеется.

Ангел. Почему? Разве это разумно, чтобы суд в один день в одной и той же инстанции рассмотрел дела сотни различных стран с сотнями различных рас, языков, вероисповеданий? Вся эта история продлится не менее того, что вы называете годом. Мы начали с народов, говорящих на английском языке, просто из любезности к одному из ваших заправил, настоятелю собора святого Павла, Ингу – так, кажется, его зовут. Я объявил ему это вчера ночью во сне и спросил, оценят ли англичане эту любезность. Он сказал, что они предпочли бы обойтись без этого как можно дольше, но что на самом деле они в этом очень нуждаются и что он со своей стороны готов. За вами пойдут другие языки. Соединенные Штаты Америки будут судиться завтра. Потом Австралия. Затем Шотландия. За ней Ирландия.

Леди Фаруотерс. Простите, пожалуйста, но ведь они же говорят не на разных языках?

Анте л. Для нас они звучат различно.

Сэр Чарлз. Хотел бы я знать, как ко всему этому относятся в Англии.

Ангел. Боюсь, что для большинства англичан пути провидения неисповедимы. Они продолжают, кататься, играть в гольф по воскресеньям, вместо того чтобы ходить в церковь, а Библию даже и не открывают. Когда вы им толкуете об Адаме и Еве, Каине и Авеле, не говоря уж о судном дне, они просто не понимают, о чем идет речь. Другие – так называемые благочестивые – считают, что мы явились сюда выкапывать скелеты и учинять над ними ваши сенсационные уголовные следствия и что их самих мы превратим в ангелов на вечные времена. И они всерьез думают, что такая штука называется религией. Для нас, ангелов, это крайне удивительно и весьма прискорбно.

Миссис Хайеринг. Послушайте, ангел, все это совсем не похоже на Страшный суд… Такой хороший день. Настоящий весенний праздник.

Ангел. А почему, скажите, судный день не может быть хорошим днем?

Миссис Хайеринг. Ну просто, знаете, нам это изображали совсем по-другому.

Джанга. Небосвод обрушится с громом.

Канчин. Стихии смешаются в яростном зное.

Джанга. Земля и все, что на ней, будет сожжено.

Вашти. Звезды не остановили свой бег. Они не упали на землю.

Майя. Небеса безмолвствуют. Где семь громовых ударов?

Вашти. Семь сосудов, исполненных гнева?

Джанга. Четыре коня?

Канчин. Два свидетеля?

Ангел. Ну, милые люди, если уж так вам этого недостает, то вы можете сами это устроить. Если вам хочется оглушительного шума – для этого у вас есть ваши пушки. Угодно вам палящего зноя, чтобы сжечь вашу землю, – у вас имеются ваши сверхвзрывчатые вещества. Если вам нужны сосуды, извергающие гнев, то у вас их сколько угодно в ваших арсеналах, наполненных ядовитыми газами. Несколько лет тому назад все это у вас было пущено в ход – сожжение земли, повальная гибель, голод и болезни. Но пришла весна, и она творит жизнь скорее, чем вы можете разрушить ее. Птицы пели над вашими окопами – они предвещали лето, и оно пришло. Солнце, которое невозмутимо сияло над вашим злосчастным днем гнева, светит сегодня над небесным днем Страшного суда. Оно будет светить вам и согревать вас; и не будет ни шума, ни гнева, ни пламени, ни грома, никаких разрушений, ни мора, ни ужасов. Боюсь, что вам это покажется очень скучным.

Лели Фаруотерс (учтиво). Нет, нет. Пожалуйста, не думайте этого.

Миссис Хайеринг. Конечно, вежливость прежде всего, но я скажу вам прямо, мистер ангел: у меня нет такого чувства, что происходит что-то необычайное, несмотря на вас и на ваши крылья. Я только сейчас пила чай, – и я просто не могу заставить себя принимать все это всерьез, без всяких приготовлений, даже без органа!

Ангел. Придется вам, однако, принять это всерьез, когда начнется.

Миссис Хайеринг. Да, но что начнется?

Ангел. То, что было предсказано вам: «Ангелы его соберут избранных. И тогда двое будут в поле: один будет взят, а другой останется. Две женщины будут молоть зерно: одна будет взята, а другая останется».

Миссис Xайеринг. Но какая же останется? Вот что я хотела бы знать.

Прола. В том, что одна исчезнет, а другая останется, нет ничего нового, – естественная смерть делает то же самое.

Ангел. Естественная смерть делает это бессмысленно, как слепое дитя, бросающее камешки. Мы, ангелы, творим суд. Жизни, которые не имеют смысла, значения, цели,– исчезнут. Вы должны будете оправдать свое существование или погибнуть. Только избранные останутся жить.

Миссис Хайеринг. Ну, а при чем же тут конец света?

Ангел. Судный день – это не конец света. Это конец его детства и начало его мужества. Так вот, теперь вы осведомлены, и моя миссия к вам выполнена. (Встает.) Нельзя ли здесь как-нибудь пройти на крышу дома?

Сэр Чарлз (вставая). Конечно. Крыша у нас плоская, мы там часто сидим. (Ведет его в дом.)

Канчин. В воображении.

Джанга. В действительности мы там никогда не сидим.

Ангел. Неважно. Все, что мне требуется,—это только площадка для взлета. Мне, как и альбатросу, очень трудно подняться прямо с земли. Ангел, знаете, далеко не совершенный организм, как вы, быть может, воображаете. Всегда найдется что-нибудь получше.

Вашти. Эксцельсиор!

Все четверо (встают и поют во весь голос). Эксцельсиор! Эксцельсиор!

Ангел (затыкая уши). Пожалуйста, не надо. Нам и на небе надоело пение. Теперь это больше не принято. (Идет за сэром Чарлзом.)

Канчин. Идемте посмотрим, как он взлетит.

Все четверо бросаются в сад и смотрят на крышу. Остальные встают и тоже смотрят.

Джанга (кричит). По ветру, старина! Прыгай выше! Смотри не упади на нас!

Канчин. Уфф! Вон он – пошел!

Слышен шум ангельских крыльев.

Вашти. Пыхтит, словно пылесос.

Майя (посылая воздушные поцелуи). Прощай, глупый, милый Эксцельсиор.

Шум затихает.

Джанга. Он уж больше не машет крыльями. Парит по ветру.

Канчин. Он все меньше и меньше. Должно быть, несется со страшной скоростью.

Майя. Он меньше альбатроса.

Вашти. Меньше канарейки.

Канчин. Уже не видно.

Майя. Вон последний блик солнца на его крыльях. Исчез.

Все четверо бегут обратно и забираются в свои ниши. Остальные усаживаются как и прежде, кроме Идди, который отходит от Пролы и садится на парапете водоема. Сэр Чарлз возвращается из дома с пачкой радиограмм в руке.

Сэр Чарлз (усаживаясь на свое прежнее место). Ну, друзья мои, по-видимому, судный день уже миновал.

Идди. Не могу поверить, чтобы это был действительно судный день.

Пра. Почему?

Идди. Мне казалось, что по отношению к духовенству все-таки будет проявлено особое внимание. Оставят им места или что-нибудь в этом роде. Но он со мной так обошелся, точно я какой-то служка при органе.

Сэр Чарлз. На свете такая масса духовенства, Идди, что было бы просто невозможно оставить всем им места.

Идди. О, я, конечно, имел в виду только духовенство англиканской церкви.

Миссис Хайеринг. С чем я все-таки никак не могу примириться, так это с тем, что они прислали одного-единственного ангела, точно мы ровно ничего собой не представляем.

Леди Фаруотерс. По правде сказать, он улетел и даже и не подумал судить нас.

Пра. Я в этом не уверен.

Идди. Что мы – стадо козлов или баранов, в самом деле? Нет, вы мне скажите.

Майя. Ты баран, душечка Идди. В этом не может быть никакого сомнения.

Идди (разражаясь слезами). Я люблю тебя, Майя, а ты всегда говоришь мне такие злые вещи. (Всхлипывая, убегает в сад.)

Майя Ах, бедняжка Идди! Пойду утешать его. Поцелую тысячу раз. (Бежит за ним.)

Хайеринг (сэру Чарлзу). Что это у вас с собой? Какие-нибудь известия из Лондона?

Сэр Чарлз. Да, «Биржевые» и «Рейтер». Перепечатка воспрещается.

Хайеринг. Давайте посмотрим.

Сэр Чарлз (читает). «Судный день. Всеобщее недоверие, что происшедшее действительно имело место. Сообщения появлении ангелов различных кварталах вызывают сомнение. Некоторые свидетели отказываются от своих показаний под влиянием критического отношения большинства».

Хайеринг. Нам тоже следует быть поосторожней, Чарлз. Кто поверит, если мы станем рассказывать эту нелепую историю об ангеле, который прилетел к нам в сад?

Сэр Чарлз. Да, полагаю. Я как-то не подумал об этом. Однако послушайте-ка. (Читает.) «Полисмен, пытавшийся арестовать ангела Лейстер-сквере, отправлен психиатрическую лечебницу. Церковное собрание Ламбетском дворце большинством постановило считать появление божьей карой. Отколовшееся меньшинство, возглавляемое епископом Эджбестоном, полагает сообщения вздором, недостойным даже Общества спиритических изысканий. Его святейшество папа предупреждает христианский мир, что сверхъестественные откровения, передаваемые на землю не через посредство церкви, противны католической вере; в тех случаях когда они достоверны, их надлежит рассматривать как сатанинские. Кабинет спешно созывается для обсуждения создавшегося положения. Премьер в своей речи на чрезвычайном собрании Мэншенхаузе заявил, что отчеты о выступлениях ангелов крайне противоречивы, а стенографические записи этих выступлений содержат вульгарные выражения. Правительство никоим образом не может допустить, чтобы Британская империя была судима комиссией из нескольких ангелов вместо непосредственной власти самого вседержителя. Англичане не потерпят подобного оскорбления флага. Кабинет единодушно отвергает возможность подобного оскорбления. Речь премьера встречена громом аплодисментов. Все как один встали с пением национального гимна».

Пра. Еще бы.

Сэр Чарлз (рассматривая радиограммы). Алло! А это что же такое? (Читает.) «Продолжение, При исполнении второй строфы национального гимна Мэншенхаузе пение было прервано появлением ангела, который, потрясая огненным мечом, грозно спросил, что имеет в виду собрание, предлагая богу вмешиваться в их грязную политику. Ангела сопровождали бесчинные херувимы, которые порхали по всему залу, дергали за нос лорд-мэра, опрокинули чернильницу в цилиндр премьера и насмешливо распевали: «Co-круши их поли-ти-ку». Последовала паника. Большая часть присутствующих пала на колени с покаянной молитвой. Другие, устрашенные пламенем меча и исполинской фигурой ангела, бросились, обезумев, к выходу. Офицер Армии спасения и две его помощницы с опасностью для жизни остановили бегущих, став дверях с пением: «Ангелы да падут простертые». Порядок был восстановлен премьером, который принес ангелу безоговорочное извинение и поручился, что оскорбительная строфа гимна впредь не будет исполняться. Новая строфа будет заказана поэту-лауреату. Последние слова премьера были прерваны непочтительным поведением херувима, который, налетев на него, с размаху ударил его головой в солнечное сплетение. Взмах ангельского меча и страшный раскат грома заставили всех присутствующих пасть ниц. Когда они встали, ангел с херувимами исчезли».

Хайеринг. Ну, знаете, это уж вранье. Нельзя поверить в этих херувимов.

Сэр Чарлз (берет третью радиограмму). Это как будто более правдоподобно. «Представитель фашистской прессы запросил военное министерство, были ли предприняты какие-нибудь шаги для защиты прав публичных собраний по борьбе с ангельской опасностью. Главнокомандующий, отрицая право публичных собраний для безответственных, недисциплинированных лиц, заявил, что он со своей стороны считает происшествие Мэншенхаузе высшей степени непонятным, ибо невозможно представить себе, как единственная разумная часть национального гимна могла нанести кому-нибудь оскорбление. Всякое допущение, что сокрушение врагов Англии не является прямой обязанностью правителя мира, может повести только к атеизму. Первый лорд адмиралтейства, давший интервью вчера вечером, заявил, что он абсолютно ничего не понимает в этих донесениях, но готов заверить народ, что случае каких бы то ни было событий британский флот не останется бездействии. Продолжение. Оратор Гайд-парка был брошен пруд Серпентин за заявление, что Британская империя не единственное сокровище мира, и обложен штрафом тридцать шиллингов за незаконное пользование спасательным кругом Королевского человеколюбивого общества. Несомненно, что оскорбительные замечания и высокомерное поведение ангелов вызвали во всей стране подъем патриотизма, который неизбежно выльется какие-нибудь действия».

Пра. А это значит – если это вообще что-нибудь значит, – что следующая война Англии будет война с небом.

Прола. В этом нет ничего нового. Англия уже много лет воюет с небом.

Вашти (воодушевившись). Самая замечательная из всех ее войн.

Канчин. Последняя победа, которую ей предстоит одержать.

Вашти. Победить ангелов!

Джанга. Водрузить английский флаг на фортах самого неба. Вот высшая слава!

Прола. Ах, идите прочь, дети! Идите прочь! После того как Майя убежала целоваться, вам уже больше ничего не остается, как прославлять самоубийство.

Вашти (вскакивая). Объявляю бунт.

Джанга (вскакивая). Бунт против Пролы, богини-царицы.

Канчин (вскакивая). Прола отрекается от борьбы за утраченную надежду.

Вашти. Прола – трус. Она боится поражения и смерти.

Канчин. Без смерти не может быть героизма.

Джанга. Без веры в смерть не может быть веры.

Вашти. Прола покинула нас в великий судный день.

Канчин. Наши души призваны на последний суд.

Все трое (торжественно уходя в глубь сада). Прола преступна, преступна! Прощай, Прола!

Прола. Прощайте, пока вам не захочется чаю.

Пра. Мы научили их всему, кроме здравого смысла.

Леди Фаруотерс. Мы научили их всему, только не научили зарабатывать свой насущный хлеб, вместо того чтобы выпрашивать его.

Прола. Опасно воспитывать глупцов.

Пра. Еще опаснее оставлять их без воспитания.

Миссис Хайеринг. Глупцы просто не должны существовать. Они не родились глупцами, мы сделали их глупцами.

Пра. Да. Это и есть решение. Мы должны перестать выращивать глупцов.

Идди возвращается один. С ним произошло что-то необыкновенное. Он глядит на них и пытается что-то сказать, но губы его шевелятся беззвучно.

Леди Фаруотерс. Что с вами, Идди? Господи! Что вы? Выпили?

Идди (сдавленным голосом). Майя.

Прола. Что такое с Майей?

Идди. «Земля и небо исчезнут, но я не исчезну» – так она сказала. И потом вдруг в моих объятиях – ничего. Ничего! Обнимаю – и ничего. Земля и небо исчезнут, но любовь Майи никогда не исчезнет. И вот —ничего. (Садится на парапет водоема, потрясенный. Не плачет, но в каком-то благоговейном ужасе.)

Пра. Что она, умерла у вас в объятиях?

Идди. Умерла? Нет. Я говорю вам – просто ничего. Вы не понимаете? Вот она только что была – и ничего не осталось. И никогда ничего не было.

Прола. А остальные? Скорее, Пра, поди разыщи их.

Пра. Кто остальные?

Прола. Да остальные трое – наши дети. Я забыла, как их зовут.

Идди. Они сказали: «Наши имена будут жить вечно». Как же их звали?

Хайеринг. Не помню, точно совсем из головы выскочило. Сэр Чарлз. Чрезвычайно странно. Я тоже никак не могу припомнить. Сколько их было, вы сказали, Прола?

Прола. Четверо. Или, быть может, четыреста?

Идди. Их было четверо. Их имена были: Любовь, Гордость, Героизм и Власть. Уменьшительное имя любви было Майя. Я любил Майю. Я всех их любил, но я любил их через любовь к Майе. Я держал Майю в объятиях. Она обещала жить вечно. И вдруг – ничего в моих объятиях. Я стал искать других, но она и они были одно. Я ничего не нашел. Это – суд.

Прола. И она оставила большую пустоту в вашем сердце, Идди, эта девушка, которая обратилась в ничто в ваших объятиях?

Идди. Нет. Это прекрасный край, и вы прекрасные люди, но вы все для меня не настоящие. И солнце здесь не то, что в долине Северна. Я рад, что я английский священник. Деревня, коттедж, садик и церковь – это не обратится в ничто. Я буду счастлив своей смиренной черной одеждой и белым воротничком… и смиренным даром драгоценных слов, произнесенных господом моим Иисусом. Благословенно имя господне! (Идет к морю словно в трансе.)

Леди Фаруотерс (встревоженная, приподнимается). Послушайте, Идди…

Прола. Пусть его идет. Голубь всегда находит путь к дому.

Леди Фаруотерс снова садится. Наступает минута торжественного молчания. Раздается телефонный звонок.

Пра (берет трубку). Да?.. Что?.. Да. Потрясающие новости? Мы все это знаем. Как? Последние.. Да… Заговор против жизни наших достойнейших граждан. Да, слышу, понял. А как первое слово – какой заговор?.. Ах, русский заговор? Вздор. Нет ли у вас чего-нибудь поумней9.. Радио передает последние сообщения?.. Хорошо, соедините меня. (Обращаясь к остальным.) Я соединился с лондонской станцией. Слушайте. Я буду повторять за ними. (Повторяет.) «Необычайные исчезновения. Неописуемая паника. Лондонская биржа закрыта. Осталось в живых только два человека. Палата общин опустела, осталось только четырнадцать членов; из членов кабинета – ни одного. Палата лордов все еще насчитывает пятьдесят членов: это те, кто никогда не бывал на заседаниях. Мейфер опустошен; в шести отелях нет ни одного человека. Исчезновения продолжаются. Особое молебствие в Вестминстерском аббатстве, где собралась масса молящихся, прекратилось, ибо присутствующие исчезали в таком количестве и с такой скоростью, что остальные в панике бросились бежать, оставив епископа проповедовать перед пустыми скамьями. В Королевском обществе сэр Рутлесс Бонхэд, прославленный профессор механистической биологии в Рокфеллеровском институте, собрал вокруг себя большую аудиторию для доклада «Куда они исчезли?» Он исчез, едва успев открыть рот. Знаменитый профессор Кембриджского университета высказал предположение, что происходящие события следует рассматривать как отсеивание ничтожеств. Он лишен кафедры. «Таймс» в передовой статье указывает, что чрезвычайная серьезность положения заключается не только в том, что исчезают наши самые уважаемые граждане, но что особенно пострадали самые полезные и популярные профессии. Медицинские работники исчезают массами, тогда как юристы и духовенство понесли сравнительно небольшие потери. Всюду наблюдается состояние страшной растерянности. Счастливые супруги и отцы исчезают из– за семейного стола вместе с супом. Несколько популярных законодательниц мод и прославленных красавиц исчезли после того, как позвонили своим горничным, не дождавшись даже того, чтобы те явились на их звонок. Больше миллиона людей исчезло за чтением романов. В «Морнинг пост» напечатан красноречивый протест леди Гашинг, представительницы Лиги общественной деятельности титулованных леди, против неравномерности жертв между западным и восточным районами Лондона, где несчастные случаи сравнительно малочисленны. Леди Гашинг после этого исчезла. Газеты остаются без политического руководства. Единственное исключение представляет один редактор, интересующийся главным образом сельским хозяйством. Все единодушно утверждают, что наши потери непоправимы, хотя тяжелые последствия этого пока еще не дают себя чувствовать. Но в недалеком будущем…»

Хайеринг. Довольно. Пра, ангелы выпалывают сад. Бесполезные люди, зловредные люди, эгоисты, крикливые ничтожества растворяются и исчезают в пространстве, которое является простейшей формой материи. Мы здесь ждем своей участи.

Миссис Хайеринг. Как это сказал ангел?

Прола. Жизни, которые не имеют ни смысла, ни значения, ни цели, исчезнут. Нам нужно будет или оправдать наше существование, или погибнуть. Нам придется жить с постоянным чувством ответственности. Если ангелы отступятся от нас, мы создадим собственные суды, из которых недостойные люди не выйдут живыми. Когда люди больше не боятся господнего суда, они должны научиться судить себя сами.

Сэр Чарлз. Мне кажется, я припоминаю, как кто-то сказал однажды: «Не судите, да не судимы будете».

Прола. Это значит – не карайте, чтобы не покарали вас. А это не кара, а суд.

Хайеринг. Что такое суд?

Пра. Суд – это оценка. Цивилизация существует тем, как она оценивает. Если ее оценка неправильна, цивилизация погибает, как погибли все древние цивилизации, о которых нам известно. Нас сегодня не карают, а оценивают. Это новейший закон.

Леди Фаруотерс. Я совершенно твердо убеждена, что я не исчезну. И Чарлз не исчезнет. Может быть, мы вели себя несколько странно здесь, на Востоке, но по существу мы нормальные, трезвые, совершенно правдоподобные англичане. И мы просто не способны на такой неправдоподобный поступок – взять и исчезнуть.

Миссис Хайеринг. Как я рада, что вы так чувствуете. Вот и я тоже/ Представить себе, что я исчезаю!

Сэр Чарлз (жене). Не искушай ангелов, милочка. Вспомни, как ты здесь занималась тем, что раздавала брошюры, до того как познакомилась с Пра.

Леди Фаруотерс,. Шшш… Не напоминай ангелам об этих брошюрах,

Хайеринг (вставая). Послушайте. У меня какое-то беспокойное ощущение, что нам лучше приняться за работу. Я твердо убежден, что, пока мы занимаемся чем-нибудь, полезным, мы не исчезнем. Но если мы будем только сидеть и разговаривать, мы или сами исчезнем, или исчезнут люди, которые нас слушают. Мы сегодня узнали, что судный день – это не конец мира, но начало настоящей человеческой ответственности. У Чарлза и у меня по– прежнему остаются наши обязанности. Нежданные острова требуют управления и сегодня, так же как вчера. Салли, если ты уж распорядилась по хозяйству, поди займись делом – пошей что-нибудь, свари или приведи книги в порядок. Идемте, Чарлз. Примемся за работу. (Уходит в дом.)

Сэр Чарлз (поднимаясь, жене). Ты бы занялась садом, дорогая: садоводство – это единственное несомненно полезное дело. (Идет за Хайерингом в дом.)

Леди Фаруотерс (вставая). Прола, хотите, я принесу вам вязанье, чтобы вам чем-нибудь заняться?

Прола. Нет, спасибо.

Леди Фаруотерс. Ну, как хотите, дорогая. Вам лучше знать. Я пойду за своими садовыми принадлежностями (Уходит в дом.)

Миссис Хайеринг. Как вы думаете, хорошо будет, если я пойду и займусь кроссвордами? Ведь это развивает ум, не правда ли?

Прола. Разве? Ну что ж, займитесь кроссвордами, посмотрите, что из этого выйдет. Отдайтесь на волю жизни. Прощайте.

Миссис Хайеринг (испуганно). Почему вы говорите «прощайте»? Вы думаете, что я исчезну?

Прола. Возможно. А может быть, исчезну я.

Миссис Хайеринг. О, ради бога, только не делайте этого! при мне. Дайте мне уйти. (Поспешно поднимается по ступеням в дом, оставляя Пролу и Пра наедине.)

Пра. Скажи мне правду, Прола, ты ждешь, что я исчезну? Не чувствуешь ли ты, что тебе будет лучше без меня? И не было ли у тебя все время такого чувства, что без меня тебе будет лучше?

Прола. Это мысль убийцы. Разве ты сам когда-нибудь так думал? Часто ли ты говорил себе: мне было бы лучше одному или с другой женщиной?

Пра. Очень часто, дорогая, когда мы были помоложе. Но я ведь не убил тебя. И это мой ответ. А ты?

Прола. Все это принадлежит прошлому, детским годам нашей жизни вдвоем. А теперь мы с тобой вместе выросли, так что каждый из нас стал частью другого: я уже не думаю о тебе как о чем-то отдельном от меня.

Пра. Я знаю. Я для тебя привычная домашняя вещь. Нечто само собой разумеющееся. Но всегда ли это было так? Было ли это так и на заре нашей жизни с тобой?

Прола. Ты еще достаточно молод и полон сил, чтобы задавать такие коварные вопросы.

Пра. Неважно, вот мы с тобой теперь оба скоро исчезнем, а во мне еще живет любопытство. Ты когда-нибудь по– настоящему дорожила мной? Я знаю, что у тебя это началось со страсти, а кончилось привычкой,—ну, как у всех супругов; но вне этой рутины существует еще жизнь интеллекта, которая независима от этого. Эта жизнь может и не существовать для супругов, у которых нет интеллекта. Но для нас это было чем-то очень насущным. Так вот, чем же я был для тебя в этой жизни? Помощью или помехой?

Прола. Я с самого начала знала, что ты чрезвычайно мудрый глупец.

Пра. Вот это хорошо. Это как раз то, что я есть.

Прола. Но я знала еще, что только глупец может быть настолько легкомысленным, чтобы рискнуть вместе со мной на все те безрассудства, которые мне хотелось проделывать. И ни у какого обыкновенного глупца не хватило бы ни столько тонкости, чтобы понять меня, ни столько ума, чтобы избежать возможного провала. Я научилась достаточно ценить тебя уже из одних этих практических соображений…

Пра. Спасибо.

Прола. …но я никогда не позволяла ни тебе, ни какому-нибудь другому мужчине срезать меня с моего собственного корня и привить меня к своему. Такого рода любовь и самопожертвование – эго не цель для одаренной женщины; это искушение, которому она должна во что бы то ни стало противостоять.

Пра. Это искушение встречается и на пути мужчины. Нет более преступной жертвы, чем та, когда мужчина жертвует своим высоким призванием ради женского безумства и пошлости.

Прола. Ну так вот, ни один из нас не поддался этому искушению. Так что нам не о чем ни сожалеть, ни упрекать себя.

Пра. Мы с тобой просто ждем суда, мы чета, взбалмошная женщина и глупец.

Прола. Да. Мы воображали, что создали четырех удивительных детей. Но нас судили и уличили в том, что мы ничего не создали.

Пра. Что же, мы будем сидеть сложа руки и ждать нашей участи?

Прола. Ни за что. Я понимаю теперь, что эти четыре прекрасных цветка не уцелели потому, что им никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь. Это были божки, которые могли бы быть людьми, если бы они признавали человеческие обязанности, так же как и человеческие радости. Мы с тобой были слишком богаты, Пра. Если бы они выросли в трудовой семье, они бы и сейчас жили.

Пра. Да, но какой уродливой жизнью.

Прола. Это необязательно. Уродами людей делает нищета или, что еще хуже, страх нищеты. Нам следует начать снова, Пра. И начать с начала, а не с конца. Мы только повторили с тобой историю Елены и Фауста и их прекрасного младенца Эвфориона. Эвфорион также исчез во время своего полета.

Пра. Да, но Елена была сновидением. Ты не сновиденье. Наши дети исчезли не в младенчестве, как Эвфорион. Они уже стали взрослыми и раздражали меня сильней, чем любой другой человеческий выводок. Признайся, разве они не раздражали и тебя?

Прола. Разве я когда-нибудь скрывала это? Конечно раздражали. Они и друг друга раздражали, несмотря на весь этот маскарад и притворство, что их волшебная страна существует в действительности. Как они, должно быть, завидовали веселому простодушию сына нашего садовника.

Пра. Грядущее поколение не будет похоже на них. А сейчас нам нужно сознаться, что у нас с тобой просто ничего не вышло из нашей попытки создать новую расу, смешав Восток и Запад. Мы ничего не достигли. Мы исчезнем. Прола. Да, если мы потеряем мужество. Но все то, что совершилось, это только для того, чтобы мы познали что-то.

Пра. Мы познали одно: что мы с тобой ничтожества. Прола. Я этого не чувствую. Я чувствую себя, как предводитель конницы, под которым убили лошадь наповал. Но ведь мертвый конь – это не конец мира. Не забудь: мы с тобой на Нежданных островах, а на Нежданных островах все планы рушатся. Это-то мне и нравится: планы – это только игры-головоломки. От них устаешь раньше, чем сведешь концы с концами. Вне всех этих утопий и тысячелетних царств и прочих головоломок существуют миллионы жизней; я женщина, и я знаю это. Пусть мужчины отчаиваются, становятся циниками и пессимистами, потому что все их маленькие планы рушатся на Нежданных островах. Женщина никогда не отступится от жизни. Мы здесь не для того, чтобы осуществлять пророчества и залезать в головоломки, а для того, чтобы вступить в схватку с жизнью, когда она приходит. А она никогда не приходит такой, какой мы ее ждем.

Пра. Она приходит, как тать в ночи.

Прола. Или как возлюбленный. Прола никогда не вернется в Страну Достоверности.

Пра. Никакой Страны Достоверности не существует. Весь мир – это Нежданные острова.

Прола. Да, если бы только у наших глупцов хватило воображения, чтобы понять это. Для меня каждый день несет чудо, и ни один ребенок не рождается на свет таким, какие рождались до него. И чтобы созерцать это чудо детей, я претерплю величайшее зло и пронесу сквозь него семена величайшего добра.

Пра. А я, Пра, буду стараться завоевать больше знаний и больше силы, хотя новое знание всегда противоречит старому, а новая сила несет смерть глупцам, которые не умеют ею пользоваться.

Прола. Когда наши империи приведут нас к полному крушению, мы будем строить планы новых государств. Но наши планы все-таки приведут нас на Нежданные острова. Мы будем вести войны, потому что только войны помогут изменить мир; но перемены, которых мьь достигнем нашими войнами, никогда не будут тем, чего мы стремились достигнуть. Мы будем молить о безопасности, как перепуганные дета; но на Нежданных островах нет безопасности, и будущее принадлежит тем, кто предпочитает безопасности неожиданность и чудо. Я, Прола,, буду жить и расти, потому что неожиданность и чудо – это истинное дыхание моего существа, а рутина для меня – смерть. Пусть каждый день будет для меня днем чуда, и я не буду страшиться судного дня.