Текст книги "Смерть за стеклом"

Автор книги: Бен Элтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

День двадцать восьмой
3.40 утра

«Арестантов» собрали в комнате совещаний на втором этаже производственного помещения «Любопытного Тома» по другую сторону рва. Семерых усталых, испуганных молодых людей коротко допросили, разрешили принять душ и привели сюда. Они сидели здесь больше часа, и ужасная правда ночных событий постепенно доходила до их сознания.

Умерла Келли. Девушка, с которой они четыре недели жили в одном доме и дышали одним воздухом. А всего несколько часов назад дурачились и смеялись.

Это была вторая, самая потрясающая мысль, с которой приходилось мириться. А первая – очевидный факт, что убийца – один из них.

Смысл этого не сразу проник в их сознание. Сначала все плакали, обнимались, обменивались недоуменными восклицаниями и сочувствовали друг другу. «Арестантам» казалось, что во всем мире остались они всемером и теперь связаны особыми узами, которые не понять никакому чужаку. Все представлялось призрачным и нелепым: четыре недели взаперти, затем пьяная, сумасшедшая выходка в парилке, неожиданная «оргия», которая удивила их самих, смерть Келли и куча полицейских в доме. Последнее казалось самым странным. В доме, где не имели права появляться посторонние и откуда выходили только после сложной процедуры голосования, запросто расхаживали копы! Да, они являлись и раньше, когда арестовывали Воггла. Но тогда все выглядело совсем по-другому. Участников шоу было больше, и их никто не прогонял с их территории. А теперь всех загнали в крошечное гетто, в мужскую спальню, и они долго выпрашивали разрешения помыться.

Поначалу этот опыт их сплотил. Но вот Джаз, Газза, Дервла, Мун, Дэвид, Хэмиш и Сэлли уселись за стол совещаний – хмель быстро улетучивался из организмов, и вместе с ним испарялось призрачное чувство солидарности, сменяясь страхом и подозрением.

Колридж вызывал одного за другим – людей, с которыми ему вскоре предстояло близко познакомиться. И после очередной беседы все отчетливее выступала удручающая истина: либо эти шестеро не виноваты и ничего не знали, либо все просто покрывали друг друга. Потому что ни один из них ничего не хотел сказать о человеке, который вышел из парилки, чтобы расправиться с Келли.

– Честно говоря, инспектор, – заявил Джаз, – я понятия не имел, что там и как. Знал только, где из парилки выход, и все. Внутри абсолютная темень, поверьте – именно абсолютная. Мы сидели внутри два часа и крепко набухались. Буквально в стельку...

– Откуда вам стало известно, что именно два часа? – перебил его Колридж.

– Ниоткуда. Потом услышал. А в парилке все по барабану: что два часа, что две минуты, что два года. Мы прибалдели, поплыли, превратились в зомби и поймали двойной кайф. А потом завелись. Я лично на полную катушку. Понимаете, целый месяц воздержания, а тут привалило! На кой мне выход? Мне было здорово там, где я был.

Это было лейтмотивом всех ответов: «арестанты» потеряли чувство времени и пространства, но получали от этого удовольствие.

– Там было охренительно жарко, – заверила Колриджа Мун. – Темно, и мы напились. Такое чувство, словно паришь в темноте или что-то в этом роде.

– Вы заметили, как кто-то вышел наружу?

– Кажется, Келли.

– Кажется?

– Знаете, к тому времени я уже не соображала, где выход. И остальные, думаю, тоже. Вдруг мимо прошмыгнула одна из девочек... очень быстро. Я удивилась, потому что все мы сидели как отмороженные.

– Вам стало холодно? – Инспектор решил, что ослышался, и хотел, чтобы на пленке все было предельно точно.

– Свидетель хотела сказать, что их разморило, – пояснил Хупер.

– Что бы ни хотела сказать свидетель, она это сделает без вашей подсказки, сержант, – возмутился инспектор. – Итак, что вы имели в виду, мисс?

– То, что нас разморило.

– Благодарю вас. Продолжайте.

– Я почувствовала легкий сквозняк и решила, что кому-то приспичило. Но, откровенно говоря, мне было по фигу, потому что в это время я у кого-то отсасывала, кажется, у Газзы.

Допрос за допросом выявлял один и тот же сюжет: каждый, кто более бурно, кто менее бурно, предавался сексуальным радостям и только краем сознания отметил, что кто-то, скорее всего девушка, покинул парилку. Все помнили этот момент, поскольку он нарушил общую атмосферу «отмороженности».

– Ее уход был для вас неожиданным? – спрашивал у каждого инспектор. И все соглашались, вспоминая быстрые прикосновения рук, ног и чьей-то кожи, а затем – легкое дуновение прохладного ветерка. Задним умом всем было очевидно, что это Келли спешила в туалет.

– Мог ли другой человек незаметно выскользнуть следом за ней? – интересовался Колридж, и все, подумав, подтверждали, что в темноте при общем возбуждении – запросто.

– Но вы этого не заметили?

– Инспектор, в ту минуту я был вообще в отключке, – откровенно признался Гарри.

Сэлли оказалась единственной из «арестантов», чьи впечатления немного отличались от общих. Колриджа поразили ее руки: таких рук он не видел ни у одной женщины: сплошь покрытые татуировками. Но он приказал себе не поддаваться предубеждениям. Он должен быть объективным!

– Вы утверждаете, что не участвовали в общем занятии сексом? – спросил он.

– Нет. Я решила воспользоваться экспериментом, чтобы лучше понять культуру других народов – забилась в угол и пыталась вообразить себя североамериканской индейской воительницей.

У Колриджа как-то само собой всплыло в голове, что боевые действия в североамериканских индейских племенах оставались привилегией мужчин.

– Значит, не пожелали... гм... развлекаться вместе с остальными?

– Я розовая. А остальные девушки натуралки. Или, по крайней мере, считают себя таковыми. И еще: мне необходимо было на чем-то сосредоточиться, кроме них. Обязательно.

– Почему?

– Не люблю темноты и замкнутых пространств. Терпеть не могу, чтобы меня сажали в черные ящики.

– Да? А что, случалось?

– В реальной жизни – нет. Но я часто это воображаю.

Инспектор заметил, как задрожала в ее руке сигарета. Струйка дыма поднималась зигзагами, будто кромка крупнозубой пилы.

– Почему вы представляете черные ящики?

– Испытываю себя. Пытаюсь понять, что произойдет, если я окажусь внутри.

– И вот, оказавшись в таком черном ящике, решили проверить твердость духа?

– Совершенно верно.

– Выдержали тест?

– Не уверена. Я абсолютно не помню, что случилось в парилке. Словно вырубилась, а в голове крутилось совсем постороннее.

Как ни давил Колридж, больше он ничего из Сэлли не выжал.

– Клянусь, я ничего не скрываю! – уверяла она. – Келли мне нравилась. Если бы я что-то знала, обязательно бы рассказала. Но ничего не помню. Такое ощущение, что меня там вовсе не было.

– Хорошо, на сегодня это все, – сдался инспектор.

Уже у двери Сэлли обернулась.

– Хочу предупредить: что бы ни говорила Мун, все это ложь. Ясно? Ей правду не втемяшишь в голову даже ножом, – и вышла из комнаты.

– Полагаете, Сэлли наводит нас на след Мун? – спросил сержант.

– Понятия не имею, – пожал плечами Колридж.

Дэвид и Хэмиш показались ему людьми довольно кользкими. Они говорили примерно то же, что Гарри, Джейсон и Мун, но с опаской и с меньшей откровенностью.

– Совершенно не представляю, где Келли сидела в парилке, – заявил Хэмиш. – Я ласкал кого-то из девушек, но не могу сказать, кого именно.

Что-то в его манере неприятно поразило инспектора. После допроса он поделился своими соображениями с Хупером, и тот его поддержал. Обоим столько раз приходилось допрашивать лгунов, что они научились различать косвенные признаки. У тела был своеобразный язык, в данном случае – характерные оборонительные позы: скрещенные руки, вздернутые плечи и наклон на стуле вперед, словно человек ждал нападения с любой стороны. Хэмиш, судя по всему, лгал. Но какая это ложь – существенная или незначительная, – они определить не могли.

– Здесь сказано, что вы врач, – прочитал Колридж.

– Так оно и есть, – ответил Хэмиш.

– Я полагал, что медик должен быть сообразительнее. В конце концов, в доме всего четыре женщины. Вы знакомы с ними в течение месяца. Вы серьезно утверждаете, что развлекались с одной из них, но понятия не имеете с кем?

– Я был пьян.

– Гм... – процедил инспектор после долгой паузы. – Вот вам и врачи с их чуткими руками.

В Дэвиде он без всяких шпаргалок «Любопытного Тома» признал актера. Его выражение горя казалось удивительно манерным, что, однако, вовсе не означало, будто Дэвид не горевал о Келли, но он сознательно любовался проявлением своего чувства. Прежде чем что-нибудь сказать, выдерживал паузы, подолгу не отводил мужественных, искренних глаз – слишком уж мужественных и слишком уж искренних – и за время допроса выкурил несколько сигарет, но поскольку ни разу не затянулся, Колридж решил, что его курево – сплошная показуха. Дэвид зажимал сигарету между большим и указательным пальцами горящим концом к ладони – не слишком удобный способ, зато красноречиво свидетельствующий о переживаниях курильщика. А когда Дэвид не глядел честно инспектору в глаза, он пристально рассматривал свою руку с сигаретой.

– Мне нравилась Келли, – заявил он. – Мы с ней дружили. Открытая, свободная душа. Жаль, не познакомились ближе. Однако в парилке я с ней не общался. В этом смысле, мой тип – скорее Дервла, чем Келли. Но я так напился, что вообще никем не интересовался.

Все выглядело туманным и очень запутанным. Колридж мысленно костерил напуганных, сбитых с толку юнцов. По крайней мере шестерых из них. К убийце он невольно испытывал уважение: шесть человек сидели в замкнутом пространстве, преступник ушел, вернулся, а они так перепились и распоясались, что никто ничего не заметил.

Только Дервла, которую он допрашивал последней, сохранила более ясные воспоминания. Эта девушка ему сразу понравилась. Она была уравновешеннее и образованнее остальных и в то же время производила впечатление человека откровенного и открытого. Колридж не мог взять в толк, что нашло на симпатичную, умную девушку и привело в этот абсолютно идиотский проект. Непонятно. Но он вообще понимал все меньше и меньше.

Как бы то ни было, Дервла единственная сохранила способность что-либо соображать. Она вспомнила, как кто-то из девушек в сильном возбуждении торопливо выбрался наружу. Должно быть, сама Дервла сидела неподалеку от клапана, потому что почувствовала сквозняк. Она не сомневалась, что это была Келли.

– Я ощутила, как по ногам скользнули груди – большие, но меньше, чем у Сэлли, – сказала она и покраснела, представив, какую сцену вообразили допрашивавшие ее полицейские.

– Заметили что-нибудь еще? – спросил Колридж.

– Да, она дрожала от волнения. Ее напряжение граничило с паникой.

– Девушка была чем-нибудь расстроена?

– Я пытаюсь вспомнить, о чем подумала в тот момент. Кажется, именно об этом – что она была расстроена.

– Но не знаете чем?

– В парилке происходило много странного, инспектор. Такого, о чем неудобно вспоминать утром, тем более рассказывать офицеру полиции.

– Странного? – переспросил Колридж. – Уточните, пожалуйста.

– Не понимаю, каким образом это может помочь вашей работе.

– Мы расследуем дело об убийстве, мисс. Так что предоставьте нам самим судить, что нам может помочь, а что нет.

– Ну хорошо. Что чувствовала Келли, когда удирала из парилки, я не знаю. Но до этого она изрядно съехала с катушек. Мы все там здорово сбрендили, до сих пор отойти не можем. Я сама чуть не наглупила с Джейсоном. Думаю, что это был все-таки он. По крайней мере, надеюсь. – Дервла опустила глаза на вращающиеся бобинки кассетника и покраснела.

– Продолжайте, – попросил Колридж.

– После того как Келли перелезла через меня, мы с Джазом возобновили... э-э-э... возню.

Инспектор заметил, как усмехнулся Хупер выбору слова и сверкнул на него глазами. Человека убили – что же тут забавного?

– Уверяю вас, больше ничего не было, – пробормотала Дервла. – Вскоре мы услышали шум, и Джейсон вышел посмотреть, в чем дело. А я сразу пришла в себя и, если честно, испытала облегчение от того, что игра прервалась, поняла, что меня занесло. А затем очень обрадовалась, что нашлась причина прекратить эту дурацкую тусовку. – Девушка запнулась, сообразив, как ужасно звучали ее слова. – То есть потом я испытала совсем иные чувства, когда узнала, что на самом деле случилось.

– Конечно, конечно. А теперь скажите, у вас имеются соображения, что могло так расстроить Келли?

– Не знаю. Наверное, кто-то решил, что ему с ней обломится, ну... вы понимаете, что я хочу сказать. Я всегда считала, что Келли только притворяется бывалой, а в глубине души, как выражается моя мама, «славная девчушка». И уверена, что в парилке она бы ничего такого не допустила.

– В самом деле?

– Да. Как-то вечером Хэмиш повел ее в Камеру соития, но, судя по всему, ничего не добился. Только не подумайте, что я наговариваю на Хэмиша.

– Вы не заметили, чтобы кто-то вылезал вслед за ней из клапана?

– Нет.

– Но до этого признали, что сидели недалеко от входа, и продолжаете утверждать, что ничего не видели?

– Ничего. Я уже сказала, что была увлечена. Совсем закружилась голова.

Позже Колридж обдумывал употребление слов: «возня», «увлечена», «закружилась голова», словно речь шла о невинном флирте на сельском празднике с танцами, а не об оргии.

Допрос закончился. Дервла вернулась в комнату совещаний. А Колридж и Хупер еще некоторое время обсуждали ее показания.

– Очень странно, что она не видела второго человека, – проговорил сержант.

– Да, – согласился старший инспектор. – Если только...

– Если только не она сама вышла следом за Келли, – закончил за него Хупер.

Один победитель

День двадцать восьмой
7.30 вечера

Дверь за Дэвидом закрылась. Он взял с оранжевого дивана гитару и принялся наигрывать печальную песню. Дэвид был последним. Они все возвратились в дом.

Ни у кого не зародилось мысли отказаться продолжать игру. Рано утром, после убийства, когда семь разных полицейских машин увозили их в участок, каждый понял, какой они возбуждают у людей интерес. Труп едва остыл, а весь мир уже рвался к их дверям.

Через восемь часов, когда они вернулись из участка, где им не предъявили никакого обвинения, у дома толпились больше тысячи репортеров.

Целая тысяча! Последний визит Президента Соединенных Штатов в Великобританию собрал не более двухсот пятидесяти.

Как только «Любопытный Том» объявил, что семь оставшихся участников намерены продолжать игру, зрители обезумели от азарта. Потому что эти семь превратились из игроков, как их официально продолжала называть Джеральдина, в подозреваемых, за которыми охотилась полиция. Всех семерых подозревали в совершении убийства.

День и ночь все говорили только об одном. Церковники и блюстители чистоты эфира сетовали на падение нравов, а приспособленцы-политики аплодировали решению участников шоу как показателю большей свободы и открытости общества, которое легко справляется с собственными потрясениями. Даже премьер-министра попросили прокомментировать события в доме, и он искренне обещал «прислушаться к этим людям», «если возможно, понять их боль», и тогда огласить свое мнение в палате.

Многие недоумевали, почему семи «арестантам» разрешили продолжать игру, но если отбросить эмоции, для прекращения программы не было никаких оснований. Все понимали, что один из них – убийца, однако, полиция не располагала уликами, чтобы выдвинуть обвинение. Поэтому участников шоу освободили, и каждый был волен поступать так, как хотел. И тут же выяснилось, что все пожелали вернуться в дом.

Кое-кто из недоброжелателей вспомнил закон, запрещающий всякому лицу получать выгоду от освещения средствами массовой информации его преступлений. Но разве речь о выгоде? «Арестантам» ничего не платили за пребывание в доме. И какое, позвольте спросить, они совершили преступление? Шестеро из них невиновны, а личность убийцы покрыта мраком тайны. Когда вина одного из них будет доказана, им запретят появляться на телеэкране. А до той поры передачу запретить невозможно.

День двадцать восьмой
6.50 вечера

– Хрен с ним, давайте продолжать.

Первым высказался Гарри. Он был закаленным бойцом со стажем, и его не воротило в туалете, оттого что там кого-то зарезали.

– Мне не раз приходилось отливать в сортирах с кровью на полу, – Гарри прикинул, насколько эффектна его реплика, и только тут вспомнил, что находится не в доме и впервые за месяц на него не наведен объектив. – И ни хрена! Ничего страшного!

Джеральдине удалось перехватить уставших, измученных «арестантов», когда они выходили из полицейского участка, и загнать в микроавтобус. Это оказалось непростым делом. Как только отворилась дверь, на них посыпались заманчивые предложения. Плохо ли: сто тысяч за интервью на месте. К счастью, Джеральдина прихватила с собой мегафон и не постеснялась им воспользоваться.

– Вы получите намного больше, если заключите коллективную сделку! – крикнула она. – Полезайте в автобус!

С помощью десятка здоровенных охранников, которых Джеральдина предусмотрительно привезла с собой, она затолкала драгоценных подопечных в салон. И пока полиция пыталась расчистить дорогу, они сидели смирно, как паиньки. А снаружи щелкали и жужжали сотни камер, к стеклам тянулись микрофоны, и отрывистые вопросы сливались в единый, нестройный гул.

«Как вы думаете, кто это сделал?», «Что вы сейчас чувствуете?», «Она заслужила то, что с ней случилось?», «Это убийство на сексуальной почве?»

Даже в автобусе Джеральдине пришлось прибегнуть к мегафону, чтобы привлечь к себе внимание.

– Слушайте меня! – гаркнула она.

Семеро контуженых подопечных послушно повернулись.

– Я понимаю, что вы горюете о Келли, но надо знать свою выгоду. Посмотрите в окна! Здесь вся мировая пресса. Они засуетились не ради Келли. Им нужны вы! Задумайтесь об этом.

Пока «арестанты» пребывали в раздумьях, микроавтобус тронулся с места и поплыл сквозь море орущих репортеров.

– Вспомните, зачем вы ввязались в это дело, – продолжала Тюремщица. – Зачем написали заявления «Любопытному Тому»?

«Арестанты» смутились: перед началом шоу было придумано множество всяких причин – «Развить себя как личность», «Испытать характер», «Открыть новые горизонты приключений», «Обрести цель и побыть ролевой моделью».

Все прекрасно заучили пароли и то, что от них ожидали услышать. Новый язык праведного самооправдания. Сплошная чушь, и Джеральдина это знала. Она понимала, почему получила от этих людей заявления, и никакая лукавая болтовня в духе нового века не могла скрыть истинных намерений. Они хотели прославиться. И поэтому Тюремщица не сомневалась, что все как миленькие вернутся обратно в ее «Зазеркалье».

Микроавтобус вырвался из толпы у полицейского участка, и в тот же миг за ним устремились папарацци на мотоциклах. Опьяненные погоней, они закладывали немыслимые виражи, пренебрегая собственной безопасностью и рискуя жизнью других.

– Итак, – гаркнула Джеральдина, – оставим на время вопрос, кто убил... как получилось, что наша несчастная Келли отошла в мир иной. Обсудим другое: какие возможности перед вами открывает ее печальный уход? Я говорю о славе вне всяких границ и сверх самых диких мечтаний. Нет вопросов, программу начнут транслировать на весь мир. К тому времени, когда вы покинете дом, ваши лица станут узнавать в каждом городе, в каждой деревне, в каждом доме планеты. Подумайте об этом, ребята. Если вы разойдетесь сейчас, о вас через неделю забудут. Заколотите по нескольку тысчонок на рассказах о Келли – вот и все. Но если будете держаться вместе и вернетесь в дом, станете главной темой на долгое время.

– Вы хотите сказать, что зрители будут гадать, кто из нас убил Келли? – спросила Дервла.

– Непременно, – согласилась Тюремщица. – Но полиция тоже делает свое дело, и это играет на вас. Прибавьте человеческий аспект: всем интересно, как вы уживетесь после перенесенного потрясения. Поверьте, наша программа получит ранг лучшего телешоу века.

Она видела, что «арестанты» колеблются: страх и восторг владели ими одновременно.

– Мне кажется, нам лучше какое-то время побыть дома, – пробормотала Сэлли. Никто еще не слышал, чтобы она говорила настолько тихо.

– И я о том же! – обрадовалась Джеральдина.

– Я имела в виду настоящий дом.

– Вот оно что... Черт подери! Но дом «Любопытного Тома» – и есть ваш настоящий дом! – В жизни Тюремщицы все определяла работа, и она не могла представить, что кто-то из участников самого грандиозного телешоу до того, как появиться у нее, готовил тосты с «Мармайтом» [51]51
  Фирменное название питательной белковой пасты производства одноименной компании. Используется для приготовления бутербродов и приправ.


[Закрыть]и мог всплакнуть на кушетке, жалуясь матери на жизнь. – Хорошо, давайте взглянем на дело с другой стороны. – Автобус обогнал ревущую толпу, и теперь Джеральдина получила возможность увещевать их спокойным тоном. – Если один из вас убил Келли, значит, остальные этого не делали. Так? Из-за одного психа шестеро могут распрощаться с лучшим в жизни шансом, но могут набраться смелости и постоять за себя. Не забывайте, что у вас есть право следовать по пути самосовершенствования. Право сделаться звездой! Потому что вы сильные, потрясающие, независимые личности. Я говорю вам, решайтесь! Так держать! Вы замечательные ребята! Я искренне в это верю!

Но «арестанты» никак не могли пересилить страх.

Вернуться в тот самый дом.

Спать на тех же самых кроватях.

Пользоваться тем же туалетом. Туалетом, где всего несколько часов назад...

Истощив запас увещеваний, Джеральдина сбросила главный козырь: правду.

– О'кэй, посмотрим на все реально. Вчера вы выступали в довольно низкопробной, фальшивой клоунаде, которую каждый из нас и раньше видел десятки раз. Вспоминаете? Что вы думали об участниках, когда смотрели предыдущие шоу? Самовлюбленные, пустые придурки! А чем отличаетесь вы? Или полагаете, что о вас судили иначе? Дудки! Если угодно, готова показать записи. Зрители предпочли Воггла всей вашей компании. Хороши звезды! Не звезды – отбросы, мелкая шушера. Такова правда. Я говорю все как есть – ради вашего же блага.

– Но послушайте... – попытался протестовать Дэвид.

– Заткнись! – оборвала его Тюремщица. – Это мой долбаный автобус, и в нем говорю я!

Дэвид покорно замолчал.

– Однако теперь все может перемениться. Если у вас хватит пороха, вы станете героями самого захватывающего телевизионного эксперимента всех времен. Реального детективного расследования. Ночное, загадочное убийство и настоящая живая жертва, вот это да! – Джеральдина поняла, что ляпнула не то, и тут же поправилась: – Настоящая мертвая жертва, если угодно. Главное – такого грандиозного шоу никогда не было. И вы – его звезды. Келли дает вам шанс стать тем, о чем мечтала она, – настоящими знаменитостями. Вы меня слышите? Для этого необходимо всего лишь продолжить шоу.

Тюремщица вгляделась в ставшие мечтательными лица «арестантов» и поняла, что аргументы подействовали. Она одержала победу.

Все вместе быстро состряпали пресс-релиз и, подъезжая к прежнему обиталищу, прочитали его вслух:

«Мы, семеро оставшихся участников «Под домашним арестом III», решили продолжать наш социологический эксперимент и считаем, что это наш долг перед Келли и ее мечтой. Мы знали Келли и уверены, что ей нравилось это шоу. Оно составляло часть ее существа. Прекратить программу и отказаться от всего, что сделала Келли, значило бы оскорбить память прекрасной, сильной женщины и человека, которого мы очень, очень любили. Наш дом продолжает жить, потому что так бы распорядилась Келли. Мы делаем это ради нее. Вперед!»

– Обалденно красиво, – похвалила Мун. Сэлли расплакалась. А за ней все остальные. Кроме Дервлы. Дервла думала о чем-то своем.

– Еще один вопрос, – начала она.

– Что такое? – вскинулась Джеральдина. Она вырвала согласие ребят и больше не желала никаких возражений.

– Предположим, убийца нанесет новый удар?

Тюремщица задумалась, но ненадолго.

– Исключено. Во-первых, вы будете начеку. Мы больше не станем устраивать ничего в духе парилки. Разумеется, отныне никаких анонимных действий и групповых занятий в замкнутом пространстве. Никаких сборищ – все в открытую и на виду. Я понимаю ваши тревоги. Конечно, вам было бы неприятно. Я хочу сказать, если бы вдруг такое снова случилось. Вот уж тогда у оставшихся было бы до хрена славы.