Текст книги "Десять поколений"

Автор книги: Белла Арфуди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Мне не нравится, что с тобой перестал общаться даже отец, но и ты могла бы понять их боль.

– Ты думаешь, я не спрашивала себя, правильно ли я поступаю? – Ари заметил смятение в глазах Соны. – Я все время только и думала, что мои предки поколение за поколением сторонились ислама, а я обратилась в него добровольно. Люди меняли страны, покидали дома, а то и убивали себя, лишь бы остаться езидами и не менять религию. А я? Произношу шахаду[17]17
  Шахада – мусульманская религиозная формула, утверждающая пророческий статус Мухаммада; произносится, в частности, во время процедуры принятия ислама.


[Закрыть] и не чувствую, что это неправильно.

– Ты хочешь сказать, поколения езидов ошибались? – Ари остановился с Соной напротив Бранденбургских ворот. Вокруг сновали бесконечные туристы. Везде были вспышки камер и шум чужих бесед.

– Никто не может этого сказать. – Сона пожала плечами. – Но стоило ли все того? Наши предки бежали, чтобы дать нам возможность жить, или эту возможность мы получаем, только если следуем их заветам? Выйдя замуж за мусульманина, я становлюсь недостойной той жизни, что они мне подарили?

Ари остановился и взглянул на сестру. Смуглая и кудрявая, с огромными карими глазами, она едва доставала ему до плеча. Заданный ею вопрос повис между ними. Ари понимал, что от его ответа и объяснения зависит, увидит ли он Сону еще когда-либо.

– Это твоя жизнь. Ты можешь делать все, что тебе кажется правильным. Никто из нас точно не знает, что на это сказали бы наши прапрадеды.

Сона скептически улыбнулась брату, поправляя его шарф. Подул прохладный ветер.

– Ты пытаешься не обидеть меня. Но мы оба знаем, что они все бы меня прокляли. Даже закидали бы камнями, если бы могли. Иногда мне самой жутко стыдно, что я как будто отвернулась от семьи, родственников, народа. Но что, если наш народ был неправ? Что, если ислам – это истина, а предки столетиями ошибались? Почему никто не думает над тем, что может быть и так?

– Даже если ислам и правда истина, разве люди не могут заблуждаться? Обязательно пытаться спасти их или убивать, если они не хотят спасаться через новую веру?

– Конечно, могут. Истинный мусульманин и не станет кого-то убивать из-за заблуждений. Все мы знаем, что если бы Аллах хотел, то сделал бы мусульманами всех сразу. Но подарить свободу воли было его решением, нам надо это уважать. Я уже говорила, средства массовой информации искажают ислам. То, что они преподносят как веру Пророка, не имеет с ней ничего общего.

– Возможно. Но что будешь говорить своим детям, когда они вырастут? Расскажешь о том, что, возможно, одни их предки убивали других? Возможно, их турецкий предок зарезал несколько родных нашего с тобой общего предка.

Сона на несколько секунд прикрыла глаза. Ее дыхание было ровным, хотя ладони сильнее сжали стакан с кофе. Ветер играл ее кудрями, взбив их, словно черное облако.

– Даже если одни их предки убивали других, я им скажу, что мы будем теми, кто это остановит. На нас это прекратится.

– Но какой ценой? Ассимиляцией с ними? Когда мы все станем турками или кем-то еще? – Ари не отступал. – Мы растворимся, словно нас никогда и не было.

– Были ли мы вообще? Есть ли мы сейчас? Важно ли это? Столько наций исчезло с лица Земли. Представители большинства из них настолько изменились, что вряд ли имеют хоть что-то общее с предками, которые жили тысячу лет назад, как греки, например. В конце концов, все мы просто люди, которые однажды исчезнут. Наше существование совершенно безразлично этому миру, мы для него пыль. Так есть ли смысл в нациях, в попытках их сохранить и проклятиях, которые сыпятся на голову тех, кто выходит из этого круга?

– Так можно дойти до крайности и отрицать сам смысл нашего существования. – Ари отхлебнул кофе. – Может, тогда нет смысла жить до завтра? – Не желая больше мучать сестру, которая и без того уже была вся словно комок нервов, он обнял ее за плечи и повел подальше от туристов. – Давай лучше поговорим о том, когда ты собираешься приехать ко мне?

Глава IX

Звук азана[18]18
  Азан – призыв к молитве в исламе.


[Закрыть] занял собой все пространство вокруг Ари. Голос, напевающий непонятные арабские слова, вел Ари к пробуждению. Вытягивая его из оков сна, призывал к новому дню. Толпы мусульман, заслышав муэдзина, уже направлялись в ванные комнаты, чтобы совершить омовение. Затем все расстилали молельные ковры. У кого-то они новенькие, пахнущие фабрикой, откуда только прибыли в дом. У кого-то – почти протертые до дыр. В одном из тегеранских домов мужчина совершает намаз вместе с женой и детьми, которые старательно повторяют за родителями, но пока до конца не понимают смысл действий. В другом – женщина, которая надевает платок на голову лишь потому, что того требуют иранские законы, а не ее иман, просто перевернется в постели, натянув на голову одеяло. Звуковые вибрации, добравшиеся до нее из мечети, мешают ей спать.

Ари, раскрыв глаза, переворачивается на спину. Его руки закинуты за голову. Краем глаза он замечает, что дядя Мсто на соседней кровати даже не шелохнулся.

Что они будут делать сегодня? Мечеть они осмотрели детально. Место интересное, но идти туда еще раз совсем не тянуло. Проходя по тегеранским улицам вчера, Ари испытывал обыкновенное любопытство, как турист. Заглядывая с дядей в местные лавки, он с удовольствием пробовал пропитанную медовым и розовым сиропами выпечку. Щедро сдобренная фисташковой крошкой, она показалась бы слишком приторной стороннику правильного питания. Ари же получал истинное удовольствие от этих кулинарных шедевров.

Было ли в этой поездке что-то еще? Наверное, один день мало что может решить, но Ари ощущал всем телом, что Иран для него значит еще меньше, чем Грузия. В Тбилиси он хотя бы родился и какое-то время жил. Те улочки, которые они с дядей Мсто проезжали, возвращали его к эпизодам из детства и заставляли улыбнуться воспоминаниям о матери. Здесь, в Тегеране, все было пустым. Может, когда-то тут и жили его предки, но они не оставили после себя ничего, за что он мог бы зацепиться. Может, однажды и его потомки, приехав в Москву, не найдут там ни единого упоминания о нем даже в архивах. Его детство там, его любовь к этому месту растворятся во вселенной. Как будто бы не было ни его чувств, ни его истории, ни его самого. Не оттого ли люди веками борются за земли, на которых жили их предки, чтобы оставить после себя хоть что-нибудь?

Память, знание о том, что они вообще здесь были. И при этом, думал Ари, какое все это имеет смысл, если вдруг Сона права? И мы всего лишь частицы в космосе без цели и предназначения. Так имеют ли тогда значение память о нас, эти земли и наше существование вообще?

Мысли Ари путались, голова болела. Глаза пощипывало, то ли оттого что он не высыпался толком уже неделю, то ли оттого что слишком часто их тер.

Стянув с себя тонкое одеяло, Ари направился в ванную. Стоя в душе под упругими струями воды, он механически чистил зубы щеткой. Все вокруг казалось ему неважным и как будто искусственным. Вот он здесь. Как того хотел отец. Стал ли он от этого ему ближе и понятнее? Нет. Перестал ли он чувствовать себя виноватым за то, что последние годы толком с ним не общался? Нет. Простил ли он его за все те обиды, что копил в себе годами, начиная чуть ли не с рождения? Нет.

Ари выключил воду. Насухо вытерся жестким отельным полотенцем и тяжело втянул в себя воздух. Резко выдохнув, Ари опустился на пол. Стараясь дышать ровно, он держал ладонь на груди, отслеживая биение сердца. Кажется, ровное. Паническую атаку удалось предотвратить. На этот раз пронесло.

Первый раз она случилась у Ари лет в семь. В тот день его первый раз вызвали к доске. Ари тут же понял: что-то не так. Все вокруг выходят и рассказывают какие-то стихи наизусть. Это точно были стихи, Ари понимал по рифмованным концам незнакомых слов. Видимо, что-то такое должен был сделать и он. Но что именно? И когда их об этом попросили? Ари, который едва начал понимать треть из того, что ему говорили на русском языке, замер. Мир вокруг него сужался. Воздух стал густым. Его плотность нельзя было пробить руками. Руки, правда, даже не собирались что-то делать, они застыли. Ладони покалывало. Ари не мог издать ни звука.

Что было после и как он в итоге тогда выкрутился, Ари не помнил. Но ощущение надвигающейся темноты повторилось еще не раз. После переезда в Америку и освобождения от вечного давления отца, казалось, эта тревожность покинула его навсегда. И вот она снова с ним.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Задержать дыхание и медленно отпустить.

Этому научила его мать. Ей первой он испуганно рассказал о том, что произошло.

Вдох. Выдох.

Ее голова то поднималась, то опускалась в такт дыханию и словам.

Вдох.

Выдох.

Маленький Ари доверчиво смотрел в глаза матери. Ее теплая рука лежала у него на груди – мама следила за его дыханием. Полные губы Тары, подкрашенные ее единственной помадой, на выдохе слегка образуют букву «О». Из-за розового цвета они напоминают Ари пончик, который он видел в мультиках. В них американские полицейские постоянно едят аппетитные розовые пончики. Почему-то в московских магазинах Ари таких не видел. Те, что жарила его мама, назывались пышками и щедро посыпались сахарной пудрой. Розовой глазури на них никогда не было. Ари успокаивался, думая о пончиках, и продолжал мерно дышать. Мама всегда знает, как помочь. Мама всегда рядом.

– Легче? – Мама обращается к нему на езидском, она говорила с сыном только на нем. Боялась, что он забудет родной язык.

Ари устало кивает. Мама тянет его к себе и обнимает всем своим хрупким телом.

– Мой Ари, – шепчет она ему в самое ухо. – Скоро станет совсем легко. Ты даже не будешь помнить этих времен. Только и будешь болтать на русском.

Ари держится руками за талию матери. Его голова покоится на ее плече. Он еще слишком мал, чтобы понимать все, что происходит в доме и за его пределами. Но он знает, он чувствует, что они не такие, как все. Его родители выглядят, говорят и ведут себя не так, как другие родители. Он и сам не похож на своих светлокожих одноклассников. Они ведут совсем иную жизнь. Даже их игры не такие, к каким он привык.

– Когда мы вернемся домой? – спрашивает он маму.

Она поднимает его голову и внимательно смотрит ему в глаза.

– Это место теперь и есть твой дом.

Ари молчит, не решаясь сразу выразить все то жгучее и как будто постыдное, что сидит в нем. Несколько раз раскрывает рот и молчит. Лишь с третьей попытки выдает, резко выдыхая, пока не передумал:

– Мне здесь не нравится.

Тара касается его бровей. Старается их аккуратно уложить, волоски постоянно топорщатся в разные стороны. Проводит по щеке сына. Легкий пушок на смуглой коже напоминает ей персики. Как давно она их не ела. Дома они росли в саду, здесь – стоят как золото.

– Мне тоже. – Тара подмигивает сыну. – Но это место и есть теперь наш дом. Обещаю, совсем скоро тебе начнет здесь нравиться.

– Я никогда не полюблю это место, – бурчит Ари, насупившись.

Тара улыбается. Грустно. Она понимает, что сын, как и любой другой ребенок иммигрантов, не только полюбит эту землю, но в какой-то момент забудет ту, откуда он родом. Русская земля и русский язык поглотят его. Передать бы ему хоть память о наследии отцов.

– Хочешь, сделаю тебе на ужин твои любимые татар-бораки?

Ари кивает, заулыбавшись. Не розовые пончики из американских мультфильмов, но тоже сгодятся. Татар-бораки – одно из самых любимых его блюд. Ари отпускает мать, потянувшуюся к кухонным полкам за ингредиентами.

Закатав рукава, она смешивает яйцо, соль, муку и воду. Раскатывает тугое тесто в тонкий пласт и начинает резать ромбиком. Ари знает, что забрасывать тесто в кипящую слегка подсоленную воду будет он, мама доверяет ему этот ответственный момент. Глядя на маленькие пузырьки, уже появляющиеся на поверхности воды в затертой кастрюле, он ждет своего часа.

Ари обожает эти моменты с мамой. Когда они совсем одни и словно делятся общим секретом. И пока дома нет отца. Как только он приходит, становится очень тихо. Мама говорит Ари, что папа устал, поэтому не стоит его донимать. Ари должен играть без лишнего шума и вести себя прилично. «Прилично» – слово, которое он понимает интуитивно, но терпеть не может.

– Помоги мне пока с соусом, – отвлекает мама его внимание от кастрюли. – Перелей сюда полбанки мацуна.

Тара двигает к сыну глубокую тарелку с золотистой окантовкой по краям – из ее свадебного приданого. Взяв себе разделочную доску, она начинает мелко резать чеснок. Запах пощипывает ей нос. Тара любит возиться на кухне. Это отвлекает ее от постоянных дум про бессмысленность переезда. Стали ли они теперь жить лучше? У них есть газ в доме. Не приходится топить буржуйку прямо в центре гостиной, как в Армении, и отмывать повсюду копоть. Да и вода горячая теперь всегда, а не по часам. Но что с того, если ты совсем чужой и одинокий в большом городе? Без близких, друзей, в компании только замкнутого и угрюмого мужа. Вечно в заботах и делах, он едва ли перебросится с ней парой десятков слов в неделю. Да и те в основном о сыне.

Каждый месяц Шиван исправно отдает Таре часть заработанных денег, чтобы она могла следующие тридцать дней вести хозяйство. Просить больше, чем уже было дано, не положено, Тара знает. Она также знает, что муж оставлял бы ей больше денег, если бы мог. Отчуждение мужа ей не обидно. Еще она знает, что между ними нет и не было любви. Есть ли она вообще хоть в одном браке, организованном по традициям? Ей лишь иногда хочется с кем-то поговорить, а не с кем. Того и гляди она скоро станет болтать со старухами, что сидят на скошенной, с облупившейся краской скамейке у подъезда. Их глаза провожают Тару каждый день по пути в магазин и обратно. Иногда ей кажется, что внимание этих старух и есть настоящее свидетельство того, что она еще жива. Она еще существует.

– Пора высыпать ромбики.

Ари тут же оживляется и возвращается к кастрюле. Кидая по одному куски теста, он следит за тем, чтобы мама постоянно все помешивала. Слипшееся тесто ему не нравится.

Сидя чуть позже над дымящейся тарелкой татар-бораков, он глубоко вдыхает знакомый и любимый аромат.

– Вот так и дыши, когда волнуешься или что-то идет не так, – обращается к Ари мама. – Запомнил? Вдох. Выдох.

– Вдох, – повторяет за ней Ари, хватаясь за вилку. – Выдох.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Ари встал с пола. Его слегка покачивало, но в голове было ясно. Ари слышал, что в комнате проснулся дядя Мсто. Он с шумом что-то искал в шкафу. Выйдя к нему из ванной, он увидел, что дядя Мсто сидит на кровати посреди скомканных простыней и покрывала. В руках у него урна с прахом. Видя недоумение Ари, дядя Мсто объяснил:

– Я хотел с ним поговорить. Мне кажется, мы что-то делаем не так.

Ари медленно подошел к дяде и сел напротив него на другой кровати. Поведение дяди Мсто казалось ему странным, но не хотелось обидеть его, дав понять, что он ведет себя как сумасшедший.

– Что мы делаем не так? – спросил Ари.

Дядя Мсто опустил подбородок на крышку урны, еще крепче схватившись за нее толстыми огрубевшими от тяжелой работы пальцами. Его глаза заволокло пеленой. Ари казалось, что дядя вроде и здесь, с ним, но в то же время очень далеко.

– Мы не исполняем его волю. – Дядя Мсто говорил очень тихо, практически шепотом. Словно боялся, что брат может его услышать. – Разве мы сделали что-то важное? Мы набегом прошлись по нескольким странам, толком ничего в них не делая. Словно само появление в аэропортах их столиц и есть наша цель.

– Какая же наша настоящая цель? – Ари старался не говорить саркастично.

– Я не знаю. – Дядя Мсто кивком указал на урну. – И он не говорит. Я пытался услышать какой-то ответ.

Оба замолчали, уставившись на урну. Минута. Другая. Десять минут позади.

– Что ты хочешь, чтобы мы сделали? – решился наконец спросить Ари.

– Я не знаю. – Дядя Мсто казался растерянным. – Но мы точно делаем что-то неправильно, иначе мы бы уже что-то получили. Нашли бы какой-то ответ для себя. Он у тебя есть?

Ари покачал головой.

– Шиван был бы нами недоволен. Я везу его сына есть иранские сладости вместо того, чтобы возвращать его к корням. – Тут он вздохнул. – Хотя как я могу кого-то вернуть к корням, если моя собственная дочь живет с турком?

Отложив в сторону урну, дядя Мсто согнулся и закрыл лицо ладонями. Его локти упирались в колени, тело совсем не шевелилось. Ари не сразу решился разорвать очередную оглушительную паузу:

– Сона кажется счастливой.

Тяжелый взгляд дяди Мсто заставил Ари нервно сглотнуть. Наверное, лучше ничего не говорить.

– Так же счастлива, как те, кто веками уничтожал нас? Сколько поколений нашей семьи, да и всех езидов, бежали от мусульман? Сколько раз была резня?

Ари молчал.

– Я тебя спрашиваю, сколько раз?

Ари знал, что надо назвать заветное число «семьдесят три», но язык приклеился к нёбу. В горле пересохло.

– Семьдесят три раза! Семьдесят три раза мы спасались! Одна резня в Турции чего стоила, когда наш народ бежал. До сих пор живы в памяти истории о том, как наши праотцы пытались скрыться через реку, которая уже была красной от крови погибших. Семьдесят три раза мы спасали себя как народ. Спасали себя и свою веру. И для чего, ответь мне?

Ари продолжал молча смотреть на дядю. Тот, погруженный в собственную печаль, уже не мог остановиться.

– Что теперь? Моя собственная дочь вышла замуж за турка и приняла религию убийц своих предков. Как я буду смотреть в глаза нашим праотцам, когда покину этот мир? Чему я сумел научить свою дочь? – Речь дяди Мсто временами прерывалась, словно из-за нехватки воздуха. – Шиван говорил, что ты оторван от семьи. Переживал за тебя. Боялся, что ты свернешь не на ту дорогу. Но ты хотя бы еще езид. Ты все еще наш, даже если живешь далеко и толком не говоришь на родном языке. А моя дочь? Нельзя быть езидкой, приняв ислам. Она опозорила нас.

Ари не хотел расстраивать дядю еще больше. Он решил сидеть рядом с ним, не издавая ни звука, пока дядя не выговорится. Кто же знал, что он до сих пор переживает из-за ситуации с Соной. Ему казалось, что он давно ее отпустил. Ари слышал от родственников, что Сона даже собиралась навестить отца с матерью в Армении. Словно услышав мысли Ари, дядя Мсто сказал:

– Матери своей постоянно пишет и звонит. Та не может с ней не разговаривать, а я и не препятствую. Разве запретишь материнскому сердцу думать и переживать о своем ребенке? – Голос дяди Мсто был глухим. – Иногда я и сам уже хочу сказать ей пару слов, но заставляю себя только слушать, как она говорит с матерью. Так хотя бы слышу голос дочери.

Из окна прорывался луч солнца. Он танцевал на стене напротив Ари и звал смотреть только на него. Ари с усилием отвел взгляд и продолжил слушать дядю, который совсем ссутулился, словно на его плечах лежал неподъемный груз.

– Недавно сказала матери, что хотела бы в гости приехать. Та и передала мне, вся в надеждах. Улыбалась сначала, когда говорила об этом. Потом плакала, когда я ответил, что не желаю ее видеть у себя в доме. Грозила, что все равно встретится с ней, даже если и без меня. Сейчас вот сижу и думаю: а стоит ли это все того? Так хочу ее видеть, но одновременно стыдно, что дочь не уберег. Потеряли мы ее, потеряли.

– Разве Ходэ был бы против того, чтобы ее простить и принять?

Ари сам не знал, с чего вдруг эти слова вырвались у него. Он не до конца понимал Сону, хотя считал себя человеком либеральным и совершенно проникшимся ценностями своей новой страны. Но временами в нем просыпалось что-то природное, тогда он сам ужасался решению сестры и думал, сумел бы он так поступить. Может, все его бунтарство всегда было показным и наигранным? Стал бы он и вправду отказываться от семьи и себя самого? Порой он легко отвечал: «Да». Религии и народы не важны. Мы – единая человеческая нация. Нет никакого смысла делиться еще на какие-то группы. В такие моменты мир казался ему единым и целым.

Бывали и другие дни. Задумчиво слоняясь по студенческому кампусу, он боялся, что, совершенно отказавшись от езидской части себя, потеряет нечто важное. Лишится корней и чувства причастности к чему-то большему, чем он сам. Это ведь не просто случайные люди жили когда-то в прошлом. Это его предки. У каждого из них была своя судьба, своя жизнь. Вполне вероятно, что Сона не первая полюбила того, кого любить нельзя. И многие поколения до нее отказывали себе в этой преступной любви. Они следовали заветам предыдущих поколений. Они отказывались от личного счастья ради правильного, по их представлениям, будущего для своих потомков. Но стоили ли их жертвы того? Стоили они того сами по себе? И стоили ли они того, если твой потомок выбирает турка в мужья?

Что сделал бы какой-нибудь их предок, переживший турецкую резню? Наверняка сам бы накинулся на Сону с кинжалом.

Но что стал бы делать другой предок, сам отказавшийся от своей «неправильной» любви? Он все еще считал бы свой поступок верным или сожалел о нем, зная, что все было зря, раз несколько поколений спустя езидская кровь все равно смешалась с турецкой?

Эти мысли возникли в голове Ари снова после слов дяди Мсто. И они напомнили ему давнюю историю из лекции по политологии. Не зря в самолете он думал о поступке последнего шаха Ирана. Так сожалел ли тот о разводе с Сорайей? Развелся бы шах, зная, что ему не нужен наследник, поскольку не будет трона, который можно передать? Думал ли он об этом вообще? И если да, то как часто в эмиграции он раскаивался? Может, лишение трона и изгнание были расплатой за предательство любви?

– Думаешь, мне стоит с ней увидеться? – Вопрос дяди Мсто был задан таким тоном, словно от ответа Ари действительно зависело его решение. Возможно, дяде Мсто просто нужна была поддержка, чтобы пойти на ужасный в его глазах поступок – принять предательницу.

Ари не решил, правильно ли поступила Сона и что бы делал он на ее месте. Но однозначно верил в то, что любой грех, если поступок кузины вообще можно им считать, заслуживает прощения. Нельзя бить по руке, что протянула тебе ветвь мира.

– Стоит хотя бы попробовать.

Дядя Мсто долго смотрел в глаза племянника, затем решительно кивнул.

– Сегодня же позвоню жене и скажу, чтобы пригласила дочь как можно скорее.

– Можно прямо сейчас. – Ари улыбнулся. – Думаю, они обе уже давно проснулись.

До вылета в Стамбул оставалось еще два дня, а Ари так и не понял, куда они едут и зачем. Но, кажется, хотя бы дядя Мсто получил свой ответ.