Текст книги "Оттенки страсти"
Автор книги: Барбара Картленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
На обратном пути Питер вел машину молча, ограничиваясь лишь односложными словами в ответ на веселый щебет Моны, всю дорогу комментировавшей наиболее примечательные моменты только что завершившегося ужина. Кажется, он уже заранее предчувствовал, что последует за этой веселой болтовней, а потому принял как данность, без всяких вопросов и возражений, когда уже почти возле самого дома жена, вдруг посерьезнев, сказала ему:
– Я хочу завтра поехать в Лондон. Всего на несколько дней. Ты не против, дорогой?
Глава 11
Лондон! Грязные улицы, бесконечные потоки мутной воды на тротуарах, покрытые слоем копоти дома, голые деревья, и над всем этим унылым пейзажем такое же уныло-серое небо. В эту серую палитру изредка вкрапляется красный цвет автобусов, с шумом и грохотом проносящихся по улицам. Иногда попадаются редкие прохожие или неспешно ползущие такси. Такое впечатление, что в этом городе никто никуда не торопится. Он похож на старую почтенную даму, величественно ступающую по паркету с чувством собственной значимости и важности.
А все же замечательно, что она хоть на пару дней вырвалась домой и снова увидела все это.
Даже лондонские пригороды вдруг показались Моне интересными. Улицы, застроенные рядами одинаковых домиков, более чем скромных, если не сказать убогих, с обязательными задними двориками, на которых в обязательном порядке полощется на ветру только что выстиранное белье. Наверное, сегодня день большой стирки, подумала Мона, проезжая мимо. Поистине титанический труд – сохранить белье белоснежным среди всей этой копоти и грязи. Ведь железная дорога всего в двух шагах. Почему-то ей вдруг пришла в голову нелепая мысль, какой безрассудной храбростью должен обладать тот, кто решается на бракоразводный процесс. Ведь от этого человека потребуют публично перетрясти столько грязного белья. Что за глупости, право, лезут в голову!
А вот и веселая стайка маленьких детей. Носятся по улице как угорелые. Откуда только силы берутся! Но нет! Они с неизменным энтузиазмом вскидывают вверх свои чумазые ручонки и что-то кричат, приветствуя очередной проносящийся поезд. Как жаль, размышляла Мона, разглядывая веселую гурьбу из окна своего купе, что когда-нибудь эти дети вырастут или им просто надоест что ни день демонстрировать свое гостеприимство без всякого ответного отклика тех, кто сидит в вагонах. Как грустно и как одиноко, думала она, будет тогда пассажирам. Ведь на подъезде к городу их никто больше не поприветствует своими задорными возгласами и радостными улыбками, и чумазая ручонка не взлетит больше в воздух, салютуя новым гостям Лондона.
Мона решила остановиться в родительском доме. После смерти герцогини Питеру и в голову не пришло предъявить права на особняк отца на Ланкастер-Гейт. В отцовском доме безраздельно хозяйничал его младший брат Алек. Питер же снимал небольшую квартиру на Маунт-стрит, но после женитьбы квартиру заперли на замок, и там никто не жил. Перспектива оказаться одной в нежилом доме под неусыпным надзором ветхой смотрительницы показалась Моне совсем не радужной. Тем более что леди Вивьен пришла в восторг, узнав о ее предстоящем визите в Лондон. Замужняя дочь, да к тому же маркиза, большая удача в разгар светского сезона. Мона не нашла никаких перемен в родительском доме. Даже в ее спальне и в будуаре все осталось так, как было пять месяцев тому назад. Такое впечатление, что она никуда и не уезжала.
– Как долго ты планируешь оставаться в Лондоне, дорогая? – поинтересовалась у нее мать мимоходом, всецело поглощенная рассказом о разводе ближайшей приятельницы и описанием фасона своего нового платья.
– Пока еще не решила, – уклончиво ответила Мона. – Думаю, день, самое большое, два.
Питеру она сказала, что уезжает на неделю. Но в момент прощания ей вдруг стало совестно. Она видела, что ее отъезд очень огорчает мужа. В пустом купе она прильнула к нему и прошептала:
– Не скучай, дорогой! Я вернусь очень скоро. Вот куплю себе новую шляпку и сразу же домой.
Питер лишь грустно улыбнулся в ответ. Лишь много позже Мона поняла, что улыбка была не просто грустной. Она была горькой. Питеру и в голову не пришло предложить жене свои услуги в качестве сопровождающего. В душе он чувствовал, что Моне необходимо какое-то время побыть одной. И хотя для него была непереносима даже мысль о том, что Мона уезжает, он и не подумал перечить или возражать. Ибо что значат его собственные чувства в сравнении с ее желаниями?
Поезд медленно тронулся, и Мона, бросив последний взгляд на Питера и верного Вогса, стоявшего на платформе рядом с мужем и энергично махавшего хвостом, словно желая хозяйке доброго пути, внезапно пожалела о своем скоропалительном решении ехать в Лондон. Ей даже захотелось спрыгнуть с поезда, догнать их и всем вместе снова вернуться домой. Туда, где она прожила уже целых пять месяцев под надежной защитой мужа. Но постепенно жажда жизни и новых впечатлений, столь свойственная молодости, взяла верх. Ее охватило ликование. Свобода! Она снова свободна, и столько всего интересного впереди.
Вечером леди Вивьен устраивала у себя дома небольшой прием и попросила дочь остаться. Мона, собиравшаяся в театр вместе с Сэлли, поколебавшись немного, позволила себя уговорить. Большую часть дня она потратила на покупки. После долгих месяцев в деревенской глуши, где ей иногда казалось, что ее просто похоронили заживо, Мона обнаружила, что все ее вещи безнадежно устарели и успели выйти из моды. А столичные магазины были битком набиты самыми разнообразными сокровищами на любой вкус. Они притягивали и манили своим изобилием, и устоять перед такой красотой было просто невозможно. После чая в одиночестве Мона отправилась в кино, почувствовав себя маленькой девочкой, оставленной на время без присмотра гувернантки, или школьницей, сбежавшей с урока. Сентиментальная мелодрама растрогала ее до слез, а комедия, изобилующая грубыми, почти балаганными трюками, показалась неожиданно смешной. Она ведь уже совсем забыла, что такое смеяться по пустякам. Даже музыкальное сопровождение она нашла очень милым и вернулась на Белгрейв-сквер в самом приподнятом настроении. Как раз прозвучал гонг, приглашающий хозяев переодеваться к ужину. Верная Аннет уже места себе не находила, недоумевая, куда могла запропаститься ее крошка Мона и не случилось ли с ее любимицей чего-нибудь ужасного.
На кровати Мону поджидало приготовленное заранее нарядное платье из золотисто-желтого гипюра. Оно как нельзя лучше подчеркивало хрупкость и изящество ее фигуры и гармонировало с ее юным обликом. В нем Мона была похожа на весенний солнечный лучик, весело скользящий по стенам комнаты. Неожиданно Мона отбросила наряд в сторону и, почти стыдясь своего порыва, предъявила служанке сверток с сегодняшней покупкой. Великолепное платье темно-рубинового цвета, похожего на каплю густой крови, неслышно выпало из бумаги и легло на кровать широким полукругом многочисленных складок. Мона тут же натянула его и внимательно оглядела себя в зеркале. Что ж, наряд идеально соответствовал ее нынешнему состоянию духа; беззаботность на грани беспечности и страстная жажда жизни. Сквозь шифон проступила ослепительная белизна ее рук и плеч, а обнаженная спина, горящий взгляд, кольца смоляных кудрей, свободно рассыпавшихся по плечам, завершали общую картину. Не юная дебютантка, а изыскано прекрасная дама стояла перед зеркалом. Впервые в жизни она подкрасила губы, отчего природная бледность стала еще более заметной.
Джентльмен, который сопровождал Мону в столовую, откровенно заигрывал с ней весь вечер, но она, как ни странно, не нашла ничего предосудительного ни в его манерах, ни в речах. Обычная светская болтовня, куча комплиментов в каждой фразе и постоянное соскальзывание разговора на личные темы.
– Вы напоминаете мне одну прекрасную молодую особу, с которой я когда-то был знаком… Ах, она была хороша! Ваши волосы… да они просто великолепны… Ваш муж – преступник! Разве можно прятать от людей такое сокровище, как вы! Кто он? Питер? Какой это Питер? И за что ему такое счастье, хотел бы я знать!
И так далее, и так далее, и так далее, словно белка, без устали вращающая свое колесо.
После ужина, когда начались танцы, у Моны просто не было отбоя от кавалеров. На приеме у леди Вивьен собралось самое блестящее общество. Тьма важных, знаменитых, умных, титулованных, увенчанных наградами и почестями людей. Но всех затмила она, Мона. Темноволосая молодая женщина, легко скользившая по паркету в своем красном платье, точно язычок пламени, вспыхивавший то тут, то там. Мужчины в буквальном смысле слова чуть не лезли в драку, чтобы она стала их партнершей на очередной тур вальса. Доходило просто до курьезов. Во время одной перепалки, когда два джентльмена, все более и более распаляясь, выясняли, кто из них пригласил Мону первым, ее вдруг решительно увлек на средину зала незнакомый молодой человек.
– Давайте потанцуем, пока эта парочка выяснит свои отношения до конца, – прошептал он ей на ухо и закружил в вихре вальса.
Ее новый партнер был хорош собой и еще очень молод, года двадцать два – двадцать три, не больше. Мона не могла не рассмеяться в ответ, увидев веселые искорки, прыгающие в его озорных глазах необыкновенно яркой голубизны.
– Ну и скучища здесь! – продолжал он своим бесшабашным тоном. – А не отправиться ли нам прямиком в какой-нибудь веселенький клуб?
Мона внутренне усмехнулась. Молодой человек явно не догадывался, кто она такая. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Вот и на сегодняшнем приеме лишь немногие из гостей признали в ней дочь леди Вивьен. Конечно, в свое время газеты опубликовали десятки фотографий «юной красавицы маркизы Лиденхолл», но газетным снимкам всегда не хватает правды жизни. Люди на них, как правило, выходят какими-то тусклыми и не похожими на самих себя.
– Уже поздно! – попыталась она урезонить юношу. – В час ночи все клубы закрываются.
– Ерунда! Хотите, я отвезу вас в такой клуб, где народ веселится до пяти утра? Поехали! Уверяю, не пожалеете!
– Сомневаюсь, что могу решиться на столь опрометчивый шаг.
– О, сомнение – это часть человеческой натуры. А вот «мочь» – это уже качество, присущее только богам.
Мона снова рассмеялась и… уступила.
– Хорошо! Только отлучусь на пару минут.
– Вот и замечательно! Я с первого же взгляда понял, что передо мной – богиня.
– Но имейте в виду, что если меня поймают с поличным, наверняка тут же сбросят с Олимпа, – пошутила Мона.
– Не поймают! – пылко заверил ее молодой человек. – Благослови, Господи, тех, кто избежал преследования! Аминь!
– Ваши речи полны загадок, и мне невдомек, о чем вы толкуете! – улыбнулась Мона. – Они слишком сложны для моего ума
– А ваша красота слишком головокружительна для моего! – немедленно парировал он.
Так, обмениваясь шутливыми репликами, они проворно сбежали вниз по лестнице, где их уже поджидало такси. Мона схватила на ходу большую китайскую шаль, украшенную замысловатой вышивкой, и закуталась в нее. «Мы похожи сейчас на детей, убегающих из дома в поисках приключений», – подумала она, разглядывая сверкающие огнями витрины на Пиккадили, проносящиеся за окнами такси. Прямо за площадью такси резко повернуло в одну из прилегающих улочек и, не сбавляя скорости, понеслось по темному лабиринту плохо освещенных переулков, застроенных невзрачными домишками, похожими на обветшалые бараки. Но вот на какой-то узкой темной аллее такси остановилось возле мрачного дома с пустынным подъездом и окнами, наглухо закрытыми ставнями. Дом казался совсем вымершим, но возле запертых дверей топтался швейцар, облаченный в синюю униформу с позолоченными галунами. Он молча пропустил их в холл, в углу которого чернел люк. Оттуда моментально высунулась чья-то голова.
– Члены? – коротко поинтересовалась голова с набитым ртом, быстро дожевывая бутерброд.
– Один, и с ним еще гостья.
Голова скрылась в подземелье, а через некоторое время возникла снова и предъявила им книгу регистрации. Мона с любопытством уставилась на спутника. Интересно, под каким именем он собирается зарегистрировать ее здесь? «Мисс Сильвия Скарлетт», – вывел он недрогнувшей рукой и неразборчиво поставил рядом свои инициалы, явно забавляясь ее любопытством.
– Ну что, Сильвия? Вперед! – пригласил он, и перед ними вдруг широко распахнулась дверь, сокрытая в стене.
В огромном помещении с низкими потолками сразу же бросилось в глаза возвышение в самом дальнем конце комнаты. На этой импровизированной сцене восседали пианист, барабанщик, тромбонист и саксофонист. Возле самых дверей стояло два или три столика, все остальное пространство было заполнено танцующими парами. Впрочем, трудно было определить на глаз, пары ли то были или просто десятки отдельных людей с застывшим выражением на лицах, похожих на маски. Все эти люди скорее не танцевали, а ритмично изгибались и извивались в такт музыке, будто дрессированные звери в бродячем цирке, повинующиеся взмаху хлыста в руках дрессировщика.
– Где желаете сесть? – галантно поинтересовался у Моны ее кавалер.
– Где угодно! – неопределенно пожала она плечами. – По-моему, здесь не так уж много места.
Молодой человек усмехнулся и уверенно повел ее сквозь толпу. В стене рядом со сценой чернел небольшой проем. Они подошли к нему и увидели ступеньки. Преодолев несколько ступенек, Мона обнаружила, что стоит в неком подобии гостиной. Вдоль всех стен были расставлены низкие диваны, похожие на восточные оттоманки. Рядом примостились такие же низкие столики. В центре комнаты – фонтан довольно причудливой формы. Комната, освещаемая лишь настольными лампами и бра с темно-красными абажурами, утопала в красноватом полумраке, что создавало атмосферу настоящего интима и некой особой чувственности. Впечатление еще более усиливали многочисленные парочки, уединившиеся в разных углах гостиной и самозабвенно шепчущие что-то друг другу на ухо. Пожалуй, в такой обстановке не пристало находиться замужней респектабельной женщине, подумала Мона, начиная уже испытывать угрызения совести от своей безрассудной выходки.
– Давайте вернемся в танцзал, – предложила она молодому человеку. – Мне нравится смотреть на танцующие пары.
– О, доблесть может себе позволить быть осторожной! – шутливо отозвался тот, сразу поняв, что именно не понравилось его даме. – Главное – это чтобы осмотрительность плавно не перетекала в малодушие.
– При чем здесь малодушие? Просто я всегда помню о том, что прежде чем упасть, надобно соломки подостлать.
– Так забудьте хоть на время про эту соломку! Не бойтесь падать! – он со смехом увлек ее обратно в зал, и они устроились за небольшим столиком на двоих неподалеку от оркестра. Столик стоял в нише, напоминающей альков, но при ближайшем рассмотрении ниша оказалась обыкновенной трещиной в стене.
После нескольких темпераментных танцев, на которые Мона была вынуждена согласиться из-за боязни обидеть молодого человека, она взмолилась о пощаде и попросила передышки. Необыкновенная теснота на площадке и общая духота делали пребывание в этом помещении уже почти невыносимым.
– Лучше расскажите мне, кто все эти люди. Наверное, тут полно всяких знаменитостей, – проговорила она, разглядывая расфуфыренных дам и джентльменов в безукоризненной экипировке.
Ее спутник рассеянно кивнул в знак приветствия двум или трем знакомым и небрежно сказал:
– Так, ничего интересного! Обычная светская толпа. Всякие селебрити, которые уже поутру потеряют всю свою значимость и станут теми, кто они и есть на самом деле: ничтожествами.
– А мне, провинциалке, которая никого и ничего не знает, интересно все. Вот, к примеру, кто эта девушка в черном? Рядом с ней какой-то старик, довольно беспутного вида, по-моему.
– О, это Клара, дочь лорда Делтона. Прославилась тем, что сбежала из родительского дома с отцовским шофером. Не то, чтобы отец так уж горевал по этому поводу. Гораздо сильнее его огорчило то, что они удрали на его машине.
– Так этот пожилой джентльмен – шофер?
– Что вы! Господь с вами! Она бросила своего шофера, стоило им отъехать от родительского дома на сто миль. Это лорд Кавингтон. Ужасно неприятный тип! Жена у него – прелесть, но отказывается дать развод старому мерзавцу. Вот он в отместку и развлекается напропалую с молоденькими. А вот это известная манекенщица Флавита Патио. Лично мне она кажется весьма страшненькой.
– А мне она кажется олицетворением испорченности, – проронила Мона, разглядывая высокую темноволосую девушку, продефилировавшую в танце мимо них. Ее черные волосы были густо напомажены и прилизаны к головке, висячие серьги из яшмы были такими длинными, что почти касались обнаженных плеч. Густо подведенные черным карандашом глаза и ярко-пунцовый рот завершали общую картину порочности на грани разврата.
– Да нет же! Она просто невыносимо скучна, это правда. Наш законодатель мод Остирский нашел ее буквально в канаве, отмыл, так сказать, от грязи, отчистил, и вот вам, пожалуйста, новая звезда. Но она слишком глупа и слишком необразованна, чтобы ее кокни забавлял приличных людей. Словом, новой Элизы Дулиттл из нее не получилось. А потому кутюрье велел ей закрыть ротик на замок раз и навсегда. Он использует девушку исключительно в качестве модели на демонстрациях своих коллекций. Самое удивительное, что стоило ей замолчать, как она тут же превратилась в чрезвычайно модную штучку. Ее везде приглашают, народ восторгается ее красотой и загадочностью. Вот что значит уметь держать язык за зубами! Потрясающий результат!
– А вы, оказывается, самый настоящий злопыхатель, – рассмеялась Мона. – Вон действительно хорошенькая девушка! – добавила она, указав на одну из танцующих дам. – Кто это?
– Ой, не могу! – расхохотался молодой человек. – Дама будет чрезвычайно польщена, узнав, какого высокого вы о ней мнения! – проговорил он, все еще давясь приступом смеха. – Красотке недавно стукнуло шестьдесят девять. Это Пегги Мор.
– Не может быть! – искренне поразилась Мона.
– Еще как может! У нее же все личико изрезано пластическими хирургами. Кожа натянута так, что она, бедняжка, даже улыбнуться толком не может. Иначе вся ее красота треснет, как яичная скорлупа.
– Действительно, бедняжка! – сочувственно пробормотала Мона. – Вот что делает с людьми старость. Надеюсь, мне в ее возрасте не придет в голову колдовать над собственным лицом таким страшным образом.
– Разве феи могут стареть? – с нажимом проговорил молодой человек. – Мне вообще кажется, что вы – не реальная женщина, а прекрасная мечта. Или прекрасный сон, который бесследно исчезнет с первыми лучами солнца.
Мона почувствовала, что ее втягивают в какой-то тягучий, ленивый флирт, такой же тягучий и ленивый, как и музыка, заполнявшая все пространство зала. Полунамеки, полушутливый тон. Но он так молод, ее спутник! И так привлекателен! И его восхищение кажется вполне искренним. Впрочем, в его ухаживаниях есть что-то кошачье. Ходит вокруг нее и мурлыкает, словно кот, разнежившись в тепле камина. В любом случае противостоять его чарам с каждой минутой все труднее. Остроумно отточенными репликами и изощренными комплиментами он словно затягивал ее в какой-то бесконечный круговорот, уже выходящий за рамки обыкновенной светской болтовни.
– Пожалуй, вашим комплиментам недостает искренности, – сверкнула она глазами, сделав последнюю попытку самообороны. – А я ненавижу фальшь и моментально ее чувствую.
– Фальшь? – На лице юноши отразилось неподдельное изумление. Он даже округлил глаза. – Так вы ждете от меня полной откровенности, принцесса моих грез?
Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала его порывистое дыхание на своей щеке. Он сверлил ее взглядом, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Она стала медленно, очень медленно отворачивать голову в сторону, давая понять, что продолжение разговора в том же духе лишено всякого смысла.
Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Музыка смолкла, и танцпол временно опустел. Она подняла голову и с ужасом увидела в дверях Алека. Тот в упор разглядывал ее, и в его глазах она прочитала удивление, граничащее с оторопью. А еще он был откровенно раздражен, даже, скорее, взбешен от того, что видит.
Глава 12
В первую минуту ей захотелось вскочить и убежать куда глаза глядят. Скрыться с его глаз и спрятаться так, чтобы он ее никогда не нашел. Но уже в следующее мгновение она взяла себя в руки. С какой стати ей бежать и прятаться от Алека, разозлилась Мона, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Что за глупости! С чего ей его бояться? С небрежной грацией она кивнула шурину, давая понять, что узнала его, и снова повернулась к своему кавалеру. Но от его зоркого глаза не ускользнуло смятение Моны.
– Вы хорошо знаете Алека Гордона? – поинтересовался он у нее.
– О, я прекрасно его знаю, – несколько натянуто ответила Мона. – По-моему, он очень мил.
– Да, большинство женщин находят его именно таким, – сухо прокомментировал ответ своей дамы молодой человек. – Мне рассказывали, что…
Но очередная сплетня осталась недосказанной. Алек, ничуть не обескураженный холодным приветствием Моны, уверенно прокладывал себе путь прямо к их столику.
– Ради всех святых, Мона! Что ты здесь делаешь? – воскликнул он, подходя к ним. – Привет, Каткарт! – небрежно поздоровался он с молодым человеком.
– Я приехала в гости к маме, – начала Мона слегка дрогнувшим голоском провинившейся девочки, которая должна держать ответ перед суровой гувернанткой. – Приехала в Лондон только сегодня утром.
– Тогда потанцуем? Не возражаешь, старина? – проговорил Алек и, не дожидаясь согласия, повел даму на средину площадки. Каткарт вымученно улыбнулся в ответ, изо всех сил стараясь соблюсти приличия.
«У парня девчонок больше, чем галош в обувной лавке», – взвыл оркестр знакомую мелодию. И Алек легко и уверенно закружил ее по паркету. Мона же, двигаясь в такт партнеру, подумала, насколько слова этой песенки верны применительно уже к самому Алеку. А он хорошо танцует, мысленно похвалила она Алека и неожиданно улыбнулась ему. Но улыбка тут же сбежала с ее лица, встретив его холодно-враждебный взгляд.
– Почему ты не дала мне знать, что приехала? – поинтересовался он почти грубо.
– А должна была? – парировала она и тут же постаралась смягчить свою колкость. – Я ведь сказала уже, что приехала только сегодня утром. А мама затеяла дома у нас какой-то дурацкий прием. Скучища смертная! И вот этот джентльмен… мистер… пригласил меня сюда.
– Каткарт – просто набитый дурак! Тебе здесь совсем не место!
Его властный тон больно задел самолюбие Моны.
– Я сама в состоянии решить, где мне место, а где – нет! – вспылила она и слабо вскрикнула. Потому что Алек сжал ее запястье с такой силой, что у нее перехватило дыхание.
– Здесь тебе позволительно бывать только в моем обществе, Ундина!
Его грубость ошеломила Мону. А он, оказывается, может быть и жестоким, с удивлением поняла она. Вполне возможно, твердая челюсть – вовсе не признак целеустремленности и решительности, как ей то показалось ранее. Скорее всего, это знак жестокой брутальности, которая присуща его натуре. Между тем настроение Алека снова изменилось. Было впечатление, что он уже наказал свою жертву, а теперь готов снизойти до нее и даже простить. Взгляд его бездонных глаз снова стал непроницаемым, а в голосе послышались знакомые Моне насмешливые нотки.
– Итак, сегодня перед нами предстала новая Ундина. Наша русалочка подрастеряла кое-что из своей сказочной таинственности. Принцесса грез уже не кажется такой недосягаемой, как в лунные летние ночи и в знойные часы сиесты. Пытаешься откусить от запретного плода, Ундина? Испытываешь на прочность свою нравственность, да?
Последние слова прозвучали почти ласково, и Мона почувствовала, как все ее существо снова охватывает непонятный озноб. За последние месяцы она уже успела забыть состояние, которое пережила в момент первой встречи с Алеком в ту ночь на балу. И вот, оказывается, ничего не изменилось: все то же странное волнение и полнейшая беспомощность в попытках противостоять его искусительным чарам.
– Нет! – проговорила она, слегка задыхаясь и чувствуя, что голос отказывает ей. – Просто наблюдаю за тем, как это делают другие.
– Наблюдаешь и завидуешь, не так ли? – сардонически усмехнулся Алек. – Наша крошка Ева все еще никак не решится сорвать яблочко с дерева. Зато с удовольствием смотрит, как это делают более отважные герои. Браво! Но, в конце концов, и ты сорвешь свое яблочко!
Последние слова Алек произнес неожиданно серьезным тоном, без тени насмешки. И ответ Моны тоже прозвучал серьезно, почти как вызов.
– Нет, Алек! Я ничего не стану рвать! Более того, я не испытываю ни малейшего желания рвать запретные плоды.
– Даже так? – криво усмехнулся Алек и еще сильнее сжал запястье Моны. И в ту же минуту в душу ей закралось сомнение. А почему она так уверена в себе? Ей захотелось весело расхохотаться ему в лицо, сказать беззаботным тоном, что все его подозрения и намеки не просто беспочвенны, они нелепы, выпалить ему все это и тотчас же уехать. Уйти, чтобы не видеть его и снова оказаться в полной безопасности. Но с каким-то странным чувством униженности она понимала, что не сделает ни того, ни другого. Она лишь отвела глаза в сторону и храбро солгала в ответ.
– Да, так! Ни малейшего!
Последняя реплика, впрочем, прозвучала не очень убедительно, и Алек не преминул тут же отреагировать на нее.
– Наша маленькая фантазерка и мечтательница с открытым забралом вступила в бой с суровой действительностью. Посмотрим, что из этого получится.
Мона почувствовала себя крохотной птичкой, запертой в клетке. И что толку отчаянно биться крыльями о железные прутья, подумала она с тоской, все равно ведь ей не вырваться на свободу. А чтобы она не металась понапрасну, чья-то невидимая рука накинула на клетку сверху еще и кусок ткани, и сразу же стало темно.
– Мой спутник ждет меня, Алек!
– Я не могу отпустить тебя просто так, Ундина. Мы еще ни о чем толком не поговорили. Знаешь, что! – Алек извлек из кармана жилетки дорогие часы в платиновом корпусе. – Еще совсем рано. Только половина третьего. Пусть Каткарт отвезет тебя домой, а минут через пятнадцать я за тобой заеду. Посидим… поболтаем… обещаю, мы не станем засиживаться до утра. Соглашайся, Ундина, пожалуйста!
Ну, как можно отказать Алеку, когда он так просит? Так просит! Французская кровь делала его поистине неотразимым. Какая женщина способна устоять перед таким напором галантной страсти?
– Ведь тебе же самой этого хочется, Ундина! Зачем отказывать себе в невинном удовольствии? Право же, это глупо! – он внимательно следил за тем, как бьется тоненькая жилка на ее белоснежной шее. Вот она опустила тяжелые ресницы, и густая тень легла на щеки. Потом снова подняла глаза. – Я прошу тебя, дорогая!
В самом деле! Что предосудительного в том, что она немного поболтает с Алеком, задалась Мона резонным вопросом, словно пытаясь заглушить голос совести. Ведь они же – родня. Так чего ей бояться?
– Хорошо, Алек! – сдалась она, наконец, и увидела торжествующие огоньки в его глазах. Он победил!
– Да благословят тебя небеса, моя Ундина!
К ним приближался Каткарт, и Алек предпочел без лишних слов раствориться в толпе.
– Отвезите меня, пожалуйста, домой! – как можно любезнее попросила Мона своего кавалера
– Уже? Так рано? Какая жалость! – расстроился тот, совсем как мальчишка.
Всю дорогу она молчала, зато ее спутник не умолкал ни на минуту. Он уже успел выяснить, кто такая на самом деле его дама, и сейчас пытался изо всех сил загладить вину за нелестные высказывания по поводу приема, устроенного ее матушкой.
– Пустяки! – успокоила его Мона. – Я и сама терпеть не могу все эти посиделки!
Она поблагодарила его за прекрасный вечер, а он стал упрашивать ее пообедать с ним, или позавтракать, или на худой конец просто попить чаю в какой-нибудь из ближайших дней. В любое время, какое ей удобно. Мона остановила свой выбор на чаепитии, и юноша тут же просиял.
– Отлично! Завтра в половине пятого я жду вас у Клариджа! Спокойной ночи, моя принцесса грез!
– Спокойной ночи, мой кавалер роз! – отшутилась Мона и скрылась в холле. Она глянула на часы. До предполагаемого приезда Алека оставалось еще минут пять. Она бегом поднялась к себе в спальню. Камин уже догорал. Последние уголья отбрасывали слабые всполохи, и они скользили по потолку и по стенам, выхватывая из темноты белый атлас ночной сорочки, лежавшей на кресле. А рядом с кроватью ее дожидались изящные шлепанцы, отороченные мехом. Она включила свет и, усевшись перед трельяжем, стала внимательно разглядывать себя в зеркале. Глаза горят, щеки пылают, ярко-алые губы полураскрыты, словно в ожидании поцелуя. Так это и есть она, теперешняя Мона? Куда подевалась эфемерная бледность лица, делавшая его похожим на лик мадонны? И мечтательно задумчивый взгляд, он ведь тоже исчез бесследно!
Мона достала из шкафа легкое соболье манто. Ночи уже прохладные, и она успела озябнуть в такси. Закутавшись в манто, она уткнулась подбородком в высокий ворот и снова уставилась на свое отражение. В широком меховом манто она показалась себе совсем маленькой и даже какой-то жалкой, будто крохотный лучик, пляшущий в тени и никак не могущий снова вырваться на свет.
Осталось ровно три минуты, глянула она на свои часики. Сердце лихорадочно отбивало такт, словно маленький молоточек колотился у нее в груди. Тук! Тук! Тук!
И вдруг совершенно неожиданно она вспомнила свои страхи и переживания накануне первой брачной ночи. Незнакомый отель в чужом городе, чужая кровать, и рядом нет Аннет, а она сидит одна и прислушивается к шуму, доносящемуся из ванной комнаты. Звук льющейся воды, мерные шаги Питера по комнате. Но вот он закрыл кран и стал двигать какими-то ящичками, потом что-то звякнуло на туалетном столике, и снова стало тихо. Нервы ее были словно натянутая струна, и сердце билось с такой же лихорадочной поспешностью. Тук! Тук! Тук! Она даже не попыталась подойти к кровати и лечь. Просто сидела и слушала, слушала, слушала. А потом раздался тихий стук в дверь. Это стучался Питер. Она вздрогнула и почувствовала странную пустоту в желудке.
– Входи! – проговорила она чужим голосом и замерла.
В дверях появился Питер, такой невообразимо молодой и такой домашний в своем синем махровом халате. Ее Питер! Ее родной Питер! И улыбка у него была такая же добрая и ласковая, как всегда, когда он был с нею.
Она завороженно смотрела, как он приближается, бесшумно ступая по толстому ковру, все еще не в силах пошевелиться или сделать шаг ему навстречу.
– Давай, я отнесу тебя на кровать, дорогая! – проговорил он таким домашним, таким ласковым голосом. И все страхи, парализовавшие ее сознание и волю, сразу отступили. Все будет хорошо, мелькнуло у нее в голове. Вот Сэлли, она же справилась со всем! Значит, и у нее получится. И в ту же минуту она обхватила мужа за шею и прижалась к нему, словно перепуганный до смерти ребенок.
