Текст книги "Я люблю Капри"

Автор книги: Белинда Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

18

– Можешь говорить?

– Все чисто, Клео. Слушай, если б ты знала…

– А-а-а-а-а-а! – визжит она, перебивая меня.

– Что? – Я падаю на кровать.

– Гарет приходил сегодня! – Она почти поет от счастья. – Я пыталась раньше позвонить – где ты была?

– Прогуливалась, – говорю я. Мне не терпится выслушать новости – моя история про Мисс Мокрая Футболка подождет. – Давай.

– Ну, было около пяти. Я стояла у фонаря для просмотра слайдов и морально готовилась к еще одному без Гаретному дню, как вдруг он входит – весь такой сияющий, что я уронила коробку со слайдами!

– Где он был?

– Я не успела спросить. Он очень спешил. Он отдал мне пленку и сказал, что зайдет в воскресенье с кучей одноразовых фотоаппаратов, с которыми надо управиться за час. Я напомнила ему, что в воскресенье мы закрываемся в четыре, и он сказал, что придет после обеда. Дождаться не могу!

– Но ты же не работаешь по воскресеньям…

– В этом-то и вся прелесть! Я дождусь его, потом заполню бланки – я думаю, будет не меньше шести фотоаппаратов, а это значит – шесть разных конвертов, так что у меня будет достаточно времени, чтобы его разговорить.

– А что ты ему скажешь?

– Забавно, что ты спросила. У меня есть несколько подробных сценариев – скажешь, какой лучше?

– Хорошо.

– Первый: я невзначай говорю: «Интересно, на что люди тратят тот час, пока проявляются их пленки, может, мне провести исследование на эту тему?», а он отвечает: «Я собирался посидеть в пабе!»

– Откуда ты знаешь? – вмешиваюсь я.

– Погоди! Итак, он говорит: «Я собирался посидеть в пабе!», а я говорю: «Знаешь что, у меня сейчас перерыв – если угостишь, я попрошу, чтобы с твоими пленками управились за полчаса».

– О, это мне нравится – игриво. И при этом ты демонстрируешь свой профессиональный авторитет.

– Не слишком прямолинейно?

– На грани. Что у тебя еще?

– Я говорю про исследование, а он отвечает: «Я как-то об этом не подумал – предложения будут?» А я говорю: «Как раз собиралась на перерыв. Я знаю, где тут подают самые пышные кафе-лат– те в городе, могу показать, если хочешь».

– Кажется, я видела это в каком-то фильме.

– Вот и я сомневаюсь. А если: «Я собираюсь на Ривер Айленд подобрать брату джемпер – не поможешь? Он как раз твоего роста».

– Прозрачный намек на желание его раздеть.

– Ой.

– Заметь… – У меня перед глазами всплывает сцена, как Люка наряжал меня в мятно-зеленый костюм. – Может и сработать.

– Я просто хочу оказаться вместе с ним в ситуации, где между нами не будет прилавка!

– А что там было на его пленке?

– Никаких пляжных снимков – их он, наверное, принесет завтра. Обычная вечеринка в городе, толпа парней отрывается по полной.

– Есть на что поглазеть?

– Полное затмение.

– Что у него за приятели?

– Он – лучше всех, – уверяет Клео.

– Ты узнала бар, в котором они были? Мы ведь тоже можем туда…

– Что? – фыркает Клео.

– Если бы ты знала, куда он обычно…

– Ты ведь терпеть не можешь бары!

– Я терпеть не могу толкаться в очереди за выпивкой, когда некуда присесть и когда тебе проливают ликер на замшевый жакет. Но если это уютное местечко, где можно спокойно усесться у барной стойки и заказать «Беллини»…

– Ну, в «Пьяном драконе» по понедельникам никого, и у них есть персиковый «Баккарди Бриз», если это тебя устроит!

Действительность неприглядна.

– Я думаю, тебе следует завтра рискнуть.

– Правда? – Клео мечтательно вздыхает.

– Определенно. Что ты теряешь?

– Как жаль, что тебя здесь нет!

Я хочу сказать: «Мне тоже жаль», но язык не поворачивается.

– Как прошел третий день в аду? – интересуется Клео.

Я вспоминаю пикантное и богатое событиями путешествие на лодке вокруг острова, прелести и опасности Лазурного Грота, вспоминаю, как Люка ерошил мне волосы, а Ринго спал у меня на руках, вспоминаю неспешную прогулку обратно в «Луну» с Софией и мамой, где нас на террасе ждали коктейли. Закат был неописуемый – вихри и кляксы розового с золотым, как будто художник на небе, как на палитре, смешивал краски.

– Тоска зеленая. После ужина мама заставила меня сходить с ней к покойному дедушке домой, чтобы разобрать его личные вещи, – говорю я.

– Ночью? Жуть! – Клео ежится. – Нашли что-нибудь интересное?

– Ну, была одна вещица…

Мы провели в его доме уже час, и я нарадоваться не могла, что София отправилась вместе с нами – благодаря ей мне не надо было изображать интерес всякий раз, как мама заводила речи вроде «Именно здесь я когда-то…» или «Это был папин самый любимый…».

Перед тем как протянуть ноги в шитых на заказ ботинках, Винченцо довольно скрупулезно навел у себя порядок. Маме предстояло решить, какую именно посуду, какие украшения, комплекты запонок и тому подобное она хочет оставить, а что она считает ненужным. В какое-то мгновение я ей позавидовала – мне осталось от отца куда меньше осязаемых воспоминаний. Собственно, их было два – доска для «Скрибл» и старый галстук.

Мама чуть не расплакалась, когда открыла сундук и обнаружила в целости и сохранности все свои детские игрушки, которые ей пришлось здесь оставить. Достав мятого плюшевого мишку, она уже собиралась закрыть сундук, но тут я заметила коричневый бумажный сверток, на котором было написано «Роза Мареска, 8, ВиаТринита, Равелло».

Я протянула руку и достала его. Мама посерьезнела. Наверное, она опасалась, что в меня сейчас вселится бабушка Кармела и я голыми руками порву на мелкие куски и сверток, и его содержимое. Но у меня была идея получше.

– По-моему, мы должны проследить, чтобы Роза это получила, – спокойно сказала я.

– Да, – согласилась мама и попыталась забрать у меня сверток. – Отправим его по почте.

Однако сверток я не отпустила. – Мы не знаем, что там внутри – может, что– нибудь ценное. Не стоит отправлять его по почте. Давай отнесем его сами – Равелло ведь недалеко, правда?

Мама почувствовала себя неуютно.

– Ну, надо на пароме доплыть до Амальфи, потом сесть на автобус…

– Я отправляюсь туда завтра.

Мама посмотрела на Софию, потом снова на меня.

– Зачем тебе это нужно, Ким?

– Ну, во-первых, я узнаю, что в этом свертке. – Несмотря на легкомысленный ответ, мама поняла мои истинные мотивы. – Я хочу узнать, понимает ли Роза, что она наделала, закрутив роман с моим дедом. Я хочу узнать, сожалеет ли она об этом.

Мама закрыла глаза и глубоко вздохнула:

– Ты не можешь мстить за разбитое сердце моей мамы, солнышко. Так не делается.

– Но стоит попробовать! – сказала я с притворной горячностью.

Разумеется, я умолчала, что в действительности хочу узнать, стоил ли этот роман тех лишений, которые выпали на долю бабушки и мамы.

– Так ты, правда, туда поедешь? – Клео заинтригована.

– Да! – говорю я. рассматривая пакет – он лежит на стуле у кровати.

– Ух, ты! А где сейчас твоя мама?

– Ушла на Пьяццетту выпить кофе с Платиновым Блондином.

– В полночь? Поздновато для недоступной скромницы. Почему бы ей просто у него не заночевать?

– Завтра с утра она хочет отправиться в магазин.

– Ты будешь ее ждать или ляжешь?

– Как раз собиралась выключить свет, когда ты позвонила. А ты?

– А я сейчас съем мисочку овсяных хлопьев, чтобы заморить червячка на сон грядущий, и. пожалуй, завалюсь спать.

Я улыбаюсь. Это будет далеко не первый «червячок», которого она заморит на ночь.

– Тогда – приятных снов. – Я зеваю и улыбаюсь.

– Позвони мне из Равелло.

– Обязательно!

Я кладу трубку, взбиваю подушку и выключаю свет. Голова моя полна забот о том, что мне готовит завтрашний день, но стоит мне устроиться в постели поудобнее, как я начинаю хохотать, потому что вспоминаю свою любимую историю про Клео и шоколад.

Год назад Клео ездила от «Фотофиниш» в Бристоль на ежегодную конференцию и допоздна пила с красотками из местного отделения, так что до отеля она добрела уже в половине шестого утра. Пока она свершала омовение и переодевалась в ночнушку, стукнуло шесть. В результате она проспала, и с утра ей пришлось быстро натягивать одежду и мчаться на конференцию – ни душа, ничего. Когда она уселась на свое место, девушка, которая сидела сзади, потрогала ее за плечо и сказала, что у Клео что-то застряло в волосах. Это была шоколадная конфета, которую горничная вечером положила Клео на подушку – шоколад растаял, но конфета была еще наполовину в фольге…

Второй раз такое уже вряд ли случится, потому что теперь Клео съедает перед сном все, что находится в радиусе двух миль от ее кровати, – так, на всякий случай.

Я натягиваю одеяло до подбородка. Боже, я ее обожаю!

19

Спала я ужасно. Наутро голова у меня раскалывается, все тело будто налито свинцом – глаза бы мои ни на кого не глядели. Даже вчерашние десерты на утреннем шведском столе не поднимают мне настроение.

Мама, конечно же, выпрыгнула из кровати с Jole de vivre, достойным Джули Эндрюс, – ее «бойкий», как выразился Люка, вид вызывает у меня тошноту Я отодвигаю в сторону смесь из кукурузных хлопьев и крем-карамели и смотрю, как мама выгребает ложечкой остатки мякоти из своего печеного яблока. Все у нее сегодня «Объедение!» и «Глоток молодости!». Она подставляет лицо солнцу и улыбается ему в ответ. Мне же хочется заползти в самый темный угол.

Когда я устала, мне на все плевать. И моя терпимость к маме опасно падает к нижнему пределу. Я говорю, что глаз не сомкнула за всю ночь, а она радостно щебечет:

– Но ты хоть полежала-отдохнула!

В ответ я мощным ударом разбиваю скорлупу вареного яйца. Какой тут отдых, когда ты с полными слез глазами в ужасе понимаешь, что уже четыре часа ночи и все обитатели этой половины планеты, кроме тебя, спят.

Да, я довольно мило дремала, пока мама не вернулась с Пьяццетты, но потом моя подушка словно превратилась в бетонную плиту. Сколько бы я ее ни колотила и ни встряхивала, удобно улечься уже не удавалось. Чем усерднее я убеждала себя расслабиться, тем больше я напрягалась и впадала в панику. Мне, как маленькой, хотелось побушевать, потопать ногами. Я даже изобразила под одеялом несколько па из «Ривердэнс», пытаясь отделаться от этого ощущения, но тщетно. Я то переворачивалась на живот, то на спину – вертелась так, будто боролась с аллигатором на речном дне. Наконец я вылетела в ванную, уставилась в покрасневшие глаза своего отражения в зеркале и в ярости спросила: – ПОЧЕМУ? Почему я не могу уснуть? Наверное, слишком много мыслей крутилось у меня в голове после похода в дом Винченцо, – одна из самых назойливых касалась того, каким окажется мое наследство после моей смерти. В моей жизни вдруг оказалось очень много вещей, которые мне хотелось бы изменить.

В конце концов, я решила – раз уж я все равно лежу в темноте без сна, то представлю-ка я, что лежу в объятиях Люка. Но это вызывало у меня только раздражение и жалость к самой себе – ведь в реальности этого никогда не случится.

– Ладно, я сейчас быстренько почищу зубы, и – пойдем, – говорит мама, отодвигая стул и роняя на стол салфетку.

– Я сегодня в магазин не пойду, я же уже говорила.

Мама на секунду замирает, затем опять садится за стол. Похоже, самое время закончить вчерашний спор.

– Ким, я…

– Я знаю, ты думаешь, что это плохая идея, но я все равно это сделаю.

– Я не понимаю зачем, – нетерпеливо говорит мама.

– Пойми, я это делаю не для того, чтобы тебя огорчить. Я не собираюсь устраивать еден. Я просто зайду и отдам ей сверток.

– Ей семьдесят три года.

– И что?

– Не думаю, что она ждет встречи с тобой.

– Вот и хорошо! – улыбаюсь я.

Мама видит, что я непоколебима.

– Где сверток?

Я открываю сумку и показываю.

– Я просто не хочу, чтобы ты доставляла себе огорчения.

– Я не огорчусь.

– Ней.

Я не отвечаю. Мне кажется странным, что мама не чувствует к Розе никакой враждебности. Я могу объяснить это только одним: она тоже была в свое время неверна, а значит, они принадлежат к одному клану. Но я все еще на стороне бабушки. Я знаю, если бы она сейчас смотрела на меня с небес, она бы одобрила мое намерение отправиться к этой женщине и высказать ей все, что когда-то не удалось высказать бабушке. У меня такое чувство, будто некогда, во время долгих чаепитий в Баттенбурге, когда бабушка снова и снова поверяла мне боль своего разбитого сердца, она в прямом смысле запрограммировала меня на выполнение этой миссии. Я слушала и тоже чувствовала эту боль. Я тосковала от того, что бабушка оставила своего мужа, точно так же, как тосковала из-за того, что меня оставил отец. Мы понимали друг друга.

– Ты позвонишь мне после того, как ее увидишь? – говорит мама, сдаваясь. – Я буду в магазине. Я киваю.

– Ты знаешь, как туда добраться? – беспокоится мама.

– Марио написал мне на бумажке.

Я встаю из-за стола и подхожу к ней. У меня сжимается сердце, мне хочется до нее дотронуться, что бывает очень редко.

– Считай меня посыльной! – говорю я и кладу руку ей на плечо. – Ну же, какая у тебя любимая фраза из «Сбежавшей невесты»? Помнишь, когда Джулия Роберте сматывается со свадьбы и запрыгивает в проезжающий мимо почтовый фургончик?

Мама слабо улыбается.

– Рита Уилсон говорит: «Как ты думаешь, куда она направилась?»

– А красавчик Гектор Элизондо отвечает…

– «Не знаю, но, куда бы она ни направлялась, ее доставят туда завтра ровно в половине одиннадцатого!» – смеется мама.

Я быстро ее обнимаю. Раз уж я встала, лучше не останавливаться. Больше всего мне хочется вернуться в кровать, но ведь никто меня за язык не тянул, а раз вызвалась – выполняй теперь миссию.

– Пока!

– Семьдесят три года, – напоминает мне мама и машет рукой на прощание.

Я знаю, старым людям надо сочувствовать, но, по-моему, за этой заповедью кроется вот что – уже слишком поздно, они больше ни за что не отвечают, они слишком хрупки для груза ответственности. Я решила, что постучу в дверь этой женщине и скажу:

– Привет. Кармела сама не добралась. Но прислала меня.

А потом, когда она устанет креститься и ахать, я послушаю, что она мне скажет.

– Подожди!

Я наслаждаюсь последними мгновениями беспрепятственного передвижения по территории отеля, еще секунда – и мне придется плыть против течения в толпе туристов, стремящихся в сторону Садов Августа, но меня окликают. Я оборачиваюсь – Марио. Жестами он зовет меня к себе.

– Я довезу тебя до Марина Гранде на велосипеде! – кричит он.

– Я в корзинку на руле не влезу! – говорю я. хватаясь за свою sedere, она же задница.

– Нет, мотоцикл, конечно! – поправляется он, догоняя меня.

– Очень мило с твоей стороны… – вяло отвечаю я.

– Я знаю.

– Но это лишнее – я поеду на фуникулере.

– Боишься?

– Того, как ты водишь? Конечно!

– Обещаю, я поеду, как старик.

– А ты разве не на работе? – Мне казалось, днем он должен работать у бассейна.

– Я меня перерыв.

Некоторое время я изучаю его взглядом. При дневном свете вид у него не такой уж и зверский.

– Ладно, пошли, – соглашаюсь я.

– Ты должна крепко за меня держаться, – сообщает мне Марио по дороге на Виа Фредерико Серена.

Я закатываю глаза, но с улыбкой. У каждой девушки должен быть такой Марио – привлекательный мужчина, который без устали с ней флиртует – без особого приглашения и вне зависимости от результата.

– Извини, если я обидел тебя поцелуем в прачечной, – говорит Марио, стараясь голосом изобразить раскаяние.

– Ничего, – отмахиваюсь я.

Мне не хочется вспоминать эту неловкую потасовку.

– Ты не злишься?

– Нет.

Мы проходим мимо Виа Лонгано. Интересно, Люка уже на работе?

– Тогда, может, пойдем сегодня в полночь погуляем?

Я останавливаюсь – руки в боки – с наигранным негодованием.

– Сколько это будет продолжаться?

– Что?

– То самое!

– Ты имеешь в виду мои попытки с тобой немножко потрахаться? – говорит он, и глаза у него игриво поблескивают.

– Да. – Я стараюсь сохранять строгий вид.

– Пока ты не уедешь»

– Правда? – Мне уже смешно.

– Конечно. Я должен пытаться.

– Почему? – Марио задумывается на мгновение, потом пожимает плечами. – Просто так должно быть.

– Понятно.

– Сюда, пожалуйста. – Марио показывает налево.

Я схожу с поребрика и чуть не сталкиваюсь со скутером. Водитель ужасно ругается, скрипят тормоза, скутер замирает на месте. Марио выпаливает в водителя пару отборных итальянских ругательств, хотя это моя вина. Довольно неудобно получается, особенно когда тот снимает шлем, и оказывается, что это – Люка.

Поднимается суматоха.

– Ким! С тобой все в порядке? – Люка бросает скутер и подскакивает ко мне.

– Ас тобой? – спрашиваю я. проверяя, не прибавилось ли у него на губе шрамов.

– За меня не волнуйся. – Люка кладет мне руки на плечи.

Он, наверное, хочет меня успокоить, но эффект получается обратный.

Марио недовольно рычит.

– Марио, это Люка, – говорю я, решив, будто он ждет, чтобы их представили. – Люка, это Марио…

– Бармен! – подхватывает Люка.

– Да. – Я нервно улыбаюсь, наблюдая, как они меряют друг друга взглядами, полными самого глубокого подозрения. – Я сегодня еду в Равелло, Марио собирается подвезти меня до Марина Гранде.

– Я как раз туда и направляюсь, – ухмыляется Люка. – Могу избавить его от беспокойства.

– Нет, – отрезает Марио. – Никаких проблем.

– Правда, я с удовольствием ее подвезу, – говорит Люка, подкатывая ко мне скутер.

– Мой мотоцикл больше! – протестует Марио.

Я качаю головой.

– Слушай. Марио, я могу и с Люка поехать. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности на работе.

Марио хмуро смотрит на меня, потом бросает с наигранной беззаботностью:

– Ладно, ciao! – и поворачивается на каблуках. Я смотрю, как Марио смешивается с толпой на Пьяццетте. и чувствую себя последней предательницей. Ведь Марио первый предложил подвезти меня, а Люка лишь потом подоспел со своим мотоциклом. Да, но, в конце концов, он же… ЛЮКА!

20

Я сажусь на сиденье позади Люка и никак не могу придумать, куда деть руки. Пока он выкатывает скутер на стартовую позицию, мои руки спокойно лежат на коленях, как будто я все время только, так и езжу, но стоит ему, еще не тронувшись, начать газовать, как я тут же инстинктивно хватаюсь за него. Теперь мои ладони лежат у него на бедрах. Не то. Мы тут не когда танцуем. Скутер набирает скорость, и я наклоняюсь вперед, но все еще воздерживаюсь от того, чтобы обнять Люка, – мне бы не хотелось проявлять излишний оппортунизм, но я уверена, что прижмусь к нему слишком сильно. Может, ухватиться за сиденье впереди него? Я тянусь вперед, нащупываю что-то твердое и хватаюсь обеими руками. Мы слегка наклоняемся на повороте.

– Э… Ким…

– Да? – Я подставляю лицо ветру, чтобы лучше слышать.

– За это держаться небезопасно.

Люка смотрит вниз. Я вытягиваю шею, выглядываю у него из-за спины и вижу, что держусь все-таки за него, причем значительно ниже пояса. О боже! Я отдергиваю руки и кладу их ему на плечи – теперь я похожа на рюкзак в виде мишки коалы.

– Было очень мило, но…

О-боже-о-боже! Я изо всех сил зажмуриваюсь от смущения и намереваюсь до конца поездки сидеть как пришибленная, но, когда мы притормаживаем, чтобы пропустить автобус, он берет мою правую руку и кладет себе на талию. Я нерешительноотправляю левую туда же и сцепляю пальцы замком. Он похлопывает меня по руке.

– Теперь ты – мой ремень безопасности.

Я с облегчением прислоняюсь щекой к его спине, мне хорошо и спокойно. Мне не придется теперь краснеть до конца своей жизни. Все будет хорошо.

Когда мы с мамой скользили в такси к Марина Пиккола, нас окружали высокие стены и уединенные виллы, увитые виноградом. Сейчас город распахивает нам навстречу свои объятия! На каждом углу нам открывается очередной вид, от которого дух захватывает: лимонные рощицы и беспорядочно разбросанные дома уступами сбегают к Марина Гранде. Мы мчимся по дороге, и моя сварливая усталость постепенно выветривается. Кто бы подумал, что можно прийти в такой восторг от езды при скорости сорок километров в час? Мы обгоняем такси, везущее двух пожилых леди, их лица вздернуты и, благодаря хирургическим подтяжкам, немного похожи. Я думаю, что мне повезло больше, чем им, – я помолодела не лицом, а сердцем.

– Дальше я не смогу тебя везти, – говорит Люка, останавливаясь почти у самого порта.

Сегодня базарный день, ряды прилавков под полосатыми навесами завалены горами всяческой домотканой одежды и косметики типа «Констанс Кэрол» – вот уж никогда бы не подумала, что на Капри такое позволено.

Я расцепляю руки и слезаю с мотоцикла. И тут же чувствую себя одинокой и потерянной. Мне хочется вскочить обратно на заднее сиденье и прижаться к Люка – ведь мне было так хорошо. Я глубоко вздыхаю и стараюсь усилием воли подавить это желание.

– Спасибо, что подбросил, – беспечно щебечу я, стараясь не смотреть на его пах. Я что, правда за него хваталась? – Ты – хороший водитель.

Хм-м. Не всякому итальянцу язык повернется отпустить такую похвалу.

– А ты – хороший пассажир, – отвечает Люка.

Обожаю его голос. Такой прокуренный и чувственный. Интересно, надо ли извиняться за то, что я его слегка полапала? Впрочем, если я скажу, что сожалею, – это будет наглая ложь, так что я лучше воздержусь.

Люка достает мою сумку из багажника. Я заталкиваю сверток, который пытается вырваться на волю, поглубже, но Люка успевает заметить адрес.

– Ты хочешь с ней встретиться? – Он внимательно заглядывает мне в глаза.

Я побаиваюсь его ответа, но все же спрашиваю:

– Думаешь, это плохая идея?

– Плохая? Нет. Ведь ты бы не стала делать ничего плохого, правда?

– Правда. – Он меня спрашивает или предупреждает?

– Ты просто прислушиваешься к тому, что подсказывает тебе сердце.

– А вот этого никогда не стоит делать!

– Только так и можно жить, – настаивает Люка.

– Только так? – переспрашиваю я.

Люка смотрит на меня. Долго. Мы все еще говорим о Розе?

Я закидываю сумку на плечо.

– Да, я прислушиваюсь к голосу моего сердца, но не уверена, что верно понимаю, что оно мне говорит! – шучу я. – Сейчас я. кажется, совсем запуталась в его подсказках.

– У сердца много голосов. Иногда они звучат одновременно. Ты сама выбираешь, к какому из них прислушиваться.

– Что ты имеешь в виду? – Я хмурюсь, но мне любопытно.

– Мы говорим, что у человека большое сердце, или горячее, или холодное…

– Или смелое – как у Мела Гибсона? Или простодушное, как у Форреста Гампа? – Я от смущения начинаю нести что попало.

Он пожимает плечами, мол, что-то в этом роде, и продолжает:

– Звучит так, будто каждому достается какая-то определенная модель. Но невозможно вот так взять и налепить на сердце ярлык. Сердце способно на самые разные эмоции. Оно огромно. Люди говорят «иди, куда зовет тебя сердце», но оно может вести тебя сразу в нескольких направлениях.

Так вот почему я едва не разрываюсь на части от противоречивых чувств каждый раз, как оказываюсь рядом с Люка.

– Бывает, что сердце жаждет чего-нибудь и одновременно страшится этого. – Люка как будто читает мои мысли.

– Страшится, что это принесет боль? – уточняю я.

– Да.

– И какая часть твоего сердца испытывает боль? – спрашиваю я. обуреваемая нездоровым любопытством.

– Все целиком. Поэтому боль так невыносима.

Я смотрю на Люка и пытаюсь угадать, что он скрывает. Возможно, он таит в себе какую-то печаль, возможно, в его жизни есть какой-то конфликт, но у меня создается впечатление, что он с ним справился. Кажется, он живет в согласии со своим сердцем. Мое же сердце неумолимо влечет меня к погибели, и я никак не могу его образумить.

– Не забудь посетить Вилла Чимброне. раз уж ты туда едешь, – говорит Люка, садясь на свой мотороллер. – Она недалеко от дома Розы. – Люка заводит мотор. – Знаешь Грету Гарбо?

– Не слишком близко, но… – Ну почему я не могу удержаться от подобных шуточек?

– У нее там было тайное любовное гнездышко. Думаю, тебе понравится.

Услышать слова «тайное любовное гнездышко» из уст Люка – для меня это уже слишком. Мне вдруг совершенно расхотелось садиться на паром. Мне хочется весь день сидеть в магазине и грезить, не спуская с него глаз. Нельзя позволить ему уехать. Я протягиваю руку и нечаянно задеваю зеркальце заднего вида. Люка смотрит на меня выжидательно, но чувство самосохранения просыпается во мне как раз вовремя. Я жизнерадостно говорю:

– Пока, увидимся! – машу рукой и устремляюсь в самую гущу толпы школьниц, которые отталкивают друг друга локтями, стараясь подобраться поближе к разложенным на лотке блестящим клипсам.

На пароходике я пересчитываю шапки, чтобы как-то отвлечься от мыслей о Люка: одиннадцать бейсболок, три козырька, два матерчатых «колокольчика», одно невероятное создание из соломки и одна ковбойская шляпа с синей лентой, расшитой бирюзовыми бусинами. Ну, по крайней мере, пару минут я на это убила.

На протяжении большей части блаженно неторопливого путешествия земли не видно, и я с удовольствием ощущаю себя отрезанной от мира. Однако когда вдали показывается материк, я тут же начинаю нервничать. Амальфи под завязку набит туристами. Пока я пробираюсь по пристани, меня чуть не уносит вместе с толпой желающих посетить Гротто Смеральда – Изумрудный Грот. Я вспоминаю волшебство Лазурного Грота и на мгновение едва не поддаюсь искушению, но – нет, я не за этим сюда приехала.

Я перехожу дорогу к открытой автобусной станции. Вот бы и дома у нас можно было ждать автобусы в прекрасной гостиной с видом на море, коротая время за мороженым. Я поднимаю взгляд вверх и рассматриваю зеленые горы, спирально поднимающиеся вверх, в небо. Вот это, должно быть, Монте Латтари, думаю я. Где-то там, на небольшом уступе, и расположилось Равелло. А в Равелло, вниз по боковой улочке, живет искусительница Роза, погубившая моего деда.

Я чувствую прилив отваги и оглядываюсь в поисках подходящего автобуса. Марио сказал – синий. Но ведь не этот же синий автобус, правда? На нем написано SITA, но… И тут на табло за лобовым стеклом загораются два оранжевых слова – Равелло и Скала. Это он. Черт побери! Я не ожидала, конечно, что поеду рядом с женщиной, которая будет держать на голове корзину лимонов, но и к этому щеголеватому салону с кондиционером (да еще с занавесками и с шикарными ковровыми сиденьями) я тоже не была готова. Автобус соглашается везти меня почти вертикально вверх в течение двадцати минут всего за шестьдесят пенсов!

Я захожу внутрь, чувствуя, что заключила самую удачную сделку в этом году. Но юная светловолосая девушка, которая сидит впереди меня, уверена, что семикилометровое путешествие будет стоить ей жизни. Она не может вынести даже вида пышной Драконовой долины, которая так и манит нырнуть с отвесной скалы в ее смертельные объятия, и начинает внимательно разглядывать нежные желтые цветы, примостившиеся на отвесной каменной стене с другой стороны дороги. После десяти минут равномерного подъема девушка почти успокаивается, но потом замечает, что водитель, отчаянно зевая, крутит руль только одной рукой, и снова впадает в истерику. Учитывая, что дорога вьется петлями и зигзагами, как шоколадный соус на подтаявшем мороженом, ее озабоченность вполне можно понять. Разумеется, ей не становится легче, когда, пролетая над особенно ужасающей пропастью, водитель отвечает на звонок своего мобильного телефона:

– Pronto![72]72
  Быстро! (ит.) – в итальянском языке заменяет слово «алло».


[Закрыть]

Здесь бедная девушка окончательно теряет надежду, заворачивает голову в занавеску и сидит так уже до конца поездки.

Что касается меня, я не жалею о проделанном пути. Отсюда, с горы, открывается удивительный вид на виноградники, которые тянутся до самых пляжей Майори и пролива Салерно – именно для тиражирования таких видов и придумали открытки.

Ялюбуюсь, открыв рот и восхищаясь от всего сердца матерью-природой, но потом вспоминаю о своей миссии и достаю карту, которую нацарапал мне на барной салфетке Марио. В данный момент я стою на главной piazza [73]73
  Площадь (um.).


[Закрыть]. справа от меня церковь – я сворачиваю налево, на Виадеи Руфоло. Вот как! На мгновение я задумываюсь, почему я борюсь с демонами, преследовавшими мою бабушку, когда у меня полно своих?

Не успеваю я сделать и пары шагов по направлению к Розе, как уже сворачиваю в посудную лавку. Может быть, я бессознательно откладываю момент встречи, а возможно, мне действительно очень хочется купить в подарок Клео эти две раскрашенные вручную бутылочки для масла и уксуса, но в любом случае я еще минут десять мучаюсь сомнениями по поводу блюда для пармизана. Потом я замечаю фотографию Рея Лиотта, на которой он приобнимает хозяина лавки. Это становится решающим аргументом, и я покупаю все три вещи, хотя немедленно жалею о том, что настолько утяжелила свою сумку. Когда я начинаю подниматься вверх по пологим, но утомительным ступеням, моя ошибка становится особенно очевидна. Я продвигаюсь довольно успешно (если не считать, что у меня ужасно болят колени и вспотела верхняя губа), но тут слышу впереди мужское кряхтение. Молодое кряхтение, кряхтение среднего возраста и тяжелую одышку старого курильщика.

Завернув за угол, я обнаруживаю и источник шума – пятеро мужчин, выбиваясь из сил, тащат по узкой улочке пианино. Некогда оно, несомненно, было величественным, но сейчас его повернули на бок, и у него такой вид, будто оно старательно пытается втянуть живот, чтобы его не били обо все углы. И все-таки оно движется еле-еле: локти грузчиков трутся о шершавые каменные стены, ноги проскальзывают по неровной мостовой. Я вжимаюсь в дверной проем, чтобы дать им дорогу, но они сворачивают под арку, не доходя до меня. Грузчики опускают пианино с громовым аккордом и хоровым «Cretino!»,[74]74
  «Кретин!» (um.)


[Закрыть] адресованным юноше, который слишком рано отпустил инструмент. Я ловлю его взгляд и спешу дальше, а мне вслед несется:

– Concerto – queats sera 9 р. m.![75]75
  Концерт будет в девять вечера! (um.)


[Закрыть]

Любопытно. Дома я бы и не подумала ходить на фортепианные концерты, но в этой обстановке идея кажется привлекательной – на маленькой улочке, высоко в горах, в окружении древних колоннад. Жаль, что последний паром на Капри уходит в шесть вечера.

Иду дальше. У меня болят ноги – дорога забирает все круче, но я решаю преодолеть болевой барьер, потому что уже вижу Виа Тринита. Еще несколько шагов, и у меня начинают дрожать даже бедра – адские муки! Когда я, наконец, научусь брать с собой в дорогу бутылку воды и запасную пару ног? У меня все плывет перед глазами, мне хочется передохнуть – но вот вблизи показывается ее шалфейного цвета дверь. Я делаю последний рывок.

Когда я поднимаю глаза, двери уже нет, а в дверном проеме стоит женщина.