Текст книги "Пятьдесят оттенков темноты"

Автор книги: Барбара Вайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Конечно, нет, – возмущенно ответил Джейми.

Американец рассмеялся, научил его готовить сухой мартини и оставил десять шиллингов – огромные чаевые по меркам 1962 года.

После смерти генерала Хелен отдала Уолбрукс сыну, который к тому времени женился во второй раз, и у которого была маленькая дочь. Это красивый дом с великолепным участком, и я иногда развлекаюсь мыслями о том, что он едва не стал моим. Но я не жалею об этом. Хелен поселилась в Лондоне, в квартире в Байна-Гарденс, рядом с Олд-Бромптон-роуд. Думаю, она ожидала увидеть Лондон точно таким же, как в 1918 году, когда провела там один сезон под опекой кузины старой миссис Ричардсон. Лондон, конечно, изменился, но не Хелен: она одевалась по моде тех времен, всюду ездила на такси, обставила квартиру в смеси стиля модерн с англо-индийским, с массивной белой мебелью, медными украшениями из Варанасси и штрихами от Сайри Моэм. [42]42
  Известный художник по интерьерам.


[Закрыть]Каждый день в пять часов Хелен пила чай, а в шесть делала себе коктейль; по вечерам она звонила детям – через день, раз сыну, раз дочери. Они часто приезжали в Байна-Гарденс навестить ее и привозили с собой внуков. Хелен водила их в ресторанчик «Клариж Брасери» на ленч – «шведский стол» со скидкой. И еще у нее была я, жившая поблизости, на Викаридж-роуд.

Хелен приходится мне теткой – правда, лишь наполовину. Однако это неполное родство, о котором Вера с готовностью забывала, называя Хелен сестрой, почему-то всегда мешало мне считать Хелен теткой. Я не называла ее «тетей» (на чем она сама настояла), а когда знакомила с людьми, сообщала только ее имя, лишь изредка прибавляя «мой друг». Я никогда не считала ее теткой, не говоря уже о другом эпитете, которым когда-то получила право ее называть.

Ей восемьдесят девять, и она все такая же худая и даже гибкая – вроде ревматической ивы с потрескивающими суставами. Хелен по-прежнему любит шифон и другие прозрачные, струящиеся ткани и всегда носит шляпку. Тем не менее она в конце концов отказалась от моды двадцатых годов и теперь одевается как королева-мать – бледно-голубые тона и большие шляпы. Золотистые волосы стали белыми как снег, но по-прежнему пострижены как у Гертруды Лоуренс, когда она снималась в «Частной жизни».

Я размышляла, не пригласить ли Дэниела Стюарта. Хелен положила конец моим сомнениям, ответив твердым «нет» на вопрос, как она к этому отнесется. Хелен называет его букмекером, хотя прекрасно знает, кто такие букмекеры, а также что Дэниел не имеет к ним никакого отношения.

– Я не против побеседовать с букмекером наедине, – сказала она, садясь и, как всегда, не снимая шляпы. – Нет, конечно, я против и предпочла бы уклониться – это не шутка, обсуждать в таком ключе бедняжку Веру, – но я хочу сказать, что смогу выдержать, если мы с букмекером будем только вдвоем. Но присутствие третьего человека, даже тебя, дорогая, сделает разговор чудовищно публичным.

Я не стала спорить; может, как-нибудь потом. Ей нужно подготовиться к подобной встрече – например, вооружиться валиумом. А когда книга Стюарта выйдет, читать ее не обязательно. Хелен хитро посмотрела на меня, как всегда смотрела на подруг, когда они заговаривали о будущем, даже о том, что произойдет в следующем году. Это означало, что следующего года у нее может не быть.

Я заварила чай, и мы обе попробовали то, что на упаковке было обозначено как печенье из мюсли. Хелен грызла свое печенье, укрывшись в тени синих шелковых полей шляпы, украшенных нейлоновыми дельфиниями. Мы редко говорим о семейных делах, когда встречаемся – она приходит ко мне на чай или мы вместе навещаем Джеральда. Так или иначе, семья для нас обеих больное место, и нам кажется, что мы дружим не благодаря родственным связям, а вопреки им. Но, похоже, больше говорить было не о чем. Кроме того, это был день рождения Веры. Будь она жива, ей исполнилось бы семьдесят восемь.

Старея, люди обычно становятся некрасивыми. Это общее место, клише. Но утрата красоты – лишь первое звено цепочки. Следующим становится утрата пола. В определенном возрасте – наверное, годам к восьмидесяти – старуху можно отличить от старика только по одежде и прическе. А потом наступает момент, когда Господь покидает нас, и мы утрачиваем человеческий облик, после чего остается старая обезьяна в людской одежде.

Не подлежит сомнению, что Хелен с ее плоской грудью и узловатыми пальцами можно было принять за старика, однако в ней осталось много человеческого. Надтреснутый голос был полон жизни. Пытливые голубые глаза сверкали. И потрясающий запах, аромат духов под названием «Мажи нуар» – так не может пахнуть старик. Мне хотелось вместе со Стюартом перейти к 1943 году, и я начала расспрашивать Хелен о возвращении Джеральда.

– Дорогая, той весной он приехал в отпуск, но потом ему пришлось еще немного повоевать.

Я хотела знать, как Джеральд вернулся домой и почему. Когда мне было четырнадцать или пятнадцать, никто мне об этом не рассказывал. Я знала только, что он воевал в Северной Африке, потом на Мадагаскаре (пропустив сражение при Эль-Аламейне) и в начале 1943 года вернулся домой. Пытаясь заполнить пробел, я прочла о событиях на Мадагаскаре и выяснила, что британские войска высадились там в мае 1942 года и захватили морскую базу под названием Диего-Суарес. Они надеялись, что губернатор, назначенный правительством Виши, испугается и сдаст остальной остров, но, как оказалось, он просто ждал, когда в октябре пойдут дожди. Поэтому британцы атаковали Антананариву, столицу острова, и вишистские войска отступили на юг. Затем последовали другие наступления и другие победы; в ноябре боевые действия прекратились, а губернатора интернировали.

– Думаю, Джерри должен был вернуться оттуда в январе или феврале, – сказала Хелен. – Мы поставили губернатором француза, человека де Голля. Нашими войсками командовал Билл Платт – очень мил, ужинал с нами. – Разумеется, так Хелен сообщала, что сэр Уильям Платт часто приходил к ним домой на ужин. – Знаешь, он отправил Джерри домой на бомбардировщике, доложить о ситуации какой-то важной шишке. Возможно, даже Черчиллю, точно не знаю. Или министру обороны. Если бы мой дорогой генерал был жив, он рассказал бы тебе подробнее, дорогая. Генерал не пережил эту историю с бедняжкой Верой. Она буквально убила его.

Возможно, так и было. После смерти Веры Хелен и генерал мужественно держались у себя в Стоке, но им приходилось нелегко. Они стали изгоями. Непрямое родство не принималось в расчет. Добросердечная Хелен всегда называла Веру сестрой, и теперь, когда та совершила ужаснейшее из преступлений и ее жизнь закончилась ужаснейшим образом, не собиралась отказываться от родства. Впрочем, пытаться не имело смысла. В деревнях ничего не скроешь. Остракизм объяснялся не только тем, что их сторонились и с ними не хотели общаться. В значительной степени он был обусловлен робостью и смущением – люди просто не знали, как себя вести при встрече с Хелен и Виктором. В последующие годы я много времени провела с ними и была у них в доме, когда с генералом случился первый удар, от которого он так до конца и не оправился. Через пять лет после смерти Веры он тоже умер. На руках у Хелен, как она любила повторять, хотя я сомневаюсь, что можно умереть на руках у другого человека.

– Джерри был довольно умен, – сказала Хелен. – Генерал всегда его хвалил. Но понимаешь, он был таким странным, немногословным. Представь, что ты замужем за человеком, который ни разу тебя не смешил. – Я бы не назвала Виктора Чаттерисса выдающимся юмористом, но, разумеется, даже намеком не выдала своих мыслей.

– Честно говоря, ужасный зануда, но генерал всегда говорил, что внешность Джерри обманчива. Что касается внешности, дорогая, то я имею в виду этот ужасный бессмысленный взгляд и выпученные глаза – кажется, это называют брайтовой болезнью. Он был похож на одного из тех, что встречаются в Вест-Индии. Ну, из фильмов. Бонго, зобо – что-то в этом роде.

– Зомби, – сказала я.

– Именно, зомби. Зобо – это помесь яка и коровы, мы видели таких в Индии, но Джерри на них не похож. В любом случае, как я сказала, он по-своему был довольно умен, и, наверное, именно поэтому Билл поручил ему доставить важную депешу. Наверное, это было в январе сорок третьего, потому что Вера, Иден и Фрэнсис встречали Рождество вместе с нами, и тогда Вера не знала о приезде Джерри. Во время войны Иден провела с нами только одно Рождество, и это не могло быть в следующем году, правда? А в сорок первом нас не было дома, мы поехали к сестре генерала в этот ужасный Глениглз… Забавно, – сказала Хелен, – я отчетливо помню, что случилось сорок лет назад, но если ты меня спросишь, чем я занималась вчера, я не отвечу. Говорят, все из-за того, что миллионы клеток у нас в мозгу разрушаются или как-то выпадают – вроде волос – и открывают клетки памяти, которые долгие годы находились в глубине. Хотя это не так уж важно, правда? Старые воспоминания ничем не хуже новых, а может, и лучше. Я уверена, что тогда проводила время гораздо веселее, чем вчера. По крайней мере, – поправила себе она, вспоминая, – до сама знаешь чего.

Хелен всегда называла казнь Веры «сама знаешь что». Боль выражалась только при помощи эвфемизма. Однажды Хелен призналась мне, что не проходит и дня, чтобы она не думала об этом, не представляла, что значит быть повешенным и что происходит с разумом и телом перед смертью.

– Они приезжали к нам в Лондон, – сказала я. – Но не жили у нас. Остановились в одном из отелей, названия которых заставляют людей смеяться и понимающе переглядываться, – «Стрэнд Палас», «Риджент Палас». Джерри говорил моей матери, что у них был второй медовый месяц.

– Они спаривались, моя дорогая. Вот чем они занимались – по крайней мере, бедняжка Вера. Боюсь, она использовала беднягу, чтобы заполучить еще одного ребенка.

Я встала и принялась смешивать сухой мартини. Хелен с опаской смотрела на бутылку сухого «Чинзано».

– Умоляю, только показать бутылку джину. Тем летом его отправили на Сицилию вместе с Восьмой армией. Понимаешь, до Мадагаскара он служил в Восьмой армии. Американцы тоже участвовали в деле – их Седьмая и наша Восьмая. Боюсь, число не смогу вспомнить, дорогая. Знаю только, что это было до того, как сбросили Муссолини.

– Девятого июля, – подсказала я. – Девятого июля 1943 года. Я проверяла. До окончания войны Джеральд больше не приезжал домой.

Вошел мой муж. Он поцеловал Хелен и спросил, не осталось ли для него немного сухого мартини. Я радовалась, что они не просто ладят, но даже подружились, хотя с учетом ситуации этого могло и не случиться.

– Мы говорим о Джеральде, – сообщила я.

– Но ведь сегодня не твоя очередь его навещать?

Я покачала головой. Джеральд уже много лет живет в пансионе для отставных офицеров на Бэрос-корт, и мы с Хелен иногда его навещаем. Он глух как пень и выглядит старше Хелен, хотя лет ему меньше.

– Мы обсуждали то, что он назвал бы «своей» войной, – пояснила я.

– Генерал, – сказала Хелен, – обычно говорил, что в конечном счете Джерри повезло с войной; очень повезло, должна я вам сказать, поскольку ему никогда не везло с мирной жизнью. Кстати, моя дорогая, я совсем забыла: как ты думаешь, кого я встретила на днях у Люси?

Люси – это ее внучка. Она вышла замуж за дипломата и устраивает пышные приемы в одной из квартир в Гайд-Парк-Гарденс, с крытыми террасами. Я сказала, что не знаю. Мой муж протянул Хелен вторую из двух порций мартини, которыми она себя ограничивала.

– Леди Гленнон! Что ты об этом думаешь?

Ничего. Это имя мне ничего не говорило.

– Мы не вращаемся в высшем свете, Хелен, – сказал мой муж.

– Ну, я надеюсь, ты помнишь Майкла Франклина? Она его невестка. Его брат унаследовал титул после того, как Майкл утонул вместе со своим кораблем. Ты должна помнить тот ужасный день, жареных кроликов бедняжки Веры и крепнущее убеждение, что почтенный Майкл не придет. Если бы не немецкая торпеда, он стал бы виконтом Гленноном, и тогда все могло бы сложиться иначе, и в качестве леди Гленнон я встретила бы у Люси дорогую Иден.

– Она не была с ним знакома, – сказала я. – Если не считать слов: «У меня для вас сообщение в трех экземплярах, сэр».

– Не уверена, что ты права. Вера выглядела такой уверенной в себе. Иногда мне кажется, что я путаю его с другим морским офицером, который был у Иден после. Ты же не хочешь сказать, что его никогда не существовало, дорогая?

Я ответила, что понятия не имею. Откуда мне знать?

– Кажется, это было в сентябре сорок четвертого, где-то в Ирландии.

– Ну и память у вас, Хелен, – сказал мой муж. – Просто позавидуешь.

– Да, но зато ты можешь сказать, что ел сегодня за завтраком, мой дорогой, а мне это не под силу. Кстати, миссис Энструтер из квартиры внизу пригласили на радио, на «Женский час», обсудить недавно опубликованный дневник ее бабушки. Она такая же старая, как я – то есть миссис Энструтер, а не ее бабушка, которая давно умерла и была бы значительностарше, будь она жива. Прежде чем начать запись, или как там это называется, они сказали, что нужно проверить звук и произнести что-нибудь в микрофон. Естественно, миссис Энструтер не знала, что говорить – вы бы тоже не знали, правда? – и ведущий посоветовал: «Просто скажите, что вы ели на завтрак сегодня утром». Но миссис Энструтер не могла. Не помнила. Она сказала в микрофон: «Я не могу вспомнить, что ела на завтрак сегодня утром», – и все засмеялись, хотя, конечно, она вовсе не шутила.

– Тогда Иден была в Лондондерри, – продолжала Хелен. – Весной ее перевели в Лондондерри. Корабль зашел туда на ремонт или зачем-то еще, а потом должен был направиться в Гуз, Гандер [43]43
  В переводе с английского Goose – «гусь», Gander – «гусак».


[Закрыть]или какое-то другое место с птичьим названием, но Иден так туда и не попала. Тем летом Лондондерри был наводнен американцами. У меня где-то сохранилось письмо от Иден, в котором она рассказывает о милых американцах, таких богатых и щедрых на подарки. Как выразился генерал: «Бойтесь американцев, дары приносящих». Он сказал это Патриции, которая приехала в отпуск в Уолбрукс и привезла с собой подругу. По словам генерала, это из Вергилия, которого он изучал в Итоне, но я всегда сомневалась, что во времена Рима Америку уже открыли – как ты думаешь, дорогая?

Мой муж посадил Хелен в такси, и машина довезла ее до угла. Дэниелу Стюарту захочется взглянуть на это письмо, мелькнуло у меня в голове. Я сидела, пила очень сухой мартини – остатки – и вспоминала то лето, единственное лето, когда не приезжала в Синдон на каникулы. Я должна была поехать и уже собралась, но матери пришлось экстренно делать гистерэктомию – в те времена очень серьезная операция, – и несколько недель она была очень слаба и быстро уставала. Я осталась дома, чтобы ухаживать за ней. Должно быть, все эти длинные каникулы между весенним и осенним семестрами в школе Вера и Фрэнсис провели в «Лорел Коттедж» одни. Последние летние каникулы, проведенные ими вдвоем, без посторонних.

Письмо, которое Вера прислала моему отцу осенью 1943 года, не сохранилось. Наверное, оно пришло еще до холодов, когда мы не разжигали камин. Я его прекрасно помню. Каждую строчку, прочитанную за завтраком. Видимо, это было в октябре. Увидев на конверте почерк Веры, я приготовилась к упрекам в свой адрес, уверенная, что письмо содержит именно их. В августе я не приезжала в Синдон, и хотя причиной была болезнь матери и Вера это прекрасно знала, я подумала, что она обвинит меня в предательстве, спрашивая, к примеру, почему я не могла приехать, пока мать лежала в больнице. «Фейт не дала себе труда приехать к нам» и «Не думаю, что Фейт беспокоит отсутствие Иден» – вот что я боялась услышать; отец начал приставать бы ко мне, уговаривая написать Вере «любезное письмо». Однако упреки отсутствовали, а мое имя упоминалось лишь однажды, вместе с именем моей матери, как адресат Вериной любви. Отец сказал:

– Вера ждет ребенка.

Это объявление вогнало меня в краску. Наверное, я смутилась. К счастью, тут не было Фрэнсиса, который не преминул бы на это указать.

– Бог мой, – воскликнула моя мать. – Она так долго тянула. Фрэнсису должно быть… сколько?

– В январе исполнилось шестнадцать, – сказала я.

– Ах да, она об этом пишет. «В январе Фрэнсису будет семнадцать, и я боюсь большой разницы в возрасте, когда в апреле родится ребенок. На этот раз я бы очень хотела маленькую девочку, но все равно буду счастлива, кто бы ни появился на свет…»

Отец волновался за Веру. Ее муж был далеко, в Италии, судя по их шифру, и принимал участие в боевых действиях, а его жизнь подвергалась опасности. Сын Веры жил в пансионе, и мне кажется, отец не хуже меня знал, что в любом случае Фрэнсис ей не помощник и не утешитель. Иден служила в Лондондерри, из порта которого отправлялись конвои в Северную Атлантику. Вера была одна, беременная, и, скорее всего, останется одна – если только война чудесным образом не закончится – до рождения ребенка и после того. Поэтому мой отец переживал за нее, не находил себе места и в конце концов решил ее навестить. Он поедет и пригласит Веру пожить у нас. Раньше об этом не могло быть и речи, но 1943 год оказался самым спокойным из всех военных лет. Мы все опять спали наверху. Высказывались предположения, что люди, по-прежнему ночующие в лондонском метро, приходят туда скорее ради общения, «света и веселья», чем в поисках безопасности. До «маленького блицкрига» весны 1944 года оставалось еще несколько месяцев. Казалось, что Вере у нас угрожает ничуть не большая опасность, чем в Грейт-Синдон, но зато она не будет чувствовать себя такой одинокой.

Разумеется, эта идея не понравилась матери. По-видимому, сказала она, ребенок не случайный, а запланированный. Вера понимала, на что себя обрекает. Не знаю, что отец говорил ей наедине. В моем присутствии он в основном молчал. Отец не принадлежал к числу мужчин, которые могут обсуждать возможность случайной беременности в присутствии пятнадцатилетней дочери. Мать в конечном итоге согласилась – правда, нехотя – предложить Вере пожить у нас, но категорически отказалась ехать с отцом в Синдон. Мы с ним немного поговорили в поезде.

– По тону письма, – произнес отец, – я бы не сказал, что она… как бы это выразиться?.. безумно счастлива.

– Однажды я слышала, как она говорила Хелен, что хочет еще одного ребенка.

– Правда? – Казалось, это его приободрило. – Тогда я спокоен. Перед твоим рождением мы с матерью так переживали, так волновались. – Он покачал головой. – Конечно, мы были очень молоды. – Так ты думаешь, Вера счастлива?

Что за странный вопрос! Разве я когда-нибудь видела Веру счастливой? Интересно, в какой форме найдет выражение ее счастье? Я наблюдала Веру занятой, суетливой, истеричной, паникующей, торжествующей, отчаявшейся, раздраженной, сердитой, но ни разу не видела ее счастливой.

– Она любит детей, – твердо заявила я. – Вера хотела ребенка. Конечно, она счастлива. По письмам видно.

Это успокоило отца. Он вздохнул. Поезд опоздал, автобус уже ушел, и мы долго ждали следующего – нам показалось, что несколько часов. Вера стояла, перегнувшись через калитку, и пристально вглядывалась в улицу, в обоих направлениях – точно так же она высматривала Фрэнсиса, когда он не возвращался к положенному времени.

– Я уже отчаялась, думала вы не приедете. Что вас задержало? У меня два фазана, их подстрелил Ричард Моррелл, но боюсь, они уже испорчены, стали совсем жесткими.

Беременность не изменила ее – то есть не изменила характер. Но вид у Веры был больной. Зеленоватый цвет лица и волосы цвета ячменя за месяц перед жатвой. Бледная, с желтым оттенком кожа. Беременность – даже я в том возрасте знала, что до пяти месяцев она не заметна – уже округлила талию Веры. При существовавшем тогда нормировании предметов одежды пальто обошлось бы в восемнадцать из шестидесяти пяти пунктов, положенных каждому на пятнадцать месяцев, а платье – в одиннадцать, и поэтому никто бы не стал тратить купоны на одежду для беременных. Тем не менее я подумала, что Вера, всегда следившая за собой, могла бы придумать что-то получше. На ней было старое платье из жоржета с мелким красно-белым рисунком, естественно, без пояса, но с петельками, через которые он продевался, и неровным подолом, а также зеленый кардиган и шлепанцы; чулки она не надела, несмотря на ноябрьский холод.

Мы поспешили к столу. Фазаны – я впервые их тогда попробовала – были великолепными, совсем не передержанными. Вера по-прежнему прекрасно готовила, не хуже миссис Маршалл. За едой она все время говорила об Иден: о повышении по службе – ее назначили старшим радиотелеграфистом, – о подругах, о вышестоящих офицерах и о чудесной фотографии, которую она прислала. У нас такой нет? Иден обещала отправить точно такую же моему отцу. К счастью, у нее, Веры, есть две штуки. Именно так в моем «сейфе» появился сделанный фотографом из Лондондерри портрет Иден с прической как у Вероники Лейк.

– Мы хотим тебе предложить, чтобы ты пожила у нас, по крайней мере до рождения ребенка, – сказал отец.

– Даже думать об этом не хочу. Абсолютно исключено. Невозможно. Ни в коем случае. – Вера возражала с такой решительностью, что ее пожелтевшее лицо раскраснелось. Потом она вспомнила о правилах хорошего тона. – Так любезно с твоей стороны, Джон, я очень ценю, – и прибавила: – Не думаю, что Вранни в восторге от этойидеи.

– О нет. Вранни полностью со мной согласна. Тебе не следует оставаться здесь одной. В твоем положении.

– У меня есть друзья. Иден возьмет отпуск. И Хелен тут недалеко.

Мы пытались ее убедить – то есть отец пытался. Я без особого энтузиазма вторила ему. Теперь, когда настал критический – как тогда выражались – момент, мне не очень хотелось, чтобы Вера постоянно жила у нас. После ленча она занялась вполне предсказуемым делом – одеждой для будущего ребенка. С этой целью она кропотливо распускала старый белый джемпер Иден, расчесывая шерсть перед стиркой, чтобы избавиться от узелков. Нитки, выстиранные вчера, нужно было смотать в клубок. Я держала моток, пока Вера сматывала шерсть. Завтра на короткие каникулы в середине семестра приезжает Фрэнсис. Может, я останусь, чтобы повидаться с ним?

Это предложение мне удалось вежливо отклонить. Я прогулялась по деревенской улице до дома Кембасов. Мне кажется, такая дружба, как у нас с Энн, часто встречается среди подростков. Дома подруги были моими постоянными компаньонами, а с Энн мы встречались эпизодически, но я тем не менее нуждалась в ней, и среди моих привязанностей она занимала – и занимает по прошествии сорока лет – особое место. Подобная дружба чаще встречалась в те времена, когда дети постоянно переезжали из одного безопасного места в другое, а потом обратно. Казалось, мы с ней всегда продолжали разговор с того, на чем остановились шесть месяцев или год назад. После разлуки нужно было столько всего обсудить. Энн рассказала мне любопытную вещь.

Однажды утром, в сентябре, она шла в школу, дорога в которую проходила мимо «Лорел Коттедж», и увидела, как из дома выскочила Вера – лицо несчастное, по щекам бегут слезы – и побежала через дорогу к дому приходского священника. Энн знала, что Морреллов нет. У Ричарда Моррелла умерла мать, и он вместе с женой поехал в Норвич на похороны. Естественно, Вера проковыляла назад – Энн ждала автобуса на остановке – и вернулась домой, не переставая плакать и закрывая лицо руками.

– Фрэнсис, – сказала я. – Наверное, это проделки Фрэнсиса.

– Наверное. Его почти не было дома на летних каникулах. Вечно куда-то уезжал.

В спальне Иден я обнаружила следы ее недавнего присутствия. Она приезжала домой в отпуск. Содержимое ящиков туалетного столика изменилось. Один из них был освобожден от косметики и заполнен тонким шелковым бельем, комбинациями и французскими панталонами, по большей части абрикосового, серовато-белого и зеленовато-голубого цвета, а также шелковыми чулками в конвертах из тонкой бумаги. В другом рядом с питательным кремом «Токалон Биосел» и мерколизированным воском стоял флакончик духов «Шанель № 5». Мне еще не приходилось видеть эти духи, только фотографии. Я внимательно рассмотрела бутылочку, попробовала на запястье, понюхала – наверное, как несчастный дикарь, впервые ставший обладателем ихора [44]44
  В греческой мифологии нетленная, прозрачная кровь богов.


[Закрыть]цивилизации.

В последний раз я рылась в личных вещах Иден. Мне исполнилось пятнадцать, и уколы совести стали слишком сильны, чтобы их можно было игнорировать. Я закрыла ящики, легла в кровать в ледяной комнате – в 1943 году никто не топил в спальнях – и стала размышлять о фотографии похожей на мадонну Иден, которую дала нам Вера, мучаясь вопросом, стану ли я когда-нибудь такой же красивой, и страстно желая этого.

На следующий день после ленча нам нужно было возвращаться домой. Но где же Фрэнсис? Вера сказала, что не ждет его раньше чая. Я подумала, что довольно странно приезжать домой на короткие каникулы в воскресенье вечером. Почему не в пятницу? Исчезновения Фрэнсиса всегда были загадочными.

Похоже, мой отец обрадовался, когда в воскресенье утром к нам заглянул Чед Хемнер. Он был еще молод, мой отец, – ему не исполнилось и тридцати восьми, – слишком молод для отца, но старомоден в своих представлениях и идеалах, словно шестидесятилетний старик. Его жизнь была размеренной и ограниченной, воспитание строгим и взыскательным, а женился он в двадцать один год. Слова Иден, сказанные во время ее визита, не поколебали его убеждения – семена которого заронила я, – что Чед официальный поклонник Иден. В иллюзорном мире отца женщины, особенно сестры и дочь, должны иметь только одного возлюбленного, обожателя, с которым они в конце концов обручатся, потом выйдут замуж и будут жить вместе, счастливо или не очень, что тоже случается, хотя по его представлениям в таких обстоятельствах счастье само собой разумеется. В его глазах Чед был именно таким поклонником, и надменное отрицание этого факта со стороны Иден отец принял за скромность и застенчивость, которые высоко ценил. Поэтому он с радостью встретил Чеда и, казалось, не находил ничего странного в визите мужчины, которого считал возлюбленным сестры, когда сама Иден находилась в сотнях миль от дома, в Северной Ирландии, о чем отец не замедлил напомнить. Затем Вера сказала Чеду, что он должен быть рад наконец познакомиться с ее братом.

– Боюсь, мы не сможем заменить Иден.

– О, Чед виделся с Иден, когда она приезжала домой, две недели назад, – сказала Вера. – Полагаю, ему более чем достаточно. – Я никогда не слышала от нее даже намека на критику Иден и теперь была потрясена. Если мир и не перевернулся, то уж точно на мгновение накренился. – Разумеется, я шучу. Мы очень радовались ее приезду, только наша жизнь осталась такой же скучной, несмотря на все эти волнующие события в мире.

Фраза, достойная Веры, – она всегда выражалась туманно. Я с тревогой вспомнила слова миссис Кембас, сказанные мне вчера. Вероятно, ей не стоило говорить это пятнадцатилетней девочке, но она была известной в деревне сплетницей.

– Никогда ничего не рассказывай моей матери, – предупреждала меня Энн. – Абсолютно ничего.

Вот что сообщила мне миссис Кембас:

– Этот молодой корреспондент все время крутится возле «Лорел Коттедж». Люди не могут этого не замечать. Разумеется, тебе вряд ли уместно делать замечание тете, но твой отец мог бы намекнуть.

Я никому ничего не сказала. Для меня это было в высшей степени неприятно, и когда я думала о словах миссис Кембас, мурашки бежали у меня по коже. Такое же ощущение возникло при взгляде на Чеда, сидевшего в непринужденной позе, как у себя дома; похоже, он считал само собой разумеющимся, что его оставят на ленч – холодный фазан и тушенка, поступавшая по ленд-лизу, – и знал, где лежат ножи, помогал накрывать на стол, наливал нам в бокалы домашнее вино, которое Вера делала из бузины. Взгляд Веры почти не отрывался от него, она следила за каждым его движением, будто завороженная. Чед проводил нас до остановки, и я думала, что он уедет вместе с нами, однако, когда на горизонте показался автобус, Чед пожал нам обоим руки и произнес:

– Возвращаюсь к тихим семейным радостям.

Отец выглядел несколько озадаченным. Я знала, что Чед имеет в виду: он останется с Верой, будет держать для нее моток шерсти, читать вслух «Санди экспресс», пока она превращает остатки старых платьев в блузу для беременных, разжигать огонь в камине и сплетничать за закрытыми дверьми. А потом приедет Фрэнсис и испортит им вечер. Или эти двое найдут себе совсем другое занятие?

У моих родителей телефон стоял с 1937 года, однако они так и не привыкли к нему. Это был священный инструмент, к микрофону которого подносились губы, так что пар от дыхания конденсировался на бакелите, а каждый слог выговаривался отчетливо и громко, гораздо громче, чем при обычном разговоре. Телефон предназначался для местных звонков и экстренных вызовов, и с ним нельзя было обращаться небрежно или легкомысленно, а междугородные звонки, даже на такое небольшое расстояние, как шестьдесят пять миль, отделявшие нас от Грейт-Синдон, считались немыслимыми. Отец с Верой общались посредством писем – как обычно. Иден практически не писала, за исключением поздравлений на Рождество и ко дню рождения, но именно от нее – что выглядит довольно странно – мы узнали о рождении ребенка Веры; сама же она молчала.

Поначалу Вера хотела рожать дома, что для тех времен было не таким уж редким явлением. Первые роды в домашних условиях не одобрялись, но не вызывали резкого неприятия и тем более не запрещались, как в наши дни. Кроме того, у Веры это был не первый ребенок. Однако потом она передумала и отправилась в частную лечебницу в Колчестере. Все это нам рассказала Иден, изредка звонившая из Северной Ирландии, – поступок, вызывавший у отца благоговение и не в последнюю очередь потому, что она звонила за государственный счет. Письма Веры, ни одно из которых не сохранилось, приходили нечасто – причина заключалась в трудностях передвижения пешком в плохую погоду, зимних болезнях соседей и ее, предположительно, хорошем самочувствии. Иногда в них упоминался дядя Джеральд, но без уточнения, где он находится – или, по ее мнению, находится, – и лишь как объект для предположений, вроде «интересно, что подумает Джерри», или «Джерри не поверит». Постепенно скрытность, к которой была склонна Вера и которая в значительной мере определяла ее характер, взяла верх. Письма прекратились, и все новости мы узнавали от Иден.

Отец забеспокоился. Когда закончился апрель и начался май, он стал повторять по вечерам:

– Думаю, мне нужно позвонить в Синдон. – Так сегодня человек, простой и наивный, сказал бы, что ему нужно позвонить в Австралию.