Текст книги "Алрой"
Автор книги: Бенджамин Дизраэли
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
7.5
Утомленная пятидневным маршем, армия Хасана расположилась на постой. Молодой воевода раскинул свой роскошный шатер в том самом чудном оазисе, что прежде дал приют бежавшему из Хамадана Алрою. В миле от походного жилища Хасана разбили лагерь его бойцы. Не только в отдыхе, но и в донесениях о силе и перемещениях противника нуждался Хасан.
Гонцы были отряжены и вскоре вернулись, а с ними ограбленный разбойниками купец – почтенный правоверный мусульманин. Пострадавшего немедленно препроводили к Хасану.
«Побывал в разбойничьем логове?» – спросил купца новый властитель Хамадана.
«К несчастью, да», – ответил купец.
«Это далеко отсюда?»
«День пути.»
«Тебя освободили?»
«Вчерашним утром.»
«Каковы их силы?»
Купец замялся.
«У них есть заложники?» – спросил Хасан, испытующе глядя на торговца.
«О, святой Пророк наш! Горе мне, несчастному!» – возопил купец, и зарыдал, и принялся заламывать себе руки, – «Я, верноподданный халифа, дал клятву преступникам! Я, правоверный мусульманин, обязался помогать иудеям! О, господин мой, сделай милость, прикажи меня повесить! По заслугам мне такая смерть, я слишком задержался на этом свете!»
«Что все это значит? Говори, друг, и ничего не бойся!»
«Я верноподданный халифа, я правоверный мусульманин, я лишился десяти тысяч драхм!»
«Мне жаль тебя. И я ограблен. Признаем, однако, что своя утрата, свербит острее, чем чужая.»
«Будь проклят час, когда я попался на приманку этих псов! Скажи, господин, грешно ли нарушать клятву, данную еврею?»
«В этом нет греха! Любой мулла подтвердит. Я понял все. Грабители тебя освободили в обмен на обязательство не выдавать их. Лишь глупец доверяет обещанию, добытому угрозой, а умный дает слово, чтобы нарушить его. Говори все, что знаешь. Где они, сколько их, каковы их намерения?»
«Как верноподданный халифа, я должен служить ему, а обязанность истого мусульманина есть чинить ущерб неверным. Но, долг исполняя, себя обижать – грех. О, благородный господин! Негодяи обобрали меня до нитки. Отняли товаров на десять тысяч драхм! Включая доход от несостоявшейся продажи. Ах, каких замечательных платков лишился Хамадан!»
«К делу, к делу, друг! Что скажешь о разбойниках?»
«А я и толкую о деле. В платках все дело. Ибо, когда я говорю тебе о тех роскошных платках и непомерной тяжести моей утраты, ты должен уяснить, что главарь бандитов…»
«Алрой?»
«Возможно. Не знаю, как кличут этого проходимца-еврея. Он говорит мне: „Купец, ты чем-то опечален.“ Я отвечаю: „Есть отчего. Я твой пленник и тобой ограблен на десять тысяч драхм!“ А он мне: „Этот хлам ты ценишь в десять тысяч? И половины много за него. Старый плут!“ Я не полез в карман за словом: „Попробовал бы ты, босяк, назвать меня плутом в Багдаде!“ Тогда он говорит: „Ты попал в переделку, но можешь выкарабкаться без потерь. Ты не плут, ты честный малый, и умный, и, главное, ты прововерный мусульманин…“ Я перебил: „Ты прав во всем, но в толк не возьму, чем моя вера мусульманская может быть полезна иудею? Разве что, как сказано в Коране, архангел Гавриил…“ Я вижу, ты выражаешь нетерпение, мой господин?»
«Торговец, говори о деле!» – воскликнул Хасан.
«Я говорю о деле, а ты меня сбиваешь. Буду краток. Атаман разбойничий знает о твоем наступлении, дрожит от страха и хоть и старается виду не подавать, но меня не проведешь. Он отпустил меня, вручив написанное им собственноручно распоряжение некоему Бостинаю заплатить мне пять тысяч драхм при условии, что я обязуюсь сойтись с тобой и, да простит меня Пророк, солгать тебе!»
«Солгать?»
«Солгать! Но этим еврейским псам не дано понять, что истинно верующий не лжет. Итак, благородный Хасан, если, как ты говоришь, данное еврею слово не обязывает правоверного, и если ты заверишь меня, что я получу пять тысяч драхм, то услышишь всю правду.»
«О пяти тысячах не беспокойся, добрый человек. Обещаю.»
«Обещания даются по расчету, а выполнение их соразмерно опасениям», – подумал купец и сказал: «Так, значит, деньги будут?»
«Слово чести. А теперь говори все, как есть.»
«Хорошо. Знай же, что силы противника малы, а сам он смертельно боится боя. Один из главарей, по имени Джабастер, с семьюстами лиходеями отступил вглубь пустыни. Тот, которого ты зовешь Алроем, ранен и вынужден скрываться среди развалин с сотней человек. Они прячутся по гробницам и склепам. При них женщины заложницы и награбленное добро. Алрой дал мне свободу, заручившись моим словом, которое я, как прововерный мусульманин, не нарушу, и мне вменяется устрашить тебя небылицей о его огромном войске, идущем в Хамадан. И если обмануть иудея все же грех, то ты в ответе за него, как и за пять тысяч драхм, что, впрочем, есть лишь половина положенного мне.»
«Где распоряжение Бостинаю?»
«Вот оно. Тут написано, что если правитель Хамадана Хасан, поверит рассказанному мною вымыслу, испугается, не станет воевать с Алроем и вернется в Хамадан, то подателю сего, то есть мне, Бостинай должен выплатить пять тысяч драхм.»
«Старый Бостинай лишится головы.»
«Я рад. Однако, будь я на твоем месте, я бы позволил ему сначала расплатиться со мной!»
«Почтенный купец! Не хочешь ли ты вновь повстречаться с Алроем?»
«Боже сохрани!»
«Вместе со мной.»
«Это другое дело.»
«Будешь нашим проводником. Плату получишь вдвое.»
«Это лишь возвратит утраченное мной. Нельзя терять времени. Схватим Алроя! Отомстим иудеям, правоверного ограбившим!»
«Оглы!» – позвал Хасан одного из командиров, – «Вели седлать коней. Лагерь не сворачивать. Купец, до захода солнца прибудем в стойбище бандитов?»
«И даже часом раньше, если отправимся немедленно!»
«Бить в барабаны! По коням!»
7.6
Сельджуки остановились у стен заброшенного города. Хасан выслал разведчиков. Те доложили о царящем запустении. Тогда Хасан расставил гвардейцев вокруг стен снаружи, дабы они не позволили никому сбежать из города, а сам с бойцами вступил на пустынные улицы.
Находит грубая душа объект почтения, и пример его помогает ей осветить темные свои уголки. Сказочное очарование места возымело несомненное действие на пришельцев. Не узнать было кавалерию сельджуков. Необузданные всадники и резвые их кони под уздой на сей раз были тихи и почтительны к древностям вокруг. Ни барабанного боя, ни проклятий, ни шуток не слыхать. Ни мелькающих в воздухе сабель, ни пируэтов верховой езды не видать. Лишь приглушенный пылью веков топот копыт тревожил тишину.
Закат. Небо темнеет. Звезды восходят над крышами.
«Нам сюда, мой господин!» – сказал купец-проводник, обращаясь к Хасану. Тот стоял в окружении своих командиров, во главе войска, заполнившего улицы. В уходящем закатном свете чернели прекрасные кони, на головах всадников белели тюрбаны, украшенные красными перьями, сверкали боевые доспехи. Нарядное сельджукское воинство добавило новые черты к красе древного города. Свойство красоты – веками впитывать себе подобное, и, обновляясь, изумлять новых почитателей.
«Нам сюда, мой господин!» – повторил торговец и указал в сторону улицы, ведущей к амфитеатру.
«Стой!» – раздался вдруг громкий пронзительный окрик. Всадники остановили лошадей.
«Кто это?» – крикнул в ответ Хасан.
«Я!» – ответил голос. Женская фигура возвышалась на крыше здания, руки воздеты кверху.
«Кто ты?» – испуганно спросил Хасан.
«Я твой злой гений, сельджук!»
Хасан побледнел. Щеки приобрели цвет слоновой кости – точь в точь рукоять его секиры. Он застыл на месте. И женский образ оставался недвижим. В глазах сельджуков родился страх.
«Женщина, колдунья или богиня!» – вымолвил наконец Хасан, – «что тебе надобно здесь?»
«Трепещи, сельджук, Писание Бога презревший! Или забыл, как Канаанский воевода Сисра вздумал Иудею покорить, а доблестный Барак разбил его орду? Безумец! Ты покусился на народ, что под защитой звезд небесных!»
«Колдунья иудейская!» – воскликнул Хасан.
«Пусть так. Коль я колдунья иудейская, то заклинание мое падет на головы сельджуков, и горе вам!»
«Проснись, пророчица Дебора! Запевай песнь свою, окрыляй Барака-полководца, сына Авиноама! И возликует народ Израиля!»
Вконец почернело небо. Не ночь, но тучи стрел, копий и камней виной тому. Летят отовсюду, поражают сельджуков правоверных и верных их коней. Ужас в сердцах. Мертвые падают на землю, живые топчут упавших. Смятение, хаос, бегство. Воинственные крики и призывы к спасению.
«Измена! Нас предали!» – вскричал Хасан и метнул копье в сторону проводника, но тот ускользнул в темноту.
«Оглы, назад в пустыню!» – прозвучала команда.
Гвардия за стенами города встревожилась долгим отсутствием вестей. Когда же донеслись обрывки боевых вскриков, сомнения ушли – в городе бой, спешить на подмогу! Стремясь соединиться, силы внутри и вне городских стен рвались к одному и тому же месту – к воротам. Пробившись к ним, тающая на глазах армия Хасана обнаружила, что они заперты, забаррикадированы, охраняемы противником, и путь гвардейцам прегражден. Момент для водворения порядка упущен. Сельджуки рассеялись средь улиц, дворов и переулков. Гонимый волей к жизни, Хасан с тремя десятками бойцов ринулся к пустырю. Отступая, правитель Хамадана крушил на пути, что мог. Два разных чувства совместились в душе сего солдата – готовность приговор судьбы принять и надежда, что мелькнет счастье и спасет его.
В этот тяжкий для сельджуков час, словно по волшебству, вместе и разом, со всех сторон обрушились на бегущего врага доблестные бойцы Алроя. Из-за колонн и обелисков, из щелей и укрытий, из развалин и склепов вырастали вооруженные кое-как, но непобедимой яростью геройства одержимые люди. Мстить за тысячу лет неотмщенных, вернуть величие народу вечному, царствовать средь народов вечно! Мечи красны селджукской кровью, и нет спасения никому. К стене прислонятся – копье пронзит, за стеной схоронятся – каменный дождь настигнет. Барабаны, трубы, тарелки медные. Все звенит, гремит и грохочет, все – подспорье мятежникам. Жестокость воинства превосходит жестокость воинов, ибо в стае забывается страх.
«Взобраться бы на стену и бежать в пустыню – единственное спасение наше, Ибрагим!» – крикнул Хасан одному из оставшихся в живых товарищей, – «хоть бы с Алроем повстречаться!»
В направлении пустыря несколько еврейских всадников гнали впереди себя трех сельджуков. «Никому никакой пощады, Авнер! Они все подобны Амалеку, врагу иудеев извечному!» – кричал Алрой, размахивая окровавленной саблей.
«Один готов, другой за ним, а вот и третий! Сабля моя потрудилась на славу!» – возликовал Авнер.
«Твоя лошадь истекает кровью, Авнер. Где Джабастер?»
«У городских ворот. Рука рубить устала. Господь дал их нам на растерзание. Добраться бы до главаря!»
«Обернись, злодей кровавый! Я пред тобой!» – прокричал Хасан.
«В сторону, Авнер! Он мой!»
«Предводитель, ты и так довольно положил врагов!»
«Ты не меньше преуспел. А этот – только для меня! Подойди, турок!»
«Ты Алрой?»
«Он самый».
«Ты пролил кровь Алчирока?»
«Имел честь!»
«Бунтовщик и убийца!»
«Как тебе угодно. Беспокойся о себе!»
Иудей метнул копье в сельджука. Острие скользнуло о нагрудную броню, вонзилось в землю. Всадник пошатнулся в седле, кинулся на врага со всею быстротой и силой. Их сабли скрестились, и оружие мусульманина сломалось пополам.
«Негодяй, кто продал мне клинок! Лгал, что лишь халифа сабля крепче!»
«Ты прав. А сейчас – прав я!» – вскрикнул Алрой и зарубил сельджука. Вскочил в седло вороного коня, что недавнему врагу принадлежал, и поскакал туда, где не окончен бой.
Ночь торжествовала. Крики, шум – все стихло. Мятежники не оставляли мусульман в живых. Спрятавшихся отыскивали и убивали. Последовательна и неумолима одержимость веры. Не знает пощады жестокий восток.
Горели факелы. Пока приготовлялась трапеза, победители распевали гимны и благодарили Бога.
Вот выступила вперед пророчица Эстер. Бьет в медные тарелки, танцует пред мессией Израиля. А тот стоит усталый, сабля опущена, с ним Джабастер, Авнер, Шерира. Сейчас кто усомнится в божественности миссии Алроя и в величии содеянного им? Казалось, немая пустыня подхватила песнь торжества, вторя победителям.
7.7
Чем гуще тревога, тем неповоротливее время. Туман неизвестности окутал еврейский квартал Хамадана. Уж в который раз почтенный Бостинай вопрошает седобородых старейшин – победа или гибель, падение или величие? Мирьям погружена в молитвы – лишь спасения брату просит, не думает о высоком. И простая мысль может наполнить сердце до краев.
Две недели, как властитель Хамадана ушел побеждать и карать. Две недели нет вестей. И вот часовой на вышке возгласил, что видит вдалеке военный строй. Жители облепили городские стены. Ликование и предвкушение среди мусульман, холод и трепет в сердцах иудеев.
«Бог един!» – торжественно провозгласил командир охраны.
«И Мухаммед – Пророк Его!» – подхватил часовой.
«Завтра обрежем носы еврейским псам!»
«Утрачен скипетр!» – в отчаянии воскликнул Бостинай.
Удрученная, бессильная, приниженная Мирьям кинулась вон из дома, нашла в саду кучу пепла, обсыпала себя. «Господи, не оставь Давида!» – шептала.
Медленно и торжественно шествовали муллы к городской стене – излить потоки благословений на голову Хасана-победителя. Муэдзины проворно взобрались на минареты, чтобы тягучими голосами напомнить жителям Хамадана и всему свету, как велик Аллах.
«Хотел бы я знать, жив ли Алрой?» – спросил командир охраны.
«Если жив, его посадят на кол!» – заявил стражник.
«А если мертв, труп его отдадут на съедение собакам!» – добавил командир.
«Бостиная ждет петля.»
«И его племянницу – тоже.»
«Увидим. Говорят, Хасану нравятся черные глаза.»
«Надеюсь, истинный мусульманин не коснется иудейки!» – взволнованно произнес черный евнух.
«Они приближаются. Какую пыль подняли, однако!» – воскликнул командир.
«Я вижу Хасана!» – крикнул стражник.
«Я узнаю его черного коня!» – подхватил черный евнух.
«Любопытно, сколько драхм стоит Бостинай?» – задался вопросом командир стражи.
«Несчетно!» – ответил стражник.
«Надеюсь, добро свое он честно приобрел», – вновь выразил надежду евнух.
«Проверим», – сказал командир, – «Как бы там ни было, тысячу, которую я должен старому Моисею, я не верну. Теперь мы свободны от долгов евреям.»
«Разумеется», – подтвердил евнух.
Всадники совсем близко. Авангард достиг городской стены.
«О, Боже, кто это гарцует впереди?» – спросил командир охраны, несколько смущенный.
«Никогда прежде не видел его», – ответил стражник, – «Одежда наша, сельджукская, не иначе, кто-то из Багдада.»
Зазвучали трубы.
«Кто командир охраны?» – крикнул воин внизу.
«Я!»
«Открыть ворота царю Израиля!» – прозвучал приказ.
«Кому?» – спросил изумленный командир.
«Царю Давиду. Богу было угодно отдать нам на истребление армию Хасана. Мы не оставили в живых ни самого Хасана, ни командиров, ни солдат сельджукских. Я – Джабастер, посланец владыки нашего. Этот меч – мандат мой! Немедленно прикажи открыть ворота, и мы преподнесем вам, мусульманам, подлинного милосердия урок. А заупрямитесь, то, как говорит наш царь, ворвемся силой, всех поубиваем без разбора, включая стариков и сосунков.»
«Немедленно позвать сюда почтенного господина Бостиная!» – взвизгнул испуганный командир охраны, – «Он вступится за нас!»
«И не забыть достойную госпожу Мирьям, она так милосердна!» – присовокупил стражник.
«Я возглавлю процессию!» – вызвался выполнить приказ черный евнух, – «Кто, как не я, знает к женщине подход!»
С нерастраченными благословениями и с неподобающей статусу богохульной поспешностью возвращались муллы в святилище знаний и истинной веры. Муэдзины на минаретах не исторгли из раскрытых от удивления ртов положенные Аллаху славословия. Обожающие иудеев мусульмане толпами рвались к дому Бостиная и Мирьям, вызывали их преданными голосами, и каждый желал первым поцеловать края одежды господина и госпожи.
Широко распахнулись ворота. Джабастер и его воинство вошли в город, заступили в караул. На площади перед большой мечетью собрались правоверные горожане, чтобы празднично и достойно встретить победителей. Огни на минаретах раздвигали ночные тени, освещали спешно развешанные на городских стенах ковры, гобелены, гирлянды цветов. Громкой ликующей музыкой приправили правоверные Хамадана идиллию счастливой встречи с армией иудеев. Горожане и воины приветствовали друг друга радостными возгласами. Появился знакомый всем вороной конь, достойно неся в седле своего седока. Люди упали ниц, кричали: «Долгой жизни тебе, долгого царствования тебе, Алрой!»
Вот идет депутация самых почтенных горожан. Во главе ее старик и скромная девица с опущенными долу глазами. Милости и защиты победителей приготовились просить. Всадник спрыгнул с коня, обнял девицу, вскричал: «Мирьям! Сестра! Сейчас, наконец, сознаю мой триумф!»
7.8
«Пей!» – сказал курд Кислох индийцу Калидасу, – «и не забывай, приятель, что мы больше не мусульмане!»
«Чтобы вполне вкусить букет вина, пить его надо из золотой посуды», – сказал гебр, чей отец был выходцем из Эфиопии, – «эту безделушку я раздобыл на базаре», – продолжил он и показал всем изящный золотой кубок, отделанный драгоценными камнями.
«Я думал, мародерство запрещено», – усмехнулся негр.
«Верно. Но взять вещь в долг мы можем себе позволить.» – парировал гебр.
«Что до меня, я человек умеренных страстей», – изрек индиец, – «Даже турка, пса поганого, не обижу. Хозяина, у которого я на постое, я всего лишь обратил в слугу, не перерезав ему горло. Удовлетворился его гаремом, баней, лошадьми и прочими безделицами».
«С кем мы повелись, однако? Он ведь настоящий мессия!» – с благоговейным страхом произнес Кислох.
«Я прежде не шибко верил в силу скипетра Соломона-царя, покуда своими глазами ни увидал, как его величество снес голову с плеч доблестного сельджука», – сказал Калидас.
«Он – мессия. Нет места сомнению», – подтвердил гебр.
«Сомневаться в этом – значит вообще ни во что не верить», – заметил индиец.
«Забавно», – усмехнулся негр, – «я веры не имел вообще, теперь же единым махом удостоился наилучшей!»
«Большая удача!» – сказал гебр, – «Чем позабавим себя сегодня вечером?»
«Можно пойти в кофейню и силой вливать вино в турецкие глотки», – придумал индиец Калидас.
«А что, если поджечь мечеть?» – предложил изобретательный курд Кислох.
«Я чудно развлекся сегодня утром», – сказал гебр, давясь от смеха, – «Вижу, на базаре дервиш просит подаяние, а в ухе у него цепь продета. Я отыскал второго нищего, проткнул ему нос и цепью связал обоих вместе!»
«Ха-ха-ха!» – развеселился негр.
Самый искрометный юмор прост и непринужден и его ценителю представляет дело в новом свете.
7.9
Бунт иудейский гремел по всей Азии, истребление войска Хасана оглушило ее. Из богатых персидских городов и многонаселенных областей по берегам Тигра и Евфрата стекались евреи в Хамадан.
Прогневленные мусульмане везде, где могли, досаждали победителям и неразумным этим поведением приближали бедствие остракизма. Богатства Багдада пополняли сокровищницы Хамадана, еврейской столицы. В диванной, что прежде принадлежала правителю Хасану, теперь восседал царь Израильский. Он принимал дань почета от почетных визитеров и с почетом отправлял посланников в Сирию и Египет. Тысячи новичков экипировались из неисчерпаемых сельджукских арсеналов. За стенами города был разбит лагерь, и руководимые Авнером военные наставники обучали новобранцев науке воевать и превращали их в жаждущих подвигов бойцов.
Большую мечеть Хамадана обратили в синагогу. В один из дней толпы людей собрались на площади перед фасадом ее, расположились рядами. Плоские крыши близлежащих домов кишели народом. В центре площади возвели помост из кедрового дерева, окаймленного медью. На помосте стояли молодой бык и два барана. Как и полагается, для принесения жертв евреи отобрали лучших животных, без порока. Их охраняли священники.
Помпезные звуки труб заполнили пространство вокруг синагоги. Отворились ее ворота, и все увидели нечто, столь дорогое взору иудея. Нечто желанное, что таили тысячу лет от недобрых глаз, а теперь без опаски открыли на обозрение. Вместилище ковчега Завета, разноцветный шатер блестел на солнце алыми и пурпурными занавесями, шитыми золотом и серебром.
Служители синагоги несли на плечах кедровые шесты, золотыми скобами скрепленные поперечными перекладинами. На сооружении этом покоился предуготовленный для хранения свитков Торы необычайной красы ковчег. Искуснейшие мастера Персии трудились над ним. Джабастер задумал это празднество и потряс пышным зрелищем сердца созерцавших его. Экстаз, как известно, заразительностью силен. Столь основательно воодушевились евреи, что выхватили мечи из ножен, стали потрясать ими в воздухе, взывать к новому походу и к новым победам.
Раздвинулись занавеси шатра, и показались Алрой и Джабастер. Они взошли на помост. Алрой взял из рук священников мантию и надел ее на Джабастера. Затем перехватил ее поясом, на груди укрепил драгоценные украшения, обернул лоб повязкой, надел на голову корону, помазал макушку маслом. Так ученик возвел учителя в звание Первосвященника Израиля.
В согласии с древним законом животные были умерщвлены, и искупительные жертвы преданы огню. Курился фимиам, ликовала музыка, крики восторга потрясали Хамадан. Изумительная гармония соединила воедино божество, служителей и жертвы. Алрой оседлал боевого коня и во главе двенадцатитысячной армии двинулся покорять земли, что в незапамятные времена звались Медийским царством.
