Текст книги "Тысяча и одна ночь отделения скорой помощи"

Автор книги: Батист Болье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Это бесило меня больше всего.

– Как дела внизу? – спросила она, чтобы меня отвлечь.

Я хотел вернуться к теме разговора и добавить кое-что еще, но это было бы напрасной тратой времени. Продолжим завтра.

– Тема сегодняшнего дня: мне перевалило за девяносто, и я решил отпраздновать это в “скорой”. И так до последнего пациента, вернее последних. Жюль и Жюли, обоим по четырнадцать лет. Жюль упал на свое запястье, Жюли упала на Жюля. Падение первое и второе – вперемешку с ласками и поцелуями. Что с того? Они молоды, не пахнут нафталином и являют собой трогательную картину юношеской влюбленности. Они щекотали друг дружку, пока я задавал вопросы Жюлю. Она запускала пальцы в его шевелюру, он прижимал ее к себе и клал голову ей на грудь. В общем, не хватало только виноградного листа, большого сада, яблони и змея-провокатора.

Когда я вернулся с его снимками, они сидели обнявшись, и он считал пальцы на ее руке: “Один, два, три, четыре…”

Мне всегда казалось, что их пять. Но я позволил ему досчитать, а сам подумал: “До чего же глупый вид у влюбленных в четырнадцать лет”.

Я покашлял, чтобы они обратили на меня внимание, они подняли голову.

– Жюли, хорошая новость! Перелома у твоего возлюбленного нет! Ему просто наложат шину и отпустят.

Жюли удивилась:

– Моего возлюбленного?

– Ну да, у Жюля. Запястье у него не сломано.

– Вы подумали, что мы с Жюлем были вместе?

(Конечно нет, птичка! Вы просто вдвоем учили анатомию! Кстати, именно так в конце концов и получаются дети.)

Она добавила:

– Мы вместе не потому, что целуемся!

Жюль подхватил, глядя на меня самоуверенно и с явным оттенком превосходства, словно я вообще ничего не понимаю в жизни:

– Жюли, между прочим, – мой лучший друг!

Я подумал: “До чего же глупый вид у двадцатисемилетних дядек, которым не понять молодых”.

И почувствовал себя старым. И смешным.

Говорил я долго. Жар-птица уснула. Мне пора было возвращаться в общежитие. Я бесшумно поднялся. Прежде чем выйти за дверь, я обернулся и посмотрел на нее. Долго смотрел.

Я мог бы смотреть на нее часами, но ничего бы не изменилось.

Она бы не постарела.

День четвертый

Cause

Сиксто Родригес

Почти 8 часов,

около больницы

Снаружи холодно, внутри душно. В больнице всегда шум. Всегда суета. Персонал бегает, нервные нервничают, лабораторные центрифуги урчат, компьютеры мигают, принтеры плюются бумагой. Здесь даже смерть – движение: тело переносят, приводят в порядок, переодевают, между ягодиц вкладывают затычку, чтобы предотвратить последствия расслабления мышц. Покойный превращается в куклу в руках живых – рабов напряженного рабочего графика и строго регламентированных обязанностей.

Хорошо бы встать посреди коридора, поднять руку и всех остановить. Отключить принтеры / компьютеры / центрифуги. Прижать гигантский палец к зданию и прервать эти лихорадочные колебания. Чтобы наступила тишина. Бесполезно: от белых халатов исходит белый шум.

Пора. Я вхожу.

8 часов утра,

в отделении скорой помощи

У входа в отделение меня ждала Андреа шестидесяти шести лет.

– Что-то случилось? – спросила она.

У меня на лице отпечатались следы бурной ночи. И все равно она меня поцеловала. Однажды она сказала, что я красивый. Я ей поверил, ведь она была почти втрое старше меня и прочитала столько книг, что знала, о чем говорит.

– Нет, все хорошо.

Врал я часто и неумело. Не помешало бы потренироваться: этого требовала работа, которой мне суждено заниматься ближайшие сорок лет.

Мне будет не хватать наших с Андреа бесед наедине… Мы с ней боевые товарищи. Эта зима для нас обоих выдалась очень трудной. Мы оба вели войну. Я знал, что она воюет, она не знала, что я тоже сражаюсь.

Андреа тонкая, образованная, остроумная. У ее брата обнаружили тяжелую болезнь.

В начале нашего знакомства у нее вызывало беспокойство:

• что я интерн (а значит, еще не настоящий врач);

• что я слишком молод (а значит, не внушаю доверия);

• что она слишком любит своего брата (а значит, хочет, чтобы у него было все самое лучшее, что можно найти на рынке труда).

Словом, уравнение, не имеющее решения… На ее месте я бы тоже боялся.

Именно ради нее, чтобы выглядеть старше, я отпустил бородку, стал носить рубашки в клетку и очки в массивной оправе.

Отважная Андреа… Она похоронила своих родных, проводила на кладбище отца и сестру.

И теперь, по-прежнему сильная, была рядом с пятидесятитрехлетним младшим братом.

День за днем, проблема за проблемой, ухудшение за ухудшением. Мы общались и старались делать все “как можно лучше”, чтобы ее брат чувствовал себя “комфортно”, несмотря на резкую потерю веса и постоянные приступы боли.

Однажды утром мы с удивлением обнаружили, что беседуем о чем-то другом. О литературе, поэзии, путешествиях. О брате, конечно, тоже, но и еще о чем-то другом… Мы привязываемся к больным, иногда и к их родственникам. Пожалуй, надо научиться равнодушию. Наверное.

Миновали три долгих зимних месяца, она стала мне доверять, а я решил не сбривать бороду и по-прежнему носил стариковские очки и рубашки. Андреа этот реквизит убедил, а для меня это было важно.

В конце концов ее брат ускакал на разноцветном пони в небеса. Для него наступил мир и покой.

Андреа чмокнула меня в щеку, но обратилась на “вы”. Она человек утонченный, но вовсе не сноб.

– Держите, это вам. Я долго собиралась с духом, чтобы прийти сюда. Хотела отдать вам лично и теперь уже окончательно попрощаться.

Я взял письмо и поправил ее:

– Просто попрощаться, сказать “до свидания”. Люди окончательно прощаются тогда, когда уверены, что больше не увидятся. Имена и слова – это очень важно. А мы с вами еще увидимся.

– Я не знала, как мне поблагодарить вас за все, поэтому написала. До свиданья, молодой человек. И ничего не меняйте.

Иногда мы влюбляемся. Внезапно, с первого взгляда. Иногда оказываемся опутаны дружескими узами. Незаметно для себя, по доброте. Андреа ушла. Мы с ней сражались плечо к плечу в одном окопе все долгие зимние месяцы.

Я открыл конверт. В нем было длинное признание в дружеских чувствах. Не знаю, куда положу или повешу диплом, но письму Андреа отныне будет отведено самое почетное место на моем столе.

За девять лет учебы именно она заставила меня гордиться собой. Это будет самая лучшая строчка в моем резюме.

Мы проиграли эту войну, – писала она в конце, – но я чувствую себя менее несчастной оттого, что сражалась – и проиграла – вместе с вами.

8 часов с небольшим,

внизу

Меня изумляет полет воображения торговцев презервативами: с ароматом банана, клубники, яблока, черной смородины, лимона и пр. Любовью теперь занимаются не ради физического наслаждения, а ради гастрономического. Скоро на латексе будет столько сахара, что, прежде чем поиграть в зверя с двумя спинами, диабетики будут колоть себе инсулин…

Я думал об этом, вспоминая, как вчера жалел, что у меня нет юных пациентов. До тех пор, пока на прием не привели маленькое чудовище! Адриен, шесть лет, боли в горле. Живое напоминание о том, что нельзя забывать о презервативах даже с неприятным вкусом. Он был очень мал ростом. Так мал, что от макушки пахло ногами. Если бы ему захотелось покататься на лыжах, его можно было бы засунуть в стеклянный рождественский шар и потрясти, чтобы пошел снег.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Он не ответил. Мать попросила:

– Скажи доктору, ты хорошо себя чувствуешь?

– Не буду разговаривать с этим врачишкой, он мелкий! – заявил этот клоп, ткнув в меня пальцем.

Уточнение: если бы ему, еще не дожидаясь зимы, захотелось покататься на лыжах, его следовало бы засунуть в рождественский шар. А уж потрясти его я охотно взялся бы сам.

– Адриен! Так нельзя говорить!

А я подумал: “Да, мелочь тупая, я невелик, но если начнется драка в грязи, я одержу верх…” Я обратился к матери:

– Подойдите сюда, мы его взвесим, измерим рост. Его карта не в порядке.

Приободрившись, я все-таки попытался наладить контакт:

– Метр одиннадцать! Неплохо, совсем неплохо!

– Да, еще год, и я буду выше тебя!

В голове промелькнула мрачная мысль: “Да, если я тебе раньше ноги не переломаю…”

Осмотр был окончен. Поскольку заклинаний для изгнания дьявола я не помнил, то сказал только:

– Хорошо, все в порядке, у него просто небольшая ангина.

Мать собрала вещи. А мальчишка повернулся ко мне и ехидно произнес:

– До свиданья, месье врачишка.

В этот момент меня пронзила мысль: мальчишка здесь, в больнице. А не отправить ли его на прививку? Глупо, что я раньше не вспомнил. Столбняк – это же так скверно.

Но с профессиональной совестью ничего не поделаешь.

Учесть на будущее: всегда иметь при себе текст заклинаний, произносимых во время ритуала изгнания дьявола. Vade retro Satana![20]20
  Изыди, Сатана! (лат.)


[Закрыть] – этого недостаточно.

Иначе в следующий раз, когда на моем пути встретится Адриен и это заклятие снова не подействует, я встану перед ним, взгляну ему прямо в глаза и скажу, четко проговаривая каждый слог:

– Тебе соврали. Деда Мороза не существует.

Результат гарантирован.

9 часов,

внизу, бокс 5

Ни в чем нельзя клясться… Спустя полчаса появился Дед Мороз. Причем с супругой.

Дедушка и Бабушка Мороз, соответственно семидесяти трех и семидесяти двух лет, были госпитализированы по поводу отравления угарным газом. Огонь в камине иногда опасен.

Он: зеленый свитер с жаккардовым узором и белоснежная борода. Она: красный жилет и лицо, напоминающее пряник с коноплей. Оба трусили бодрой старческой походкой. В боксе пахло дровяным дымом. Мне на секунду показалось, что я очутился дома на Рождество. Им не хватало только таблички с надписью “Поцелуи бесплатно”.

Зазвонил телефон. Это была мадам Антидот из токсикологического центра. Она была непреклонна: им нельзя возвращаться домой, пока не установят источник угарного газа.

Дедушка Мороз, сама доброта и любезность, произнес:

– Предупредите ее: если она хочет взять меня за яйца, ничего не выйдет.

– Что он говорит? – осведомилась мадам Антидот.

Я попытался быть дипломатичным:

– Он не согласен.

Дед повысил голос:

– Нет, я другое сказал. Я сказал: “Она хочет взять меня за яйца, но у нее ничего не выйдет”.

Я сообщил:

– Он совершенно не согласен.

Мадам Антидот взорвалась:

– Согласен – не согласен, таков закон! Чем таким важным он собирается там заниматься?

Внезапно вернувшись в детство, я подумал: наверное, кормить оленя Рудольфа, упаковывать подарки, инструктировать гномов, проверять исправность тормозов волшебных саней на будущую зиму…

В конце концов Дедушка и Бабушка Мороз пообещали использовать датчик угарного газа, который принесет им тот малый, который занимается отоплением.

Итак, я вас предупредил: в этом году никому не удастся взять Деда Мороза за… ну, сами понимаете.

Лично меня все время одолевали сомнения: бородатый старик в красной куртке и штанах раздает подарки детям, но сначала заставляет их посидеть у него на коленях. Людей и за меньшее в тюрьму сажают.

И все же я привык к сказкам и мифам: в детстве мама меня часто ими потчевала.

Она устраивалась у моей кровати – а иногда даже оставалась стоять, чтобы удобнее было играть роли, – и рассказывала о богах, богинях, героях древних сказок. Я шел по лесу следом за Красной Шапочкой. Я будил Спящую красавицу. Я знал абсолютно все об Актеоне и его собаках, о Ликаоне, превращенном в волка. По моему мнению, каждый встречный-поперечный, любой пришедший на прием пациент может оказаться Зевсом, прикинувшимся нищим, или Афиной в гриме старушки. Конечно, это вносит некоторую неразбериху в мои отношения с реальным миром… К пьянице, поступившему в больницу в четверг вечером, относишься куда уважительнее, если подозреваешь, что на самом деле он – бог, спустившийся с Олимпа, чтобы испытать твою доброту и щедрость души.

Тем утром заскорузлый указующий перст богов был направлен на месье Зенона, человека-гриба. Он вернулся из Германии. Меланома с обширным метастазированием. В Мюнхене попытались прибегнуть к крайним мерам. Экспериментальный метод лечения. Провал.

Болезнь поразила легкие. Ему суждено было умереть от удушья. Он сам стащил куртку, с пуловером справился с трудом, снять рубашку мы ему помогли.

Так впервые я столкнулся с врагом лицом к лицу.

О нем говорят, присваивают степени, фотографируют на рентгеновском аппарате, но его никто не видит. Поначалу он крошечный, прячется в клетках, и обычно замечают только его последствия.

Вот и у месье Зенона раковые клетки разъели кости, обглодали внутренние слои кожи и эпидермис и вырвались наружу. Из-под соска, захватывая подмышку, вдоль выемки грудной клетки до самого пупка свисали три огромных черных колбасы. За неделю, если месье Зенон выживет, они вырастут до бедер, словно ядовитые грибы, из которых сочится горькая багровая жидкость.

В следующий раз, когда у меня будет больной с этим диагнозом, я спроецирую на него эту картину. Не важно, где располагается поле сражения – в молочной железе, яичнике, желудке или толстом кишечнике… Враг все тот же: я видел его нынче утром.

Я попытался помочь человеку-грибу, стараясь не думать о пациентке из седьмой палаты. Хуже всего, когда один больной напоминает вам о другом.

10 часов,

боксы 6 и 3

Бокс номер 6: пожилая мадам Харибда недовольна тем, что ей приходится ждать. Со стариком Сциллой из третьего бокса я уже почти закончил: ему хотелось поскорее уйти. Мне следовало поторапливаться:

• первая готова была меня растерзать, поскольку уже отчаялась дождаться врача;

• второй злился, поскольку хотел сейчас же выписаться домой.

В бокс мадам Харибды вошла ее дочь.

Я подумал: “Классно! Сейчас она успокоит свою мамашу!”

Не тут-то было.

Она подхватила жалобную песнь матери, и теперь они голосили хором.

Наконец я разделался с дедом Сциллой и вернулся к бабке Харибде.

Обе встретили меня, сердито ворча, но, что удивительно, у первой лицо перекосилось в злобной гримасе, а у второй на нем светилась чуть заметная улыбка.

Бабушка Харибда вопила:

– Нет, как вам это нравится?! Я целый час валяюсь на этой неудобной кровати, весь хребет себе отлежала, ни попить, ни поесть не принесли, не дают ни писать, ни какать… Хватит, надоело!

Дочь поднялась со стула и подошла ко мне вплотную, повторяя слово в слово:

– Как вам это нравится? Она целый час валяется на этой неудобной кровати, весь хребет себе отлежала, ни попить, ни поесть ей не принесли…

Вдруг она наклонилась поближе и почти неслышно прошептала:

– Удачи! – Затем громко продолжала: – Не дают ей ни писать, ни какать… Хватит, надоело!

Как это здорово, когда можно всю жизнь оставаться маленькой девочкой.

11 часов,

в лифте

Человек-гриб с его “новым” телом все время стоял у меня перед глазами.

Небольшой урок анатомии для новичков: у человека две руки и две ноги. Посередине живот, органы размножения и голова.

Голова нужна, чтобы радоваться и страдать.

Покройте все это кожей – получится что-то вроде картошки.

Еще один урок для новичков, на сей раз по патофизиологии: люди болеют. Болезни бывают острые и хронические, но результат один и тот же. В теле происходят изменения. Болезнь – наглядная картина человеческой приспособляемости. Род человеческий способен к метаморфозам, и этого не скрыть. В больнице мы постоянно наблюдаем всяческие видоизменения. В коридорах, над гипсовыми подвесными потолками и в вентиляционных трубах обитают бледные божества: они тихо переговариваются, воздевают перламутровые руки, поднимают бровь – и трансформация начинается, совершается медленный, неуловимый алхимический процесс. Они завладевают плотью, преображают ее, коснувшись губами. Этот ядовитый поцелуй создает новые очертания в анатомическом атласе человека. Галактус, например, постепенно превращается в менгир. Месье Зенон стал напоминать дрожжи. Да, руки и ноги, а также живот, гениталии и голова, которая нужна, чтобы радоваться и страдать, – все по-прежнему на месте, только целостность нарушилась. Кожа приобрела другой цвет и текстуру. Иногда истаивают мышцы, а порой они затвердевают. Шарниры ржавеют, движение затрудняется. Суставы становятся зубчатыми колесами. Болезнь, словно произнесенное наугад колдовское заклинание, превращает человека во что-то иное – в дерево, цветок, ручей, фрукт, животное. Овидий в “Метаморфозах” ничего не выдумал: сходил в лечебницу и потом поэтично описал то, что там увидел. Он был не поэт, а натуралист.

Есть боги. Есть герои. А между ними – полубоги. Например, шеф Викинг. Высокий мужчина со светлыми бровями, которые кажутся совершенно белыми.

Я столкнулся с ним в дверях лифта.

– Амели мне сказала, что ты собираешь разные байки. У меня кое-что есть. Но рассказывать буду САМ!

Эхо его голоса все еще сотрясало коридор грохотом катящихся камней, а он уже сидел у кровати моей пациентки.

– Он хорошо придумал, этот парень, – сообщил он, указывая на меня пальцем. – Байки я люблю. Все любят. У меня есть смешные и не очень смешные. Я вам все расскажу, даже грустные, почему бы нет?

Жар-птица разглядывала его вполне доброжелательно. Когда он вошел в палату, горизонтальная ось координат съежилась. Для пациентки это не имело значения: она уже начала медленное восхождение по вертикали, отделяющей мертвых от живых. Шеф Викинг и она были созданы, чтобы понимать друг друга…

Стоя в сторонке, я слушал его. Однажды его вызвали на дом к “перевозбужденному” пациенту (правда, удачное слово?).

Тут два варианта: либо шеф Викинг не любит “перевозбужденных” пациентов, либо… Нет, пожалуй, второго варианта нет: шеф Викинг их не любит.

Он вошел в комнату. У пациента в полном разгаре приступ агрессии (если в словах “приступ агрессии” поменять довольно много букв, получится “он буянит”).

Типа “сейчас разобью этот хренов телевизор, переверну шкаф, а вы все гады и вообще козлы”.

Шеф Викинг на глазах у остолбеневшей медсестры схватил пациента в охапку, швырнул его на кровать, и пока он там барахтался, накрыл его диванной подушкой и… уселся сверху:

– Закрой пасть! Сейчас же! Иначе задохнешься.

Медсестра перепугалась:

– Доктор, что вы делаете?

– Лечу его.

Пару минут спустя пациент, став тихим и сговорчивым, смиренно проводил бригаду до самой машины.

Думаете, он вел себя жестоко? Шеф Викинг – это шеф Викинг, а не генерал Бэмби или директор Динь-Динь.

Нет, он не кто-нибудь, а ШЕФ ВИКИНГ.

И это работает!

Пациентка из седьмой палаты, ничуть не робея, привела свой довод:

– “Мудрость не имеет нужды в насилии”. Так сказал Толстой[21]21
  Война и мир. Том II, глава VII.


[Закрыть].

Он подхватил:

– Мудрость без насилия? Согласен. Но не с психами. Тут, чтобы достичь цели, нужно быть очень искусным и обладать приличными манерами. Я далек от искусства, и с манерами у меня проблема!

Я заметил, что он доверяет прекрасной незнакомке, и это меня не удивило: в одном шаге от великого перехода все условности и запреты отменяются. Тем, кто одной ногой в могиле, все мы не чужие.

Шеф Викинг прочистил горло, и его взгляд затуманился. Я догадался: сейчас он расскажет ту самую историю… которую тяжело вспоминать.

Двадцать пять лет назад – он тогда был совсем молодым врачом – его вызвали на дорожную аварию. Надо было это слышать: его тембр, паузы между словами, мучительные попытки сглотнуть слюну, словно в горле колючая проволока… Он держал эту историю в заточении.

Целых двадцать пять лет?

Нет, это случилось вчера. И правда, для него это случилось вчера, двадцать пять лет тому назад.

– “Пежо двести пять” развалился надвое: сто два с половиной – одна половина, сто два с половиной – вторая. Сплошной металл. Туго скрученный металл. С одной стороны – восемнадцатилетний брат, с другой – четырнадцатилетняя сестра. При ударе обе головы снесло начисто. Одновременно. Погибли вместе. Ничего не осталось.

Он помолчал.

– Плоть.

Снова пауза.

– Спустя два часа в больницу приехали родители: “Здравствуйте, мы хотели бы узнать, что с нашими детьми. Они вроде бы попали в ДТП”.

Ступор.

Он опять замолчал, потом продолжал:

– Мэр, жандармы, пожарные, бригада “скорой” – все наложили в штаны. Никто им ничего не сказал. Я отвел их в свой кабинет. Заставил сесть, закрыл дверь и…

(…)

Мать захотела увидеть тела, обнять их в последний раз. Я объяснил ей, что по закону мы не имеем права открывать патолого-анатомические мешки. Врал, конечно, но голов-то не было, а значит… Мы воспользовались строительной пеной. Пришла мать, обняла одного, потом второго, поцеловала, попрощалась с пеной. Для нее там, в мешках, были сын и дочь. Это и вправду были они. От ее жизни остались лишь клубки пены под пластиковой пленкой, две ее половины разбились, ударившись о дерево.

Он опустил голову. Жар-птица повернулась к окну и стала смотреть на снег, укрывший холмы.

– “Вместе с материнской любовью на заре вашей юности вам дается обещание, которое жизнь никогда не выполняет”[22]22
  Р. Гари. Обещание на рассвете. Перевод Елены Погожевой.


[Закрыть], – проговорила она. – Это Ромен Гари.

Шеф Викинг поднялся: он не совсем пришел в себя, но уже обрел обычную уверенность.

– Ну вот, на сегодня все. Зайду завтра. Ждите меня здесь.

Мне всегда нравится, когда он говорит таким тоном. Он запрещает людям умирать.

Шеф ушел, а я в подробностях рассказал пациентке из седьмой палаты об Адриене, о Деде и Бабке Мороз, о Жоржии – старушке, которая пыталась поднять себе настроение при помощи бутылки арманьяка. Но даже не упомянул о человеке-грибе. Мне хотелось, чтобы она повеселилась: ей тоже полезно было поднять настроение.

– Он просто великолепен, этот вождь Викинг! Жаль только, что он не кениец! Он меня заинтриговал.

– Я о нем мало что знаю.

В ее глазах было такое разочарование! Это правда, я не так-то много о нем знал. Но даже это “мало” я превратил ради Жар-птицы в целую эпопею:

– Шеф Викинг хотел стать ветеринаром. Но не набрал проходного балла и поступил на медицинский факультет, что оставило у него привкус горечи, как мундштук во рту лошади: до чего же странен мир, в котором человек, недостойный лечить животных, считается пригодным для лечения людей. В самом начале учебы он представлял себе, что его пациенты ходят на четырех лапах, ревут или блеют. Благодаря этому умственному упражнению он перестал жалеть о том, что все так сложилось.

Я выпил стакан воды, закатал рукава халата и продолжал в итальянской манере, оживленно жестикулируя:

– У него система устоявшихся взглядов. Он считает, что орехи – это фрукты, а тальятелле – овощи. Потому что первые растут на деревьях, а вторые он просто очень любит, как и вообще все виды пасты. Жена пытается объяснить ему, что он ошибается, он не соглашается и упорно придерживается своей собственной диеты: он ест пять фруктов и пять овощей в день. Первые с рокфором, вторые – со сливками и лососем. “Я прислушиваюсь к советам теледоктора”, – сообщает он дочерям, видя их отчаяние. Они очень привязаны к отцу, а он привязан к своим орехам и лапше.

Каков он как врач? Никогда не поддается панике, знает, что это плохая советчица. “Шеф, шеф, идите скорее, у девочки из четвертой палаты приступ эпилепсии, она вся синяя!” – “Это нормально”, – говорит он, спокойно шагая по коридору к палате. “Она задыхается!” А его руки уже с невероятной скоростью вскрывают спасительную ампулу диазепама.

Он хотел бы, чтобы все на свете выздоровели, но мир велик, а потому он решил начать с маленькой провинциальной больницы.

Жар-птица спросила, почему шеф Викинг работает в отделении скорой помощи, и я слукавил:

– Эму нравятся всплески адреналина, когда ты мчишься на вызов – на огнестрел или аварию, – спасаешь чью-то шкуру и говоришь себе: а я ведь сегодня на что-то сгодился. Когда я задаю ему этот вопрос, он показывает на живот, потом на голову: “Нужно, чтобы все было в порядке здесь и здесь. Этого легко добиться, если в течение дня съесть тарелку овощей и фруктов и спасти восьмилетнего малыша”.

Я не сомневался, что у шефа Викинга была более важная и более личная причина стать врачом. Он этого никогда не отрицает, но от прямого ответа уклоняется. Так что я этого никогда не узнаю. Жар-птица тоже.

Полдень,

наверху, палата 7

– Недавно заходила одна из твоих коллег. Молодая, тоненькая, очень красивая. Она сосала леденец.

– Анабель?

– Да. Она очаровательна. Насмешила меня своей историей про кардиостимулятор…

Бланш, Фроттис, Анабель… Все мои коллеги были на месте. Они видели меня с пациенткой из седьмой палаты: ради нее я превратился в певца-сказителя. Они знали, что Жар-птица пробудила во мне горестные воспоминания. И решили мне помочь. Тем лучше, а то я не справился бы сам.

Брижит подошла ко мне утром:

– Я вспомнила ту историю. Может, расскажешь ей?

– Но она такая грустная!

– Ну да, зато очень красивая.

Я тихонько сообщил Жар-птице:

– У меня есть кое-что менее забавное, если не возражаете.

Хорошенькое дело – рассказывать умирающей про умирающих. Все равно что стать булочником, страдая аллергией на глютен.

Пациентка не возражала:

– Хочу слушать все подряд. Не надо меня щадить.

Некоторое время я настраивался и приводил мысли в порядок.

– Мне тогда было двадцать четыре года, и вместе с бригадой скорой помощи я выехал в три часа ночи по вызову в интернат. Молоденькая девушка. Попытка самоубийства. Этой красивой девчушке с длинными черными волосами она удалась! Когда мы приехали, пожарный уже обессилел. Я его сменил и делал непрямой массаж сердца так, как не делал никогда в жизни, стараясь сотворить невероятное. Доктор интубировал. Я молился, а потом тоже выдохся. Я хотел стать волшебником. Или лучше Иисусом! Вот это хорошая идея: прямо завтра стану Иисусом и буду воскрешать юных девушек с длинными черными волосами. Это же такая глупость – в семнадцать лет! Я продолжал делать массаж сердца, молился, думал о ней, об Иисусе, снова о ней, о жизни, которая у нее впереди. В конце концов она умерла. На ее столе мы нашли письмо, адресованное младшему брату. Мы положили тело на кровать, нога стукнулась о стену, фотография, висевшая наверху, сорвалась и упала: это была она, стояло лето, и ей заплетала косички женщина с такими же черными волосами. Где-то на другом конце департамента ее родители спали, не зная, что в три часа ночи со стены упала фотография… Мы сели в машину, все молчали. И услышали помехи на внутренней линии нашей радиосвязи: другая бригада принимала скоротечные роды. Минута – и раздался пронзительный крик младенца! Три двести, пол мужской, доношенный. Какая удивительная синхронность! Совпадение, говорящее обо всем и ни о чем…

Вспомнил и о том, что сделал, когда наступило утро:

– Я позвонил родным и сказал то, что говорю, к сожалению, редко, потому что идиот. С трудом дождался вечера и пошел в ресторан (ресторан – это дорого), затем отправился в бар выпить (выпивка – это дорого), потом танцевать (почти до упаду) и трахаться (долго). Затем проспал три дня кряду. Проснулся со зверским желанием уйти в тибетский монастырь и стать бонзой.

– Зачем? – сурово спросила Жар-птица. – Наверно, ты бы все же вернулся, потому что либо жизнь имеет смысл, но до него трудно докопаться, либо жизнь не имеет никакого смысла, и тогда лучше просто есть, пить, танцевать и трахаться столько времени, сколько тебе отведено. Я кое-что в этом понимаю. Обещай извлечь из всего этого максимум пользы.

Я пообещал. Снова пообещал. Она, как всегда, одержала верх.

Стоп-кадр: 13 часов, в больнице,

внизу, бокс 5

Возьмем большой котел под названием “Отделение скорой помощи”. Смешаем в нем соль ожидания, лимонную кислоту боли, горечь усталости персонала. Добавим немного античной трагедии.

Подогревайте на медленном огне столько времени, сколько в среднем уходит на ожидание врача, то есть три часа. Как только варево дойдет до кипения, создайте на сцене незабываемую атмосферу: свечи, белая скатерть, три размеренных удара… Тук… тук… тук… Тук! Тук! Тук![23]23
  Во французских театрах о начале спектакля возвещают три удара за сценой.


[Закрыть]

Смесь готова. Можно подавать на стол. Ешьте, сколько влезет.

На сцене появляются Фроттис, интерн, и мадам Каллас, пациентка: она будет петь.

Мадам Каллас, двадцати семи лет, обратилась по поводу болей во влагалище и выделений с неприятным запахом.

Они пока этого не знают, но трагедия уже началась.

Фроттис сегодня сильно опоздала, осталась без завтрака. Пациентов слишком много, а значит, останется и без обеда. Она устала, к тому же пациентка – женщина неприятная (“Не люблю врачей, больницы, вы слишком молоды, чтобы изображать доктора…”).

Близилось неотвратимое. Фроттис натянула перчатку, вспоминая наставления профессора: “Чтобы пациентка хорошо перенесла вагинальное обследование, нужно неотрывно смотреть ей в глаза – в этом весь секрет”.

Примерная ученица, Фроттис в точности последовала совету: не спуская глаз с пациентки, протянула руку, подцепила каплю смазки и приступила. Пациентка тоже смотрела на нее. Они могли бы играть в “Замри – отомри”: “А кто первый отомрет, тот получит шишку в лоб”. Но это выглядело бы странно, ведь это была не игра.

В действительности всем стало не до смеха, потому что на этом представление закончилось – acta fabula est.

(То, что произошло потом, было слишком печально, чтобы рассказывать об этом; пусть читатель сам додумает, когда поймет, какая драма разыгралась на подмостках.)

Какой урок извлекла Фроттис из этого эпизода?

Смотреть пациентке прямо в глаза – это хорошо, но перепутать смазку с водно-спиртовым гелем – это, наоборот, плохо. И больно. Пациентка запела. На латыни.

Первый этаж,

Амели

Моя коллега приступила к работе в кабинете амбулаторного приема.

Гармония М., тихое хрупкое существо, обратилась к нам по поводу кожной сыпи. Странное сочетание экземы и псориаза. Высыпания по всему телу.

– Это появилось неделю назад. Начальник снова накричал на меня и – бац!

Она сняла перчатки, помахала руками.

Не помогали ни кремы, ни лосьоны. Несчастная страдала, потому что не могла послать своего шефа куда подальше.

Их много, этих тиранов, мужчин и женщин, шишек на ровном месте, микроскопических повелителей неведомо чего. Они угнетают других, гнут их в бараний рог, наслаждаясь собственным садизмом.

Две недели назад она заметила, что кожа стала шелушиться.

– Он наорал на меня, потому что я не сложила почту в алфавитном порядке. И что мне было делать, доктор?

Амели подмывало сказать: “Убить его и закопать труп в лесу”, но это не согласовывалось с должностными инструкциями врача, которые сочиняют вышестоящие инстанции.

– Смотрите, какой ужас! Как змеиная чешуя! Я так испугалась…

– Пошлите его к чертовой матери.

– Не могу. Он же мой начальник, это грозит серьезными последствиями.

Будь я на месте Амели, я бы не стал давать советы. Ведь я сам уже в который раз обещаю себе послать ко всем чертям шефа Мегафона. Безуспешно. Самые болтливые львы – не всегда самые храбрые. Амели, не моргнув глазом, продолжала:

– Серьезна только смерть. Он вам отравляет жизнь, а значит, вы сейчас придете к нему и скажете: “Пошел к черту!”

И повторила, чтобы усилить впечатление:

– Серьезна только смерть, мадам, а жизнь полна неожиданностей. Сегодня вы пошлете его куда подальше и станете для него неожиданностью.