Текст книги "Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957–1963"
Автор книги: Барри Майлз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Джордж Уитман повесил в Mistral объявление о том, что состоится чтение Аллена, Грегори и Билла, хотя он не просил их об этом. Они решили сделать большое шоу и собрать полный зал, для этого они расклеили по городу собственноручно написанные объявления о чтении, которое должно было состояться в субботу, 13 апреля. Аллен и Грегори всю неделю пытались уговорить Билла участвовать в чтении, но тот постоянно отказывался. Но когда они приехали туда, Билл увидел, что все равно все пьяны, и когда Билли Уитман, с которым он познакомился только что, вежливо попросил его читать, он согласился. На Билле было большое немецкое кожаное пальто. Он сел на тахту и прочитал главу «Я чую, как стрем нарастает» из «Голого ланча», вскоре она была напечатана в Chicago Review и имела большой успех. Гинзберг читал «Махатму» и «Город яхе», главы из «Голого ланча» и свои работы перед аудиторией в сорок или пятьдесят человек. «К сожалению, еще один поэт нес какой-то непонятный бред, и нам он не понравился», – вспоминал Аллен.
Грегори добавил: «Я заявил, что это не настоящая поэзия. Кто-то спросил меня, что я понимаю под настоящей поэзией. Я разделся и стал читать свои стихи. Два моих волосатых приятеля встали охранниками и пригрозили, что побьют любого, кто захочет уйти во время моего чтения. Я имел большой успех». Это было традиционное чтение битников, хотя Аллен и уверял, что это было лишь бледным подобием того, что творилось в Сан-Франциско.
Апрель был теплым и солнечным, и они могли гулять даже без свитеров. Они посетили японскую выставку в Музее современного искусства, увидели ретроспективу Модильяни, сходили в Музей Китая и Исторический музей. Мадам Рашу отметила приход весны стиркой покрывал и штор в номерах. Кот, живший при отеле, выпал из окна четвертого этажа и сломал лапу, которая, однако, быстро срослась. Бэльф, цирюльник при гостинице, постриг Аллена за 200 франков, он заплатил то, что был должен, за использование ванны и купил мешковатые хлопчатобумажные французские брюки. Грэхэм с верхнего этажа дал ему шерстяную рубашку, и Аллен был экипирован к новому сезону. Он рассказал Питеру о своих подвигах: «Я один (Биллу не интересно) отправился в турецкие бани на Елисейских Полях и дважды трахнулся с каким-то французом в дымах парилки».
Сейчас Билл направил все усилия на то, чтобы «Голый ланч» был-таки напечатан. Аллен по-прежнему считал, что в Штатах самым приемлемым и надежным издателем будет Ферлингетти, и несколько раз писал Джеку Керуаку – предполагалось, что он должен был стараться продать книгу в Америке – с просьбой отправить выбранные тексты Ферлингетти. Но Джек так и не отправил ничего. City Lights не могли позволить себе напечатать всю книгу целиком, потому что в то время их финансы позволяли им публиковать только тонкие сборники поэзии. Но Ферлингетти сказал, что хотел бы посмотреть рукопись и, если она ему понравится, напечатать отрывок. Аллен с Биллом подготовили для него рукопись. Тогда книга все еще называлась «Интерзона», но большая часть материала, которую они отправили, была в дальнейшем использована в «Голом ланче», так что, несомненно, в City Lights увидели перед собой классическую работу Билла. К сожалению, Ферлингетти она не понравилась.
Билл работал над «Голым ланчем», а в это время Грегори написал два своих самых известных стихотворения. Он вспоминал: «Я написал одновременно “Свадьбу” и “Бомбу”. Занятная была неделя. Я написал “Бомбу” дня за три-четыре. Ну я с ней и намучился! Потому что, чтобы она была правильной формы, я сначала печатал на листе бумаги, потом вырезал каждую строчку и наклеивал на большой лист бумаги. У меня все пальцы были в клее, а потом я послал все к черту: издатель все равно все расставит по-своему. …Подумав над этим, я решил, что эта общественная чепуха не для меня. Я сказал: “Будь, что будет” – и бросил свое занятие».
Холодная война была в разгаре, и много говорили о водородной бомбе и ядерном взрыве. В Британии началась кампания за ядерное разоружение, она быстро превратилась в общенациональную организацию, особенно активно выступали молодые сторонники в университетах. Демонстрации и то, что выдающийся философ сэр Бертран Рассел выступил резким противником ядерного оружия, сделали тему постоянно обсуждаемой в прессе. Грегори заинтересовался демонстрациями «Нет бомбе», которые широко освещались во французской прессе. Грегори утверждал: «Я видел детей, которые кричали: “Нет бомбе, нет бомбе!” И я сказал: “Смерть на всех них наложила отпечаток, тогда в Англии было много людей в подавленном состоянии, словно бы бомба должна вот-вот упасть, что же мне оставалось делать? Вдруг именно смерть, Грегори, стала самой важной, а даже не бомба”. По-моему, лучшим способом выбраться из всего этого, было придать образу поэтичность, объять все, вложить всю известную мне энергию в стихи. И им пришлось это понять. Но если я скажу, что я ненавижу ее, это будет просто очередная полемика, политическая поэма – это не мое. “Бомба” – это не чисто политическое произведение. И ты ее поймешь, только прочитав до конца. Так что, черт подери, люблю я “Бомбу”».
Слова на странице были расположены так, что напоминали ядерный гриб. Поэма сама по себе была мощной, ясной и понятной в отличие от некоторых поздних работ Корсо. В «Бомбе» он использовал архаизмы вроде «ты», но сам объяснял: «Я использовал их в “Бомбе” только потому, что в них есть что-то апокалиптическое и библейское, словно бы “о, бэнг, о бонг, о бинг”. В поэме много игры словами. Поэма звучит, когда ее читают вслух. Если ты прочитаешь мои стихи, то подумаешь: “Вау! Неужели этот чувак хочет, чтобы произошел взрыв, это ужас, он националист?” Как Ферлингетти, который обосрал “Власть” сказав “Это фашизм”, и я ответил: “Нет, просто его нельзя изъять из контекста. Это великое поэтическое слово, и мне интересно, что я могу сделать”, и я попробовал поиграть с ним во “Власти”. …Все выходит оттуда: власть радости, черная власть, власть цветов…»
В июле, вскоре после того как Аллен вернулся в Нью-Йорк, Лоуренс Ферлингетти навестил Грегори в комнате номер 41, узкой комнатке на верхнем этаже Бит Отеля. Для Ферлингетти, крупного человека, было сложно миновать последний крутой поворот лестницы, чтобы добраться до двери Грегори, сплошь покрытой нацарапанными посланиями, преимущественно от девушек, он был вынужден напрячь руки и ноги. Несмотря на то, что Грегори еще не закончил работу, Ферлингетти решил опубликовать «Бомбу» Грегори как листовку, согласившись, что шрифт будет собран в форме ядерного гриба, как того хотел автор. Ферлингетти двойственно относился к «Бомбе», как двойственно относился и к «Власти», и написал ему об этом. Грегори переслал письмо Аллену, который написал Ферлингетти, что очень рад, что City Lights выпустит поэму. «Я не понимаю, почему ты думаешь, что Грегори двойственно относится к “Бомбе” и “Власти”. Ведь его прямота и есть фишка этих произведений, и именно поэтому они сейчас и интересны. Он действительно любит “Бомбу”. Почему бы и нет?…Ненавидеть бомбу, как говорится в поэме, – значит показывать свою слабость перед ней». Это была позиция Керуака, принимающего все, что происходит в мире. Позднее Аллен изменил свою точку зрения и принялся активно выступать против ядерного оружия. City Lights выпустило «Бомбу» в виде листовок тиражом 2000 экземпляров и быстро распродала ее – отличная штука, чтобы повесить на стену.
Вдохновленный успехом Аллена с City Lights, Грегори был огорчен отказом Ферлингетти напечатать его новые стихи, но все его недовольство исчезло, как только их согласился напечатать Джеймс Лафлин, владелец и главный издатель New Directions, самого престижного издательства авангардной литературы в Соединенных Штатах. В интервью Роберту Кингу Грегори сказал: «Это не я бросил Ферлингетти, это он бросил меня. Понимаете, в “Дне рождения смерти” я написал стихотворение “Власть”. В той книге есть и “Свадьба” и еще несколько отличных стихов. Но Ферлингетти счел ее фашистской; он не понял, что я играл со словом “власть”. Я сказал: “А почему бы поэту не поиграть с этим словом, не показать его значения?” – написал в New Directions и спросил: “Эй вы, вы, которые публиковали Паунда и Рембо, вам нравятся длинные стихи?” Ведь “Армия”, “Власть”, “Полиция”, “Свадьба” – это были стихи, в которых было только одно длинное слово, состоящее из других слов. Лафлин ответил: «Конечно» – и взял книгу. «День рождения смерти» вышла в издательстве New Directions 31 марта 1960 г., и его перепечатывают до сих пор.
«Одно время Аллен и Грегори читали вслух то, что написали за день, – вспоминал Жан-Жак Лебель. – Мы не могли сходить в ресторан без того, чтобы Грегори, предварительно напившись или обдолбавшись, не залез на стол и не начал читать “Бомбу” или “Свадьбу”. Я тогда устраивал много литературных чтений, и мне это, конечно, нравилось, но вот хозяева ресторанов поднимали бузу».
Глава 5. Друзья-писатели
Я превращаю сказанное слово в написанное. Одним движением.
Луи-Фердинанд Селин
Несмотря на то что многие обитатели Бит Отеля жили почти в полной изоляции от жизни французского общества, войны не заметить было невозможно. Ситуация в Алжире казалась неразрешимой. После многих лет взрывов, терроризма и дипломатических переговоров Франция дала независимость и Марокко, и Тунису. Естественно, что алжирцы хотели того же, и движение за независимость пользовалось огромной поддержкой. К сожалению, в Алжире жил один миллион французов, их называли колонами или колонистами, и их семьи жили там уже многие поколения. Они составляли лишь десять процентов от населения, но именно они управляли страной и имели большинство в местном парламенте. Когда алжирским колонам показалось, что Франция может уступить в борьбе за независимость, они стали угрожать, что сами могут объявить независимость от Франции и будут сами управлять государством. Французские военные поддерживали колонов против правительства, политическая ситуация была очень нестабильной. На улицах Парижа постоянно собирались большие демонстрации, по всему городу взрывались бомбы. Полицейские ходили по улицам по двое с автоматами, полиция и правительство контролировали возможный размах интеллектуальных дискуссий. Франция была готова к военному перевороту, который могли осуществить правые. Ситуация была похожа на ситуацию в Германии в 1933 г. В апреле издательство «Полночь» опубликовало «La Question» Генри Алана, где описывались пытки, которым армия и полиция подвергали алжирцев; вступление написал Сартр. Издание сразу же было перехвачено полицией и запрещено.
Аллен Гинзберг внимательно следил за ситуацией, он писал отцу длинные шести-семистраничные письма, в которых рассказывал, что происходит. Он сообщил, что встретил французского инженера, «который стучал кулаком по столу и орал: “США никогда не получит французской нефти из Сахары! Вот из-за чего вся война! Франция должна оставить при себе эту нефть или умереть как нация!” Он свирепо глядел на меня – лицо, искаженное от гнева, – типичный французский буржуа – вот что я имею в виду, когда говорю о психозе буржуа. Вот он: бьющий по столу, кричащий о нефти и проклинающий арабов. Именно с этим приходится встречаться арабам – с миллионом злых колонистов с ружьями». Каждый день ситуация менялась, и хотя Аллен и Грегори не оставались равнодушными, они строили планы по поездке в Лондон, а Грегори намеревался стать великим писателем.
Они приехали в Лондон 6 мая, и Аллен показал Грегори достопримечательности. У них, как обычно, не было денег, и как-то в полночь они оказались на Пиккадилли голодные и без гроша в кармане. На вечеринке они познакомились с продавцом книг и издателем Дэвидом Ачером, и в отчаянии Аллен позвонил ему. Все книжные магазинчики Ачера прогорели, потому что у него была привычка раздавать деньги нуждающимся писателям, как правило, это были пятифунтовые билеты, которые он клал в спичечные коробки, чтобы избежать ненужных вопросов, и раздавал приятелям. Он приехал, накормил Гинзберга и Корсо ужином и «на благо поэзии» оставил им немного денег.
«Партон Пресс» Ачера первой напечатала Дилана Томаса, Джорджа Бейкера и Дэвида Гаскойна. Он познакомил Алана и Грегори с Бейкером, который отвез их во Французский паб, «Карету и лошадей», «Таверну Фитцроя» и во все пабы Сохо и Фицровии, где часто собирались английские литераторы. Здесь их слух услаждали своими историями Дилан Томас, Джулиан Макларен-Росс и многие пьющие писатели и поэты 1940-х. Аллен рассказывал Люсьену Карру: «…Большую часть времени мы голодали, все угощали нас выпивкой, но никто не предлагал еду, а у нас не было денег, иногда мы ночевали на Пиккадилли, у нас не было денег на такси. Подземка закрылась, у водителей автобусов забастовка, мы голодны…»
Как и обещал, Дом Морес организовал для них чтения в Оксфорде, сначала в богословском колледже, в котором учился сам, потом в Новом колледже и других. Они пили чай с У. Оденом, который показал им Церковь Христа. Пару дней назад они сами с путеводителем уже были там, но очень вежливо назвали его экскурсию самым интересным событием за всю поездку. Грегори спросил: «Птицы шпионят?» Удивленный Оден ответил: «Нет, не думаю. Для кого они будут шпионить?» «Для деревьев», – ответил Аллен.
Уходя, они попытались поцеловать край его одежды, в случае с Оденом это был край брюк. Шокированный, Оден больше не общался с ними.
В университетском колледже они увидели статую Шелли из белого мрамора, и Грегори решил поцеловать ноги статуи. Потом он захотел знать, где жил Шелли. Они находились в юго-западном углу площади, но Морес этого не знал и неопределенно махнул рукой в сторону ближайшей двери. Грегори распахнул ее и пополз на четвереньках по ковру, покрывая его страстными поцелуями к огромному изумлению жильца, который в это время как раз наливал себе чай и ошарашенно уставился на Грегори, не произнося ни слова.
Они посетили репетицию Façade, написанного Дейм Эдит Ситуэлл с музыкой Уильяма Уотона в Таун-Холле. Ситуэлл была на сцене и озвучивала текст, но от аудитории ее скрывал экран, нарисованный Джоном Пайпером. К сожалению, экран был плохо закреплен и начал качаться. Дейм Эдит нетерпеливо потребовала, чтобы его поставили правильно, и несколько людей, в том числе и Аллен с Грегори, бросились вперед помочь. Но экран продолжал качаться, а потом рухнул на сцену, помощники бросились врассыпную, все, кроме Аллена и Грегори, которые стояли, будто ничего не произошло, и слегка улыбались. Позднее один из организаторов сказал Дому Моресу: «Экран подтолкнули». На репетиции Аллен сказал Эдит, что он готовит к выходу антологию и собирает фотографии всех поэтов в обнаженном виде, и спросил ее, не согласится ли она попозировать. Дейм, которой было восемьдесят, вежливо отказалась. Грегори предложил ей затянуться, но от этого она тоже отказалась, сказав, что ей нехорошо после марихуаны.
На чтение Аллена и Грегори в Обществе Генри Воэна в Новом колледже пришли многие английские битники, один из них пришел босиком и шокировал публику тем, что скатал самокрутку, лег на спину, вставил спичку между пальцами ног, чиркнул ею по обшивке и закурил. Вскоре без ботинок был не только он один. В Новом колледже было очень мощное движение, поддерживающее Кампанию за ядерное разоружение (CND), которая официально образовалась в январе этого года, и студенты были потрясены, услышав новую поэму Грегори «Бомба». Их ужаснул его подход к проблеме: «О, Бомба, я люблю тебя / Я хочу целовать твой лязг и съесть твой шум…» Вслед за Стивеном Хью-Джоунсом, издателем «Айзиза», они выразили свои чувства, сняв ботинки и начав кидать их в Грегори, называя его фашистом. Аллен отчитывался Питеру: «Студенты сошли с ума и побили его за то, что он, по их мнению, был антисоциальным элементом».
«Знаешь ли ты, что значит умирать от разрыва водородной бомбы? – кричали они. – Ты думаешь, что жителям Хиросимы понравилось бы твое стихотворение?» Грегори обиделся и назвал их скоплением рабов. После короткого спора Аллен назвал их ослами, и чтение завершилось хаосом. Девушкам было запрещено оставаться в колледже после десяти часов вечера, так что женщины и какая-то часть мужчин-поэтов ушла, но, как бы там ни было, поэты закончили свое чтение. Потом была вечеринка, на которой были приятели Мореса и несколько девушек.
Аллену и Грегори понравилось в Оксфорде. Как-то произошел один пикантный случай: Дом Морес, Джон Хауи и несколько друзей плавали с поэтами в плоскодонке по Айзизу – так называется участок Темзы, протекающий через Оксфорд. Морес вспоминал: «Они курили марихуану, а нашу лодчонку крутили зеленоватые волны, в которых отражались ветви деревьев. Когда мы проплывали под мостом Магдалены, среди колеблющихся теней сквозь желтоватый камень над головой до них донесся звук колокола. Грегори сказал очень по-детски и очень задумчиво: “Я хотел бы тут учиться”. Грегори, выросший в воспитательной школе, в тюрьме и на улице, плыл по той же самой воде, по которой полтора века назад пускал бумажные кораблики его кумир – Шелли.
Эдит Ситуэлл пришлись по вкусу Аллен и Грегори, и она пригласила их пообедать в лондонском клубе «Сезам». На ней было длинное ситцевое платье и высокая конусообразная шляпа, она напоминала персонажа «Молитвенника». Аллен рассказывал Люсьену Карру: «Мы позавтракали с Эдит Ситуэлл в большом и дорогом клубе “Леди Макбет”: ростбиф с консервированными креветками и кусок сладкой патоки – это единственное, что мы там съели». Дейм Эдит говорила о работах Гарсиа Виллы, э. э. каммингса и Марианны Мор, которые, как она уверяла, ей понравились. Разговор перешел на наркотики, но Дейм Эдит не согласилась с уверениями Аллена и Грегори, что наркотики «повышают чувствительность», она сказала: «Если человек – поэт, ему не нужны никакие наркотики, чтобы быть чрезмерно чувствительным, если он действительно хороший поэт, это должен быть просто один из его приемов». Журнал Life рассказал об их встрече и объявил, что Аллен предложил ей героин, но она отказалась, объяснив это тем, что от него у нее появляются прыщи. Дейм Эдит очень обиделась на статью, особенно на предположение, что у нее могут быть прыщи. «У меня никогда не было прыщей», – заявила она. Она сказала, что ей нравятся их работы и что они – надежда английской поэзии. Польщенный Аллен сказал: «Позвольте нам служить вам», – и она высоко подняла руку в королевском жесте согласия.
Аллен и Грегори сделали несколько записей для BBC и долго гуляли по берегам Темзы. Саймон Уотсон-Тейлор познакомил Аллена с предложениями CND, и они вместе клеили листовки на здание парламента. В последний день своего пребывания в Лондоне, 20 мая, они нашли могилу Уильяма Блейка на кладбище Банхилл-Филдс. Это был четырехфутовый камень из песчаника, рядом были могилы Беньяна и Дефо. Надпись гласила, что останки Блейка и его жены находятся где-то рядом с этим местом. Рядом с кладбищем они видели разбомбленные дома и краны, поднимающие брусья и ремонтирующие разрушенные строения. Они стояли и смотрели, и тут до них донеслось пение каменщика, работающего на шестом этаже, и пение птиц.
Пока Аллен с Грегори были в Британии, 13 мая 1958 г. во Франции произошел государственный переворот под руководством генерала Рауля Салана, которого поддержали алжирские колоны. Это привело к тому, что герой войны генерал Шарль де Голль, пришел к власти, пытаясь сделать так, чтобы Францию не поделили между собой воюющие фракции. Демонстрации за и против становились все более жестокими, нависла угроза всеобщей забастовки. Кстати, де Голль предал человека, который привел его к власти и вел переговоры о независимости Алжира, и если бы он был Франко или Салазаром, то Пятая республика могла очень легко тоже прийти к фашизму. Тогда никто не знал, что он планирует делать и как собирается примирить обе стороны.
Шли крупные про– и антидеголлевские демонстрации. Каждый день политическая ситуация менялась. Вернувшись из Лондона, Аллен продолжил описывать развитие событий в письмах к отцу. Он, Грегори и Джон Бальф ходили на крупную антидеголлевскую демонстрацию на площадь Республики и взволновались, увидев полицейских в стальных шлемах, которые стояли за барьерами, но насилия не было, и полиция так ничего и не предприняла. Это напомнило Аллену его детство, когда он вместе с мамой и тетей Элеонорой ходил на политические демонстрации против мэра Хьюго на Джорнал-Сквер в Патерсоне. Чтобы лучше видеть собравшихся, он залез на статую, а потом занял более удобное положение на выступе здания банка, где-то в десяти футах над головами толпы.
На другой демонстрации тем же летом, вскоре после того, как де Голль пришел к власти, Аллен и Томас Паркинсон, который снова приехал из Лондона, прошли по Тюильри до площади Согласия. Елисейские Поля были заполнены людьми в военной форме. Они пробрались сквозь толпу к фонтану на площади Согласия и уселись на него, глядя на Триумфальную арку, справа от них возвышалась церковь Мадлен, слева простирались Елисейские Поля. Ожидание и напряжение витало в атмосфере. Почти полдень.
– Интересно, что же произойдет? – спросил Паркинсон.
– Если бы в полдень два миллиона коммунистов столпились за церковью Мадлен и бросились бы на Елисейские поля, чтобы ты сделал? – спросил Аллен.
– Я бы нырнул в этот чертов фонтан и сидел бы под водой, – ответил Паркинсон.
Аллен познакомил Паркинсона с Берроузом. Позднее Паркинсон вспоминал: «Тогда Аллен часто находился в расстроенных чувствах, помню, как-то Билл Берроуз и все мы пытались успокоить Аллена и убедить его, что все не так плохо. С большим удовольствием вспоминаю, как Аллен и Грегори в два часа утра пытались с улицы докричаться до наших окон в отеле “Модерн” на улице Расин: “Том Паркинсон, выходи и веселись, Том Паркинсон, выходи и веселись” – и так снова и снова. Всегда жалел, что я подошел к окну и закричал: “Идите домой, и дайте мне поспать” – одному Богу известно, какие бы глупости мы тогда могли бы натворить».
В Бит Отеле жизнь вошла в обычную колею. Кот Мирто выздоровел после своего падения, постоянно приезжали летние туристы. Как правило, первым вставал Грегори, часов в десять или раньше. Он не завтракал, просто сидел в своей крохотной комнатке на чердаке и редактировал или печатал стихи, написанные вчера вечером. В его комнате был верхний свет, треснутое слуховое окошко, из которого открывался вид на крыши и 25-ваттная лампочка без абажура, засиженная мухами. На голые зеленые стены Грегори повесил репродукции старых мастеров, которые он нашел в журнале Life, и открытки, висевшие ровными рядами, словно это была любимая коллекция марок. С потолка свисал большой пластиковый ангел. Столом Грегори служила репродукция работы Леонардо да Винчи «Мадонна в Гроте», на треснутом стекле лежали стопки книг и рукописей.
Следующим, около полудня, вставал Аллен. Билл просыпался в час дня, пил чай с хлебом, а потом они с Алленом часов до трех разговаривали. В полдень Аллен часто ходил гулять с Грегори. Билл выбирался из дома ближе к вечеру, чтобы купить болеутоляющих и сходить к психоаналитику. В пять часов Аллен ходил за покупками и готовил на всех в своей комнате, готовил он, как правило, гороховый или чечевичный суп с байонской ветчиной. Иногда он делал отбивные из барашка или варил спагетти. Они рано ужинали, часов в семь вечера, и после вместе с Би Джеем или тем, кто оказывался поблизости, шли на бульвар Сен-Жермен пить кофе. Как правило, к десяти Аллен возвращался к себе в комнату, чтобы отвечать на письма, печатать рукописи или делать записи в зеленых дневниках. Билл писал или общался с гостями. Грегори растворялся в ночи в поисках девушек. Аллен продолжал держать Питера в курсе всех новостей и сплетен. «Вчера рядом с Пигаль разбились на мотоцикле Би Джей и Байард Брийант, они искали наркотики, и теперь Байард в больнице…» Аллен был благодарен судьбе, что в этот раз его там не было, потому что он часто ездил с Байардом. Аллен купил новое белое полотенце и гордо записал в дневник, что оно почти такого же размера, как и халат.
Аллен напечатал пару глав из «Голого ланча» и отправил их в Chicago Review, издатель которого Ирвин Розенталь написал с просьбой прислать еще материал от Билла. Аллен сделал подборку рукописей для Нельсона Элдрича из Paris Review, который попросил показать ему что-нибудь характерное из творчества битников. Paris Review основала группа молодых богатых американцев пятью годами раньше: главный редактор Джордж Плимптон, редактор Питер Мэтьессен и исполнительный директор Джон Трейн. Аллен хотел пробиться в это влиятельное издательство, даже несмотря на активно ходящие слухи, что, как и английский Encounter, оно находилось под присмотром ЦРУ. (Позже Плимптон признался, что один из команды работал на ЦРУ, но уволился оттуда, когда его попросили шпионить за своими соотечественниками за рубежом.) Аллен дал ему главу «Окружной управляющий» из «Голого ланча», свое стихотворение «Лев настоящего», «Бомбу» Грегори и напечатал стихотворения номер 49, 112, 126, 226, 228 и 240 из имеющейся у него рукописи Керуака «Мехико Сити Блюз». Он написал Керуаку и попросил его послать Элдричу что-нибудь из «Доктора Сакса» или «Видений Коди». В то же время Аллен настаивал, что, если в Paris Review не возьмут хотя бы что-нибудь из произведений Билла, они все отзовут свои работы. Отдельный выпуск, посвященный битникам, так и не вышел, хотя он бы стал классическим. Paris Review впервые опубликовало работы Берроуза только осенью 1965 г.
И тут в кафе «Монако» Грегори нашел молодого богатого француза. Билл Берроуз вспоминает их первую встречу: «Помню, как Грегори притащил его в отель и посадил в том самом маленьком баре в старом Бит Отеле, где было четыре столика. Грегори вошел с этим почти прозрачным зеленым демоном на двух костылях. Это был Жак Стерн, словно мрачный аккорд. У него был очень ясный ум, он был щедр, у него были героин и трава, он кормил тебя обедом и казался очень милым и приятным, а потом вдруг начинал скаредничать и становился невыносимым. Он иногда просто орал на нас». Стерну было 25 лет, он был искалечен полиомиелитом, бедра у него были сведены вместе и передвигаться он мог только с помощью двух алюминиевых костылей. Он был изящного и хрупкого телосложения – весил всего 95 фунтов, и Аллен на руках пронес его по четырем лестничным пролетам в свою комнату, куда повидаться с ним пришли Билл и Грегори. Он сразу же сдружился с Биллом, и они обнаружили много общего. Как и Билл, Стерн изучал антропологию в Гарварде и, как и Билл, проходил курс психоанализа. Стерн был очень умен и серьезен, он обладал энциклопедическими знаниями. Много лет из-за полиомиелита он был прикован к постели, и, лежа в кровати, он изучал римскую историю, антропологию, Шпенглера и индийских философов. Биллу он понравился своим умом и тем, что знал все о джанке и последних экспериментах по использованию веществ, способствующих «промыванию мозгов».
Стерн был знаком с Сальвадором Дали, Жаном Кокто и жизнью высшего общества в Париже, но она ему наскучила. У него были «В пути», «Бензин», «Вопль» и «Джанки», но он и не думал, что Билл был автором последней книги, потому что тот писал под псевдонимом. Билл казался ему великолепным учителем, и он часто приходил в отель поговорить с ним. Билл называл его «сумасшедшим бароном» и сказал Полу Боулзу, что Стерн был «самым интересным человеком», которого он встретил в Париже.
Аллен рассказывал Питеру: «Появился новый необычный юноша-калека, француз, его зовут Жак Стерн, учился в Гарварде и очень умен и серьезен, богатенький Ротшильд, у него есть своя машина, шофер, он наркоман, и они с Биллом стали хорошими друзьями, сидят и разговаривают о джанке часами напролет – Билл сейчас сидит на болеутоляющих – пытается слезть. Может быть, на следующей неделе… Стерн говорил, что пишет прозу, он прекрасно говорит об умных вещах, но, кажется, он внутренне свободен». Стерн показал им рукопись, о которой Аллен позднее в письме к Керуаку отозвался как об «очень хорошей, не совсем сумасшедшей, но захватывающей». В той работе, что показал Стерн, он попытался «раскрыть душу» своего приятеля Питера, наркомана из Венеции, который умер в 20 лет.
Стерн был женат на молодой рыжеволосой красавице американке Дини. Аллен писал о ней Керуаку: «Его высокая сексапильная жена ненавидит нас». Они вместе с четырехлетней дочкой жили на улице Цирк, первый поворот после Елисейского дворца, в большой двухэтажной квартире в окружении слуг и служанок. По просьбе Грегори Стерн взял их покататься в своем большом кремовом «Кадиллаке» с откидной крышей и водителем, и они катались по Елисейским Полям, откинув верх.
Как-то они пришли к нему и обнаружили его лежащим в кровати, человека, который снабжал его наркотиками, арестовали, и он страдал без дозы. Он был бледен и похудел. Стерн читал «Голый ланч», а дворецкий спокойно ждал у двери. Когда они пришли, он скатал самокрутку и велел им идти в библиотеку и пить там все, что им захочется. Стерн хвастался, что вложил в отделку квартиры полмиллиона долларов, столько же он потратил на библиотеку, гвоздем которой были первые издания Мольера. Они разговаривали о мистике, и он рассказал им про четырнадцать месяцев, которые провел в Индии, занимаясь со своим гуру. Он медитировал по десять часов в день и достиг того, что сам называл «пустотой нирваны», где проводил многие часы. Но потом пустоту прорезали злые голоса, которые кричали: «Почему?», «Почему?». Гуру сказал, что он еще не готов, и отправил назад. Он собирался вернуться в Индию в ноябре и предложил Биллу поехать с ним. Билл с радостью согласился составить ему компанию: он надеялся, что там можно очень легко достать наркотики.
У Стерна был приятель, 24-летний Гарри Фиппс, блондин с кукольным личиком, этакий американский миллионер-нарцисс, они со Стерном вместе ездили в первый раз в Индию. Если верить Фиппсу, то они развлекались тем, что устраивали гонки рикш – история несколько отличалась от истории Стерна о десяти часах медитации. Фиппс пригласил Аллена в клуб «Сен-Жермен», где выступали саксофонист Сони Стит и барабанщик Кенни Кларк. Кларк вспомнил, что видел Аллена в отеле в апреле, и помахал ему. После месяца подсчитывания каждого сантима и беспокойства по поводу того, сможет ли он внести плату за жилье, Аллен наконец мог заказывать столько перно, сколько хочет, и «слушать сумасшедшие заводные ритмы и плач саксофона в этом чудесном подвале». С тех пор, когда Аллен в последний раз видел Кларка, тот изменился – побрил голову.
