Текст книги "А вот и Полетта"

Автор книги: Барбара Константин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

31
Диагноз

Жерар приехал к концу дня. Он прослушал Марселину, задал несколько вопросов о перенесенных ранее заболеваниях. Она ответила, что за последние семь лет, с тех пор как она живет здесь, никаких проблем со здоровьем у нее не было. Что ж, не исключено. Но он заподозрил, что дело в другом. Ему все чаще приходилось сталкиваться с людьми, у которых не было возможности пользоваться медицинской помощью, поскольку ни страховки, ни какой-либо социальной защиты, ни пособия у них не имелось. И точно: когда он собрался заполнить бумаги, она заметила, что можно не беспокоиться. Указав на металлическую коробку из-под печенья, стоявшую на этажерке, она попросила взять оттуда, сколько ему причитается. Он ответил, что разберется с этим позже, когда она встанет на ноги.

Жерар присоединился к Ги и Фердинанду на кухне. Они угостили его стаканчиком сливового вина. Вино пришлось по вкусу. Они терпеливо ждали, когда он сообщит диагноз. Это точно был грипп, причем острый. На данный момент паниковать рано, делать особо ничего не нужно, только ждать и наблюдать. Регулярно мерить температуру. Давать ей побольше пить. Воды, бульону. Настойка чабреца? Почему бы нет, если вам угодно. Мели посоветовала? Я так и понял. Но она права, это очень полезно. Если разболится голова или подскочит температура, дайте ей парацетамол или аспирин. Если через три дня ей не станет лучше, вызовите меня, там посмотрим.

Уже уходя, он обернулся к Ги, сказал, что слышал про его жену, очень сочувствует, а как поживает сам Ги? Тот ответил, что предпочел бы сейчас об этом не говорить. Жерар не стал настаивать. Они пожали друг другу руки, и врач отбыл.

Фердинанд отправился в аптеку за прописанными лекарствами, заодно решил заехать в магазин, а на обратном пути завернул к Мине и Марселю одолжить градусник. Свой он не смог найти. Теперь Ги и Фердинанд сменяли друг друга у постели Марселины.

Ги решил взять на себя ночное дежурство – так было разумнее, учитывая его бессонницу. А Фердинанду достанется день. Они должны были мерить ей температуру каждые два часа, записывать и рисовать температурную кривую, как в больнице. А еще следовало записывать, что именно они давали ей пить: воду, бульон или настойку чабреца. Так решил Ги. А Фердинанд решил не спорить о пользе таких записей. У каждого своя блажь, сказал он себе. Вреда от этого никакого.

Оба впервые имели дело с электронным термометром. Мина объяснила, как работает устройство. На несколько секунд вставить в ухо, ап! – звонок, и высвечивается температура. Им это показалось просто чудесным. Такое впечатление, что они попали в научно-фантастический фильм. Или даже нет, скорее в сериал «Звездный путь». Они на пару принялись вспоминать доктора Спока с его заостренными ушами, уколы без шприца, общий наркоз, который делался простым нажатием двух пальцев в основание шеи, и бац! – люди валились на землю как подкошенные…

А как тебе телепортация?

Хоть бы ее изобрели поскорее, здорово было бы разок попробовать, прежде чем отправиться в мир иной.

Нет, ты представляешь себе, Фердинанд?

Да уж, это круто.

32
Терапевтическая опасность

У Марселины высокая температура. Она хватает Фердинанда за руку, умоляет выслушать. Глаза блестят, она говорит о собаке, старом коте и осле. Ей не на кого их оставить. Вот если бы только он согласился оставить их у себя, ей было бы куда спокойней на душе. Первой реакцией Фердинанда было сказать: да, конечно. Но тут его одолело сомнение. А вдруг это окажется последней зацепкой, и она только и ждет его согласия, чтобы перестать сопротивляться? И он сказал «нет». И объяснил, из каких соображений. Собака? Ну да, она симпатичная, но, честно говоря, без нее было куда лучше. Дома было бы чище и уборки меньше, никаких собачьих следов и шерсти повсюду. А еще она скребется в двери, остаются царапины, выглядит это ужасно, весной придется перекрашивать. Старый кот? Он похож на его старшего сына. Никого не любит и занимается только своими делами: охотится, точит когти о деревья, метит территорию, да еще и задирает малыша Шамало. Совсем не такие коты ему нравятся. А осел? Ну, его шутки мало кого позабавят. Животина совсем от рук отбилась, отказывается сидеть взаперти, ломает изгороди, – нет, ему это совсем не по вкусу. А учитывая, какой разгром он способен учинить в огороде, да и везде, куда только сунется, – нет, эта скотина совсем не подарок. Сожалею, Марселина, но что до вашего зверинца, можете на меня не рассчитывать. И если, несмотря ни на что, вы подумывали мне их подбросить, заранее предупреждаю, я без всяких колебаний выставлю их вон. Это я только на вид добряк, на самом деле я совсем не такой.

Он выходит из комнаты, совершенно измотанный. Ги бросает на него взгляд, когда он появляется на кухне, и медленно поднимается, уверенный, что тот принес плохую весть. Но Фердинанд ничего не говорит. Достает бутылку вина из буфета, наливает себе стакан, выпивает его залпом и тяжело опускается на стул. Собака прижимается к его ногам, он ласково ее гладит. Ги усаживается обратно.

И Фердинанд начинает задавать вопросы.

Конечно, всех ответов у Ги нет, он знает только кое-какие детали. Те, которыми с ним поделилась Габи. Ну, что он может сказать…

Да, Марселина несет тяжкий груз, но он не вправе говорить об этом вместо нее.

Да, возможно, у нее нет семьи. Во всяком случае, здесь у нее никого нет, это точно.

Конечно, только забота о животных заставляла ее до сих пор держаться. Хорошая мысль – пригрозить, что ты их бросишь, это должно на нее подействовать.

Нет, хватит, больше он ничего не скажет.

33
Настойка чабреца

Она пытается бежать, но что-то ей мешает, спутывает ноги, она кричит, чтобы ее отпустили, не надо ее держать, иначе будет слишком поздно, она не сумеет добраться до них, о нет, только не это, она не может остаться, это невозможно, она плачет, умоляет, отбивается, но чувствует, как силы кончаются, не остается ничего, даже голоса, вот, наверняка это конец. И вдруг она успокаивается, тело больше не заставляет ее страдать, оно кажется легким как перышко, вокруг нее разливается свет, чуть дальше, на другом берегу, она видит дочерей, они машут ей, они такие безмятежные, она улыбается им, наконец-то они будут вместе…

– Марселина, Марселина…

Это голос Ги, он тихо зовет ее. Она не двигается. Он настаивает:

– Просыпайтесь, Марселина. Пора выпить настойку.

Она открывает глаза. Он помогает ей приподняться и откинуться на подушки.

– Мне приснился странный сон.

– Да уж, готов поверить! Вы бежали, потом дрались, а в конце вам удалось добраться, куда вы хотели, потому что вид у вас стал такой довольный и успокоенный. Спортивный сон-то.

Он протягивает ей кружку с настойкой чабреца:

– Пейте, а то остынет.

Она послушно пьет.

– Оленка и Данута, это ведь имена ваших дочек, так?

Она кивнула.

– Вы твердили их имена, вот сейчас, во сне.

– Да, я хорошо помню.

Температура спала, и Марселина смогла наконец подняться. Она пролежала четыре дня, и ноги были как ватные. Фердинанд и Ги помогли ей дойти до окна. Она смогла увидеть Корнелиуса, который самостоятельно выбрался из стойла и теперь прогуливался по двору. Услышав, как она стучит по раме, он повернул голову и пустился к ней мелкой трусцой.

34
Выбор Ги

Ги в конце концов решил обосноваться в комнате Лионеля, старшего сына Фердинанда. Тот покинул ее тридцать лет назад, когда ему исполнилось семнадцать. Никаких шансов, что он вернется и захочет получить ее обратно. Странный тип этот Лионель. Время от времени он звонит, чтобы рассказать, как у него дела. Обычно около четырех часов утра. Там, в Австралии, это около восьми вечера, но он постоянно забывает о разнице во времени. Или, может, ему плевать. Вполне вероятно. Это в его духе. Он и маленьким ни с кем не дружил, любил доводить мать до слез, отрывать мухам крылья и внушать младшему брату, что он вампир. А потом он уехал туда, очень далеко, чтобы никого больше не видеть, оборвать все связи. И судя по всему, нашел, что искал. Ни женщины, ни мужчины, ни ребенка – жил один бог весть где. И умудрился найти работу, которая всему этому соответствовала. Занимался он ремонтным обслуживанием «Динго-Фенс» – противодингового ограждения. Самый длинный забор в мире. Протяженностью больше пяти тысяч шестисот километров. Он предназначался для того, чтобы защитить стада от диких собак (а именно от динго). Но, похоже, вышло не слишком эффективно. Так Лионель говорит, а уж он-то должен знать. Сколько лет он его чинит.

Чтобы съездить за мебелью Ги, они прикрепили к трактору прицеп и запаслись брезентом на случай, если пойдет дождь. За руль сел Ги, а Фердинанд пристроился на крыле рядом. Урчание мотора, холодящее сиденье, жесткая тряска, запах дизельного топлива – все это вернуло его на несколько лет назад. За всю поездку они не обменялись ни единым словом, полностью сосредоточившись на радости вновь обретенных ощущений.

Переезд был недолгим. Ги хотел забрать только лимонное дерево да кое-какие инструменты из своей механической мастерской. Но по настоянию Фердинанда решил перевезти еще и кровать, прикроватную тумбочку, туалетный столик Габи и комод, чтобы убрать свои вещи. Остальное решено было не трогать.

Когда они приехали на площадь, Ги заглушил мотор трактора и пригласил Фердинанда выпить по стаканчику. В ресторане звякнул колокольчик, Ролан выглянул из-за кухонной двери. И ужасно удивился, увидев их. Закричал наверх:

– Мирей! Спускайся скорее, тут дядя Ги и мой па… отец!

Она примчалась мигом.

Они расселись вчетвером, выпили по стаканчику белого. У Мирей было прекрасное настроение. Она сразу заметила, что Ги выглядит куда лучше. Всего за несколько дней он буквально преобразился, жизнь втроем и воздух фермы пошли ему на пользу. А до Ролана в этот момент дошло, что никто и не подумал ввести его в курс дела. Он поднялся, глубоко задетый, стараясь скрыть боль, которую почувствовал в левой стороне грудной клетки, – доктор Любен заверил его, что это чисто психосоматическое, беспокоиться не из-за чего, – сослался на срочные дела на кухне и оставил их беседовать втроем. И очень кстати: Ги хотел поговорить с Мирей. А раз уж подошло время забирать детей из школы, Фердинанд предложил свои услуги, и она согласилась. Такая возможность представилась ему впервые, и он умчался. А в это время Ги объяснял Мирей, что хочет оставить ей свой дом. Никаких особых воспоминаний с ним связано не было, потому что все главные, настоящие воспоминания, связанные с ней самой, с ее четырех лет и до восемнадцати, остались там, на ферме. И оставались там все последние десять лет, с тех пор как они оттуда уехали. Так что вот: к этому дому он никак не привязан, и она может делать с ним все, что захочет. Продать или сдать, как ей заблагорассудится. Но Мирей это совсем не понравилось. Она даже взъелась на него немного. На ее взгляд, он слишком гонит коней, следовало бы хорошенько подумать, прежде чем от всего избавляться. А главное, посмотреть, как пойдет совместное проживание. И десяти дней не прошло, еще неизвестно, какие проблемы могут возникнуть с Фердинандом и Марселиной. Очень может быть, что они начнут действовать ему на нервы, и что он станет делать, если ему некуда будет деваться? Надо быть благоразумней. Ей тоже иногда хочется все послать. Она замужем за Роланом уже девять лет. Но ее удерживает страх принять необдуманное решение, а потом пожалеть. В конечном счете желание порвать с друзьями или с мужем – это одно и то же. Такое может случиться, но в обоих случаях рискуешь сесть в лужу. Следует все серьезно обдумать, прежде чем на такое решиться.

Ги молчал.

Выждав, пока она закончит, он протянул ей ключи от дома. Она замялась, и он положил их на стол. Он совершенно уверен в своем решении отдать ей эту хибару. Невелик подарок, но он ее, и только ее. И Габи согласилась бы. Это было их общее решение. Все это без единого слова. Мирей поняла и кивнула. Только тогда он заговорил с ней о том, что решил для себя самого. Сказал, что не может жить один. Двух недель вполне хватило. Ему нужно, чтобы вокруг были люди, чувствовать себя полезным, быть с кем-то вместе. Иначе он теряет и вкус к жизни, и всякое желание жить. Так вот, он свой выбор сделал. Он будет жить с друзьями. Ферма большая, он там ни от кого не зависит и может побыть один, если захочется. Он устроил мастерскую в углу амбара и мастерит по ночам, когда нападает бессонница. И прекрасно себя чувствует. А к тому же целый дом, полный дедушек и бабушек, – это совсем неплохо для малышей…

Мирей взяла ключи от дома, потянулась поцеловать его и прошептала на ухо: Спасибо, дядя.

35
Конфеты, жвачка и «кошачьи язычки»[3]3
  «Кошачьи язычки» – вид бисквитного печенья.


[Закрыть]

Выходя из школы, Малыш Лю и Людо увидели Фердинанда, который ждал их за оградой, кинулись к нему со всего разбега и повисли на шее. Затем потребовали чего-нибудь вкусненького. Он не стал спорить, и они заскочили в булочную. С Мирей они обычно сразу отправлялись домой; на этот раз они решили воспользоваться случаем по полной. Выбрали все, что она им запрещала. Конфеты, жвачку и булочки с шоколадом. По дороге домой они умудрились все поглотить, да еще выпалить кучу вопросов, не давая, естественно, времени ответить. Они желали знать: вырос ли малыш Шамало, охотится ли он на мышей, когда они смогут приехать в гости, ведь скоро начнутся рождественские каникулы, выбрал ли он уже подарки и правда ли, что родители скоро разведутся? Тут возникла заминка, и Людо почувствовал, что должен вставить пару слов; поэтому он вытащил жвачку изо рта и с легкой довольной усмешкой того, кому известно нечто, неизвестное всем остальным, пояснил: это, конечно, еще не точно, но, скорее всего, так и будет, потому что Мирей и Ролан теперь ругаются каждый день. Едва договорив до конца, он отправил в рот здоровый комок жвачки и принялся прилежно его жевать. А Фердинанд только и сказал: А! Чуть дальше, проходя мимо, он показал им закрытый магазин сестер Люмьер[4]4
  Люмьер (фр. lumiиre) – свет.


[Закрыть] и дом, где они жили. Разумеется, Малыш Лю пожелал узнать, почему их так зовут, почему мы прошли мимо, а не зашли поздороваться, раз уж это знакомые, и они родственницы или как. Фердинанд возвел глаза к небу, слегка оглушенный градом вопросов, и, ничего не ответив, развернулся и постучал в дверь. Никто не открыл. Прижав ухо к створке, он различил внутри перешептывание. Чтобы успокоить старушек, он прокричал свое имя: Все в порядке, Гортензия, убери ружье, это Фердинанд с малышами, мы зашли поздороваться.

Их впустили, и обе зашлись в экстазе при виде детей: какие же они красивые и как выросли, черт возьми, как бежит время, дерьмо свинячье! Они виделись всего пару недель назад, после похорон Габи, но ни та ни другая этого уже не помнили. Потом Гортензия повела их к буфету, достала большую жестяную коробку и, закатив глаза от предвкушения, предложила угощаться, пока Фердинанд вполголоса допрашивал Симону, откуда взялось ружье. Есть детям уже не хотелось, но Гортензия настаивала, она хотела, чтобы они попробовали разные печенья. Ну же, не стесняйтесь, берите сколько хотите, а то они испортятся. Дети из вежливости взяли по паре штучек, Людо откусил от «кошачьего язычка», но тут же выплюнул: тесто прогоркло. Чтобы избавить младшего брата от этого печального опыта, он пихнул его локтем в бок. Но Малыш Лю не понял, вскрикнул: Ай! – и попытался дать сдачи. Людо увернулся и сумел прошипеть ему на ухо, что печенье испорченное, так что Малыш Лю быстро успокоился. Гортензия отошла поболтать к Симоне и Фердинанду, и мальчики воспользовались этим, чтобы подобраться к клетке с попугаями, просунуть старое печенье сквозь прутья и таким образом незаметно от него избавиться.

Вернувшись в ресторан, они увидели Ги, который, сидя к ним спиной, разговаривал с мамой. Они заколебались, подходить или нет. В последний раз, когда они были у него, он их здорово напугал. Он как две капли воды походил на гробовщика из «Счастливчика Люка»[5]5
  «Счастливчик Люк» (англ. Lucky Luke) – кинофильм – экранизация одноименного комикса.


[Закрыть] и к тому же пах просто ужасно. Похоже, с тех пор, как умерла Габи, он расхотел мыться. Может, даже ног не мыл! Мирей объяснила им, что такое иногда бывает, что человек, когда чувствует себя совсем несчастным, может просто махнуть на себя рукой. Рано или поздно это пройдет. Сейчас вид у него был вроде бы нормальный. Чистый, выбритый и довольный. В конце концов они повисли на нем и расцеловали. Мирей улыбнулась, потом глянула на часы, было уже пять. От школы до ресторана минуты три ходу, а у них ушло полчаса. Фердинанд объяснил, что они зашли поздороваться с сестрами Люмьер и задержались дольше, чем думали, извини. Сказал, проходя, Ги, что им скоро пора. Не очень-то разумно рулить на тракторе ночью.

Зашел на кухню попрощаться с Роланом.

– Нам пора…

– Ладно.

– Как у тебя, нормально?

– Нормально.

– А ресторан?

– Нормально.

– А дети?

– Без проблем.

– А Мирей?

– Все отлично.

– Ладно.

Он заколебался.

– Было бы неплохо, если бы вы все на днях заехали к нам поужинать.

– Конечно, почему бы нет…

– В воскресенье?

– Спроси у Мирей.

– Ну хорошо… тогда до скорого?

– Да, до скорого, па.

Ролан прикусил губу.

– Не важно, парень. В конце концов, меня вполне устраивает, когда ты меня так называешь.

36
Великий страх сестер Люмьер

Фердинанд протер губкой стол, прежде чем начать накрывать, спустился за вином в подвал, Марселина подбросила дров в печь, подмела кусочки коры, осыпавшиеся на пол, а Ги готовил ужин. Была его очередь. Он решил сделать спагетти – свое фирменное блюдо. И Фердинанда тоже, так что дух соперничества витал в воздухе. Разумеется, они попросили Марселину вынести свой вердикт. Это все больше и больше походило на соревнование, в котором она не видела ничего забавного, а потому отказалась.

Возможно, в этом и заключалась проблема жизни втроем: каждый оставался сам по себе и ни с кем не сговаривался.

А пока что спагетти Ги, с чесноком и сухими грибами, оказались почти совершенством. Фердинанду придется расстараться.

После ужина они натянули куртки, шарфы и шапки и отправились повидаться с Корнелиусом и пожелать ему спокойной ночи. Потом уселись на скамейке, той, что стояла в саду у стены, с небольшим навесом, который призван был защищать от порывов ветра, но не слишком с этим справлялся. Вечер был хороший, без дождя. Мужчины потягивали кофе и покуривали трубки, а Марселина пила травяной настой – ее желудок еще не совсем оправился после гриппа. После недолгого молчания Фердинанд решил рассказать о кратком визите к сестрам Люмьер. Поначалу он говорил спокойно, но мало-помалу разгорячился. Он описал, как страшно им было открывать дверь, рассказал о ружье, извлеченном с чердака, и увертках Симоны, которая не хотела отвечать на его вопросы. Зачем им ружье? Что они собирались с ним делать? Чего или кого боялись? Это ж нормально, что он спросил, а? Марселина и Ги кивнули. А потом Симона вдруг решилась и выложила все разом. Дело в племяннике Гортензии, который решил заполучить дом и перепродать его. Кое-какие права у него есть, она включила его в завещание, но, вообще-то, он должен был дождаться их смерти, причем обеих. При нотариусе он со всем согласился, так они и договорились. А теперь ему не терпится, и он утверждает, что подписал бумаги, согласно которым Гортензию должны отправить в приют из-за ее проблем с памятью, он еще нажимал на слово «Альцгеймер», чтобы окончательно их запугать. И разумеется, это всего лишь вопрос дней – когда за ней приедут, а Симона пусть пошевелит задницей и найдет себе какой-нибудь угол, если не хочет закончить свои дни на улице! Так дословно он им и заявил, этот паршивец.

Проблема в том, что они поверили каждому его слову. И невозможно их переубедить.

После долгого молчания Фердинанд добавил, что они скорее умрут, чем позволят разлучить их, это и к гадалке не ходи. Ги был с ним согласен.

Чтобы просветить Марселину, которая едва их знала, они вкратце рассказали суть дела. Сестры Люмьер на самом деле не были сестрами. У них одна фамилия только потому, что Гортензия была замужем за братом Симоны. Это случилось в самом начале войны. Они встретились, влюбились и сумели уговорить мэра деревни поженить их буквально через несколько дней. К несчастью, наутро после свадьбы, возвращаясь в полк, бедный Октав подорвался на мине. Его родители умерли с горя, и Гортензия осталась одна с Симоной, ее золовкой, которой тогда было всего лет пятнадцать-шестнадцать. А ей самой было двадцать три. И с тех пор они не расставались. Открыли магазин электротоваров, который назвали «Электротовары сестер Люмьер». С такой фамилией это было почти неизбежно. Помимо классического набора – провода, розетки, выключатели и прочее, – они придумали товар собственного изготовления: прикроватные лампы и ночники. Симона рисовала модели, Гортензия их мастерила. Габи больше всего нравились карусели, которые крутились от тепла лампочки с нитью накаливания. Очень поэтично. Иногда она ходила к сестрам, просто чтобы посмотреть, как крутятся карусели. В прошлом году они закрыли магазин. Скоро семьдесят лет, как они живут вместе. Платиновая свадьба, сказала Марселина под сильным впечатлением от рассказа.

Пошел дождь, и они бегом вернулись в дом. Фердинанд подкинул поленьев в очаг, Ги помыл чашки в раковине, Марселина поставила замачиваться фасоль для завтрашнего обеда. А потом… они попытались представить себе, смогут ли они приспособиться, если их станет пятеро. Прошлись по дому и решили, что места еще много. В сущности, ничто не мешало. Остановились у лестницы – им еще нужно было договорить. А вдруг сестер будет трудно убедить? В конце концов, они же не как мы. И старее, и соображают медленней. Гортензии девяносто пять, Симоне восемьдесят восемь, так? Да они нам всем в матери годятся! Вот смех-то… И наверняка очень привязаны к своему дому, ведь сколько в нем прожили. Да, с этим будут проблемы. Как бы то ни было, нельзя же оставить их в таком положении, это было бы… неоказание помощи находящимся в опасности! Да-да, именно так. Просто надо постараться их уговорить, и всё.

Фердинанд чувствовал, что промается всю ночь, будет подбирать нужные слова, подыскивать весомые доводы. Марселина и Ги положились на него. Им-то хорошо: они не сомневались в его способностях.

Пожелав друг другу спокойной ночи, Марселина и Фердинанд отправились каждый в свою комнату, а Ги натянул пальто. Перед тем как выйти, он вытащил из печки несколько поленьев и положил их в ведро. Берта, как каждый вечер, отправилась с ним. Зайдя в мастерскую, они одновременно поежились: термометр показывал всего четыре градуса. Он положил поленья на жаровню, придвинул ее как можно ближе к верстаку. Берта свернулась в клубок на куче джутовых мешков рядом с ним, и Ги приступил к работе. До конца недели ему надо привести в порядок два велосипеда. Впереди несколько ночей работы. Как раз то напряжение, которое ему требуется, чтобы встряхнуться.

Лежа в постели, Фердинанд разглядывает потолок, пока малыш Шамало сопит ему в ухо. Но сейчас это не помогает заснуть: он думает о завтрашнем дне.

Что он сможет сказать им? Какими словами? А главное – как? Ему, бедняге, здорово не по себе.