Текст книги "Сто шесть ступенек в никуда"

Автор книги: Барбара Вайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

9

Я стояла перед уменьшенной копией этого портрета, когда позвонила Белл.

Долгое время репродукция лежала в ящике стола, купленного для меня Козеттой. Я вставила ее в рамку, как только смогла позволить себе такие вещи, и повесила в спальне. Если Козетта ее и видела, то не обмолвилась ни словом. Незадолго до убийства я сняла картину и снова спрятала, но не собиралась от нее избавляться, и она всюду путешествовала со мной, сначала в квартиру на Примроуз-Хилл, когда был продан «Дом с лестницей», потом в Хэмпстед, где она опять висела на стене, потом на год или два в Кембридж на время моего недолгого брака, потом опять в Лондон в этот дом в Хаммерсмите. Не считая себя суеверной, я тем не менее стала связывать присутствие картины на стене с грядущими неприятностями.

Все плохое в моей жизни – кроме одного – уже случилось, но я тем не менее убрала картину в ящик стола. Однако три дня назад сняла со стены кабинета плакат Ройтера в рамке и повесила вместо него Бронзино. Прошло много лет с тех пор, как я смотрела на него в последний раз, и теперь среди буйства красного, черного и золотого заметила то, на что не обращала внимания прежде, например, что на руках украшенной драгоценностями Лукреции всего одно кольцо, перстень с очень темным камнем, возможно даже гелиотропом. Ее волосы, что бы ни утверждал Генри Джеймс, на самом деле были не рыжими, а цвета темной бронзы. Конечно, он говорил просто о Бронзино и о бледной рыжеволосой даме, а не об этом конкретном портрете, и он прекрасно знал, сколько людей позировали перед Бронзино и что флорентийский маньерист считался мастером аллегорий. Глядя на картину, я, конечно, вспоминала не только саму Белл, но и другие подробности нашей жизни, когда Козетта владела «Домом с лестницей», вспоминала об интересе Белл к «Крыльям голубки», о ее странном желании услышать сюжет книги, узнать о заговоре.

Я уже собралась звонить сама. Думала, наберу номер, начинающийся на шесть-два-четыре, и выйду, наконец, из того пропитанного страхом тупика, в котором находилась последнюю неделю – прошла уже почти неделя, – положу конец сомнениям, перестану тянуть время, убеждать себя, что звонить еще слишком рано или уже слишком поздно, что ее, наверное, нет дома, что нужно еще немного подождать, и завтра будет самый лучший, самый подходящий, предначертанный судьбой день. Своим спокойным, безмятежным взглядом Лукреция – не «красивая в своей печали» и уж точно не «мертвенно бледная» – возвращала мне самоуважение, своими большими, ясными глазами она смотрела мне прямо в глаза, и теперь я видела ее сходство не только с Белл, но также с юной Козеттой со старых фотографий, и в эту секунду зазвонил телефон.

Мне и в голову не пришло, что это может быть Белл. Когда я сняла трубку, она произнесла лишь: «Алло», – но у меня ни на секунду не возникло сомнений, чей это голос. Мое молчание объяснялось оцепенением, шоком, который я испытала, даже несмотря на то, что была подготовлена, несмотря на то, что видела Белл и знала, что она спрашивала обо мне.

– Это Белл.

– Знаю, – ответила я. – Да, знаю. – Я села, вдруг почувствовав, как навалилась усталость. И только через несколько секунд поняла, что закрыла глаза. – Я тебя видела. Пошла за тобой, но ты исчезла.

Белл никогда ничего не объясняла, если не хотела, никогда не извинялась. Только гораздо позже я поняла, что Фелисити Тиннессе позвонила ей и передала, что я хочу с ней поговорить.

– Хочешь встретиться? – спросила она.

Вот почему я сижу здесь и смотрю на нее через всю комнату, которая очень похожа на комнату в доме Уолтера Адмета, где я впервые осталась с ней наедине. Здесь есть кровать с грязным белым хлопковым покрывалом, стол, плетеное кресло, пара чемоданов, а также пара ящиков из-под чая. В этот теплый весенний день Белл открыла окно, но в комнату не проникает свежий ветерок из Риджент-парка, а за окном нет платанов и георгианских террас. Дом буквально прижат к железнодорожному мосту, причем стоит так близко к нему, что свет практически не попадает на фасад; задние комнаты, такие, как эта, выходят на свалку. Белл говорит мне, что после освобождения из открытой тюрьмы, где она отбывала последний год своего срока, ее обязали поселиться в общежитии. Потом инспектор системы «испытания» подыскала для нее комнату. Эта женщина также нашла ей работу. Приступать нужно на следующей неделе, и владельцу магазина, где она должна работать, все о ней рассказали.

– Не уверена, что справлюсь, – говорит Белл, и я не знаю, потому ли это, что раньше она практически никогда не работала, или потому, что ездить нужно не куда-нибудь, а в Уэстборн-Гроув, а она не говорит.

Внешне Белл очень изменилась, хотя по-прежнему осталась стройной и прямой, голова на длинной шее все так же высоко поднята. Волосы у нее сделались стального цвета, огрубели от седины. Сеть морщинок на лице напоминала растянутую паутину, и я вспомнила, что писал Генри Джеймс о портрете Милли Тил: «лицо… которое, прежде чем поблекнуть от времени, имело фамильное сходство само с собой».

Белл одета во все черное, юбку и нечто вроде туники, которая кажется просто куском ткани с отверстием для шеи посередине и зашитыми боками, и сандалии; чулок нет, а ее ноги стали очень худыми. Я еще не дотрагивалась до нее, не пожимала руку, не целовала. Среди моих чувств преобладают растерянность, жалость и любопытство. Смогу ли я привыкнуть к ней? Смогу ли я когда-нибудь спокойно сказать себе, что это Белл?

Я позвонила в дверь, Белл впустила меня, провела наверх и, закрыв дверь, спросила. Все эти годы она помнила.

– Ты уже в безопасности?

Я была ей бесконечно благодарна. Для меня этот вопрос стал величайшим проявлением доброты, лучше любого подарка, даже самого дорогого.

– Приближаюсь к последней черте, – ответила я.

Белл кивнула. Я еще не видела ее улыбки.

– Я часто думала об этом, – сказала она. – Мне хотелось знать.

Она много спит. Белл сказала мне, что не могла спать в тюрьме, и после освобождения – прошло больше двух месяцев, прежде чем она отважилась позвонить Фелисити, – спит всю ночь и еще полдня.

– Вот почему я не уверена, что справлюсь.

«Я не работаю и не собираюсь, – однажды сказала она. – Я больше никогдане буду работать».

В тот вечер, когда я ее видела, Белл ходила на прием к врачу в районе Шепердс Буш. На обратном пути вышла из метро, чтобы взглянуть на магазин, в котором должна была работать, а к моменту моего появления скрылась за дверью табачного киоска на Квинсвей. В семидесятые годы мы почти все отказались от сигарет, но Белл до сих пор курит. Живя на социальное пособие, она вынуждена отказывать себе в еде, чтобы покупать сигареты. Ее одежда и волосы, эта комната – все пропахло дымом, точно так же, как в доме Адмета, но тогда мы все были прокуренными и не замечали этого.

– Ты не возражаешь, если я немного вздремну? – спрашивает меня Белл. – Можешь остаться, если хочешь, или уйти. Я знаю, где тебя найти, а ты знаешь, где я.

Но улегшись на кровать, свернувшись калачиком и положив одну руку под подушку, она протягивает вторую мне, стискивает мои пальцы. Словно больной или ребенок, который хочет, чтобы я держала его за руку, пока он спит.

Когда мы с Козеттой вернулись из Италии, Белл съехала из дома Адмета и пропала. Она исчезла, не оставив ни адреса, куда пересылать корреспонденцию, ни записки для меня. Я до сих пор не знаю, где она была, но теперь мне все равно, теперь это уже не имеет значения. Возможно, жила с мужчиной – или женщиной – или просто не могла позволить себе платить за комнату столько, сколько запросил Адмет.

Я почему-то не сомневалась, что Белл снова появится и найдет меня, что мы снова встретимся – совершенно случайно или в результате какого-то совпадения. Тем не менее я не знала ни одного человека, за исключением Фелисити, кого можно было бы назвать другом Белл; я ни разу не слышала, чтобы она упоминала о подруге или, если уж на то пошло, о матери, отце, братьях и сестрах. Она была замужем, овдовела, никогда не работала, всегда говорила то, что думает, оставляя впечатление абсолютной честности, – вот и все, что мне было известно о ней. В то же время я сама уже рассказала ей обо всем: о своей семье и – да, конечно – ужасной наследственности, об умершей матери, особых отношениях между мной и Козеттой и даже об интрижке с Домиником, которую, боюсь, в то время называла связью.

Этого делать не следовало – теперь я знаю. Одно дело флиртовать, танцевать с ним, но совсем другое – поздно ночью после возвращения из «Марко Поло» и клуба, в который нас затащил Айвор, как ни в чем не бывало идти в его комнату. Понимаете, Доминик мне нравился. Он был так красив. Мне казалось абсолютно неважным не только то, что он брат Перпетуа, почти неграмотный, наивный, лишенный какой-либо утонченности деревенский парень; я даже об этом не думала. Но я должна была знать, что он еще и ревностный католик. Разве я не видела, что по воскресеньям и церковным праздникам он ходит к мессе? Это мне тоже не приходило в голову. Я сделала его своим любовником из-за того, что он был худым, высоким и стройным, обладал самыми синими в мире глазами, самыми шелковистыми в мире волосами цвета воронова крыла (такие седеют раньше других) и лицом, как у молодых монахов на картинах Эль Греко. А еще – и это простительное – из-за страха и тоски, из-за нависшей надо мной беды; я считала, что должна брать то, что могу, делать все, что хочу, жить полной жизнью, пока не придет мой срок.

В тот первый раз мы были пьяны. И даже не разговаривали. Но утром снова занялись любовью, и он спросил:

– Неужели такая, как ты, может меня любить?

Я почувствовала холодок в груди, потому что не любила его, хотя тогда еще этого не понимала. Я не видела его примитивности, не понимала, что простая и невинная жизнь сформировала у него твердое убеждение, что женщина может спать с мужчиной только если любит его, а также что этот мужчина единственный, выбранный до конца дней, словно человеческие существа моногамны, как некоторые виды птиц, у которых еще в юном возрасте в мозгу запечатлевается образ партнера, и эта связь остается на всю жизнь. Но я лишь спросила его, что он имеет в виду. Неуверенно, смущаясь и робея – его душевное состояние абсолютно не соответствовало роскошному, даже высокомерному виду, – Доминик сказал, что я умна, образованна («училась в колледже», как он выразился) и принадлежу к «другому классу».

– Я простой рабочий парень, – произнес он голосом, как у Кристи Мэгона в пьесе «Удалой молодец – гордость Запада». [40]40
  Комедия Джона Милингтона Синга.


[Закрыть]

– Какое все это имеет значение? – с абсолютной беспечностью возразила я.

Позже я дала ему почитать отрывок из Синга о епископах, которые едва не выломали все райские решетки, чтобы посмотреть на Елену Троянскую, которая прогуливалась с пришпиленными к золотой шали цветами. Только читал Доминик плохо, все время запинался, и мне пришлось ему помогать. О, как я любила литературу и как мало писала ее сама!

Поэтому когда я вернулась в «Дом с лестницей», там меня уже ждал Доминик, называл «дорогая» и рассказывал, что к моему возвращению сменил постельное белье. Сердце у меня упало, как теперь часто случалось, когда я приходила к нему или он ко мне, потому что я хотела бурного, чувственного приключения на несколько недель, а Доминик – и это становилось все более очевидным – верности на всю жизнь. Романтичная Козетта, в чем-то разделявшая взгляды Батской ткачихи, [41]41
  Персонаж из «Кентерберийских рассказов» Чосера.


[Закрыть]в самом начале даже поощряла нашу связь, как, впрочем, любые отношения между молодыми и красивыми людьми, но теперь отвергала ее.

– Скоро он потребует, чтобы ты с ним обвенчалась, – сказала она. – В Бромптонской молельне или даже в соборе.

– Мне казалось, что это женщины хотят замуж, а мужчины желают сохранить свободу. – Я чуть не плакала. – Неужели за внешностью Дон Жуана может скрываться душа молочника?

– Не суди по одежке, – ответила Козетта.

Объектом ее энтузиазма теперь была не моя сексуальная жизнь, а карьера, или, по крайней мере, текущий проект. Козетте льстило, что я напишу книгу в ее доме. Причем неважно, какую. Почти не задумываясь, она практически боготворила все, что делали люди, которых она любила. Так, например, Диана печатала быстрее и аккуратнее любой машинистки в Лондоне, Гэри был самым искусным в мире виртуозом игры на ситаре, а отрезок туннеля лондонского метро, прорытый при участии Доминика, – самым лучшим. Ей казалось, что единственный недостаток моего проекта – желание работать одновременно с сочинением книги, хотя занятия в игровом клубе для школьников вряд ли можно назвать работой, и если откровенно, на жизнь мне хватало только потому, что я не платила за квартиру.

Комната для моих литературных занятий готовилась тайно, в те два или три послеобеденных часа, что я проводила на работе. В то время это помещение оставалось единственным не занятым в доме; свои комнаты были у Гэри, Мервина, Доминика, у меня – я не собиралась перебираться к нему, – у Козетты (величественная спальня) и у Бригитты, новой «квартирующей девушки», на этот раз настоящей помощницы по хозяйству (она поселилась в бывшей спальне Фей). Чердак с высоким окном без балкона по-прежнему пустовал, и там хранились картонные коробки и ящики из-под чая. Комната, которую приготовили для меня Перпетуа с Козеттой, находилась прямо под чердаком; в ней было одно из окон с узким балконом без перил, нависавшим над серым садом.

Перпетуа – тихая женщина, безгранично преданная Козетте, – делала все, о чем ее просили, на самом деле огромную работу, ежедневно ездила в такую даль на автобусе и убирала за толпой неаккуратных и беспечных людей. Сомневаюсь, что ради меня она стала бы таскать мебель вверх по лестнице, расстилать ковер и вешать занавески. Перпетуа видела то, что уже не являлось тайной для всех, кроме бедняги Доминика: я просто использовала его и ни капельки не любила. Будучи на двадцать лет старше и став взрослой еще до его рождения, сестра Доминика возмущалась так, как возмущается мать. Ее неодобрение приняло странную форму: разговаривая со мной, она перестала обращаться ко мне по имени. Я невольно вспомнила об этом, когда женщина, так много, бесконечно много значившая для меня, тоже не обращалась ко мне по имени! Вместо: «Кофе готов, Элизабет», – она говорила: «Вот кофе, если хочешь» – или кричала наверх: «Там кто-нибудь есть?» – и ждала, пока ей ответят.

Они привезли стол, отыскали пишущую машинку и расставили словари в новом книжном шкафу. Я замерла от восхищения, потом бурно выразила свою благодарность. Козетта, такая естественная в роли щедрого дарителя, испытывала простое, невинное удовольствие от благодарности и восторга, с которыми принимались ее подарки. Именно тогда я упомянула о желании иметь словарь древнегреческого языка (который собиралась преподавать сама, что потом и сделала), и Козетта пообещала подарить его мне на Рождество, но ошиблась и купила словарь новогреческого, за что получила от меня суровый выговор, при воспоминании о котором я до сих пор испытываю стыд.

Итак, той зимой, ознаменовавшей переход из шестидесятых в семидесятые, я принялась за сочинение романа, начав работу в чудесный октябрьский день, жаркий, как в разгар лета. Имея перед собой пример Генри Джеймса, обладая такими обширными знаниями о нем, я могла хотя бы попытаться написать нечто вроде исследования человеческой души, но не стала этого делать. Я стремилась заработать, охотилась за шальными деньгами, рассчитывала на быстрый успех – потому что унаследовала хорею Хантингтона и торопилась жить, пока еще можно, хотела иметь все и сразу. Поэтому я выбрала дешевую романтическую историю с сексом и приключениями – о людях, с которыми никогда не была знакома, и местах, где никогда не бывала, но о которых могла почерпнуть сведения из путеводителей и книг других авторов. Именно такие романы я с тех пор пишу.

Козетта прониклась глубоким почтением к моим занятиям. В ее глазах я почти мгновенно превратилась в «художника», и она относилась ко мне так, как относятся к творческим людям французы независимо от результатов творчества. Мою работу другие должны были воспринимать как самое важное из всего, что происходит в доме, и поэтому неслышно подниматься по лестнице, не включать проигрыватель, не играть на музыкальных инструментах, громко не разговаривать и никогда, никогда не мешать мне, подходя к моей двери. Естественно, через какое-то время дисциплина ослабла, и вернулся прежний шум и гам, но сама Козетта не изменила своего поведения и продолжала относиться ко мне так, как пристало относиться, скажем, к Бальзаку или, если уж на то пошло, к Грэму Грину.

Однажды после обеда, когда я почти весь день писала и уже собиралась отправиться на работу в клуб, мне позвонила Фелисити Тиннессе. Ее голос звучал взволнованно и немного робко:

– Твой телефон мне дала Эльза. Та женщина, у которой ты живешь, берет квартирантов?

Я почему-то разозлилась. Конечно, бедняжка Фелисити не имела в виду ничего дурного, и, вероятно, большинство людей не в состоянии понять, как можно предоставлять кров и стол куче нахлебников вроде Гэри, Мервина, Фей и Бригитты.

– А что случилось?

– Я ушла от Эсмонда. То есть уйду от него, как только найду куда. Мне нужна комната.

Я подумала о детях, сама не знаю почему. Вспомнила, как Миранда повторяла правила хорошего тона, внушаемые матерью.

– Для троих? – с сомнением произнесла я.

– Я не справлюсь с Джереми и Мирандой. Они останутся с Эсмондом. Тогда, – загадочно прибавила Фелисити, – у него будет меньше поводов для радости.

Я ответила, что спрошу Козетту, и пообещала перезвонить «до того, как Эсмонд вернется домой, или после того, как он уедет на собрание ассоциации консерваторов».

Козетту я нашла в гостиной; компанию ей составляли только Тетушка и Морис Бейли с Велграт-авеню. Теперь он овдовел и много времени проводил в «Харродз» и в магазинах главной торговой улицы Кенсигтона, а во время вечернего чая брал такси и ехал через парк к Козетте, чтобы провести там полчаса. Цель этих визитов, похоже, заключалась в комментариях по поводу неподобающего образа жизни Козетты – по сравнению с прежним. Поэтому вопрос, который я должна была задать, еще больше его раздразнил. Я специально спросила в присутствии Бейли, поскольку знала – или думала, что знаю, – что Козетта получает удовольствие от того, что Фелисити назвала бы «вздернуть его».

– Еще один нахлебник, – проворчал он. – Должно быть, этот дом считается местной ночлежкой.

Тетушка с довольным видом переводила взгляд с Козетты на Мориса Бейли. В своем абсолютно неуместном синем парчовом халате Козетта выглядела просто роскошно. После расставания с Айвором Ситуэллом она меньше красилась, частично восстановила потерянный вес и выглядела помолодевшей, здоровой и цветущей. К тому времени ее волосы совсем посветлели и приобрели золотистый оттенок. Я сказала ей, процитировав Уальда, что волосы у нее стали золотыми от горя, и эта фраза ей так понравилась, что Козетта повторяла ее всем. Теперь, поддразнивая Мориса Бейли, она принялась с энтузиазмом рассуждать о приезде Фелисити.

– Разумеется, ты должна ей сказать, дорогая, что она может приехать. Представляешь, как ужасно, когда ты вынуждена оставаться с мужчиной просто потому, что тебе некуда идти?

– Тогда я ей перезвоню, хорошо?

– Да, обязательно, и передай, что мы будем ей очень рады. Не знаю только, где ее разместить – наверное, в одной из комнат наверху. Перпетуа все организует; она у нас просто чудо, ты же знаешь. И не смотрите на меня так, Морис. – Она протянула свою красивую руку и коснулась рукава его пиджака. Всю жизнь не знавшие никакой работы, руки Козетты остались по-девичьи пухлыми и белыми; сужающиеся пальцы с похожими на жареный миндаль ногтями были унизаны кольцами. – Морис, – проворковала она. – Улыбнись мне. Фелисити будет платить за комнату, по крайней мере, услугами. Здесь для нее найдется много мелкой работы.

Как для Мервина и Гэри, которые уже давно перестали выполнять свои обязанности по натирке полов и мойке машины; как для Бригитты, приехавшей изучать язык датчанки, которая поначалу с готовностью занималась домашней работой в обмен на жилье, но хозяйка быстро убедила ее, что тут совсем нечего делать и что такой юной и хорошенькой особе просто стыдно сидеть дома, когда на Карнаби-стрит и на Кингз-роуд можно неплохо развлечься.

Через несколько дней приехала Фелисити. Поначалу подавленная и присмиревшая, опасавшаяся, что Эсмонд узнает о ее убежище и приедет за ней, она сразу же привязалась к Козетте и излила ей душу. Остаться наедине им было практически невозможно, поскольку в доме всегда было полно людей, которые шли вслед за Козеттой в ее спальню даже в три или четыре часа утра и продолжали разговаривать или музицировать, сидя на ее кровати. Но Фелисити это ничуть не смущало, и она увлекала Козетту в какой-нибудь уголок и устраивалась там – иногда распростершись у ее ног и положив голову ей на колени, иногда сидя за столом напротив, наклонившись вперед и заглядывая в глаза. До нас – по крайней мере, тех, кто хотел слушать, – долетали обрывки ее речей, отдельные слова и фразы: «мой кошмарный муж», «его мать, старая сука», «тюрьма», «погребенная заживо», «не жизнь, а каторга», «отчаяние», «боль», «страдания».

В тот период в «Доме с лестницей» жили: Козетта, я сама, Доминик, Мервин, Гэри, Бригитта, подружка Мервина Мими, Тетушка и Фелисити. Девять человек. На Рождество приехала Диана Касл со своим парнем; они собирались провести у нас только праздники, а остались на несколько недель. Получается одиннадцать. Этим двоим пришлось ночевать в спальных мешках на полу комнаты верхнего этажа, выходившей на улицу. Козетта, естественно, была готова купить кровать для своих гостей, однако никто, в том числе грузчики из магазина, не согласился тащить ее по лестнице высотой в сто ступенек. Взбунтовалась даже Перпетуа, заявившая, что если будет поднимать тяжести, то заработает грыжу.

Вместе с Домиником она притащила наверх раскладной диван-кровать для Фелисити, за что оба получили от Козетты неумеренные похвалы и пять фунтов. Комната находилась над моим «убежищем», и Фелисити очень вежливо попросили вести себя «тихо, как мышь» в священные часы моей работы, с десяти до трех. Наверху раньше жила горничная, или горничные, и это обшарпанное помещение со скошенным потолком отличалось от комнат нижних этажей. Судя по виду стен и деревянных элементов, их никто не красил со времени постройки дома. Козетта очень хотела, чтобы Гэри отремонтировал комнату до приезда Фелисити, и даже выдала ему довольно щедрый аванс, но к работе он приступил не скоро, когда Фелисити уже вернулась к Эсмонду и детям.

Проведя несколько дней в «Доме с лестницей» и излив душу Козетте, она приободрилась и вскоре стала сама собой – насмешливой, легко увлекающейся, склонной морализировать, вываливающей на окружающих кучу разрозненных и никому не нужных сведений, высокомерной в отношении тех, кто соображает медленнее ее. Я была приглашена в ее комнату, чтобы полюбоваться видом из окна и высказать мнение относительно того, что за купол она видит, «Уайтлиз» [42]42
  Большой универмаг.


[Закрыть]или греческой православной церкви. Если стоишь вплотную к этому окну и смотришь на улицу, возникает неприятное ощущение. Еще страшнее смотреть вниз, где на расстоянии сорока футов раскинулся серый сад с мокрыми от дождя или покрытыми инеем серыми листьями растений. Прямо под окном располагалась вымощенная каменной плиткой площадка, которую Козетта называла террасой, а Перпетуа – патио. Почему-то казалось, что окно не выглядело бы таким опасным, будь внизу лужайка или клумба.

Фелисити сказала, что выходила через окно на узкий карниз. Вы должны понимать, что это было настоящее окно, а не стеклянная дверь, одинарная или двойная, только расположенное очень низко, не выше шести дюймов от пола, с подъемной фрамугой, открывавшей верхнюю или нижнюю часть размером в четыре фута. По словам Фелисити, снаружи в кирпиче или камне вокруг оконной рамы имелись глубокие отверстия с тонкими потеками ржавчины, куда – она не сомневалась – когда-то были вставлены прутья решетки или ограждения. Все это исчезло задолго до Козетты. Мы удивились, зачем окно расположили так низко, и Фелисити высказала предположение – или скорее утверждение, – что пол в комнате приподнят. Для звукоизоляции? Чтобы увеличить расстояние между полом этой комнаты и потолком внизу? Из-за того, что горничные рано вставали и могли побеспокоить спящего в «убежище»?

– В те времена никто не открывал окна, – решительно заявила Фелисити, с расстановкой произнося каждое слово, – и поэтому не было никакого риска дефенестрации.

Похоже, это слово я слышала впервые.

– Разве ты не знаешь о Пражской дефенестрации? – спросила Фелисити. – Полагаю, тогда впервые использовали этот термин. У него латинские корни. Это было во время Тридцатилетней войны. В Праге какие-то протестанты выбросили из окна двух католических епископов, но они не пострадали, потому что упали в ров.

– Ты это раскопала для одной из своих викторин?

– Знаешь, Элизабет, я ни разу не устраивала викторину после той, которую мы не смогли закончить из-за этой женщины, Белл Сэнджер, которая пришла и сказала, что Сайлас застрелился. У меня всякую охоту отбило.

– Я так и не знаю результатов расследования.

– Самоубийство в состоянии помутнения рассудка. Если хочешь знать мое мнение, дело не только в плохой балансировке револьвера. Он играл в русскую рулетку.

– Я не очень хорошо представляю, что такое русская рулетка.

– Забава русских белогвардейских офицеров, средство разогнать скуку, – как и следовало ожидать, объяснила она. – В барабане револьвера помещаются шесть патронов, но заряжают только один, так что теоретически вероятность убить себя составляет один к шести, что очень много. Но если барабан идеально сбалансирован, то патрон под собственным весом обычно опускается вниз, так что шансы остаться в живых гораздо выше. Вот почему русская рулетка позволяет обмануть смерть.

– А револьвер Сайласа оказался плохо сбалансированным, – сказала я.

– К такому выводу пришло следствие, но я не знаю… Все это выглядит уж очень подозрительно. Сайлас был помешан на оружии, не мог ни о чем другом говорить, знал о нем все.

– Может, он хотел умереть.

– Не исключено. Бедный Сайлас. Если бы он прожил на день больше, то узнал бы, что унаследовал дом отца и у него есть на что жить.

Я не стала говорить, что уже знаю об этом. Фелисити открыла окно, подняв нижнюю фрамугу, и мы посмотрели вниз с большой высоты; ради безопасности я присела на пол, а Фелисити, не боявшаяся высоты, стояла рядом в своей мини-юбке и красных колготках и невозмутимо смотрела вниз, как обычно смотрят на вещь, выпавшую из окна на тротуар. Холод заставил нас снова закрыть окно, чтобы защититься от капель ледяного дождя, которые принес резкий порыв ветра.