Текст книги "Кровавые девы"

Автор книги: Барбара Джоан Хэмбли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Насколько я понимаю, – спросил Исидро следующей ночью, когда северные сумерки наконец сменились полной темнотой, – знание польского языка не входит в перечень ваших достижений?

– Вы правы. Но польское дворянство лучше владеет французским и немецким, чем языком, на котором говорят их собственные крестьяне. В России, по крайней мере, в некоторых кругах, модно немного знать русский язык, здесь же нет и этого.

Исидро слегка раздул изящно вырезанные ноздри, дав понять, что он думает обо всей славянской расе.

– В таком случае, вам лучше не встречаться с варшавскими вампирами. Молчанов и Голенищев отзывались о них с презрением, но, возможно, все дело в том, что они сами русские и говорили о покоренном народе. Если я оставлю вас здесь одного, вы будете в безопасности?

– У меня с собой интересная книга, – ответил Эшер, – которой я и займусь. Я бы не отказался еще раз увидеть Варшаву, но Заграница – не то место, где можно испытывать судьбу, поэтому я не собираюсь покидать номер.

Как и в Москве и Петербурге, Исидро предпочел остановиться в старинном ухоженном особняке в Старом Городе. Там же неподалеку находился и пансион, в котором предстояло ночевать Эшеру. Проследив, чтобы их немалый багаж, включающий гроб-чемодан Исидро, занесли в особняк, Эшер расположился там же и весь долгий весенний день читал «Отверженных», дремал, наигрывал на пианино в гостиной мелодии, которые помнил еще с детства, – как он обнаружил, музыка помогала ему успокоиться, если рядом не было мотоцикла, – и наблюдал за улицей. В восемь часов, когда западная часть высокого северного неба горела закатом, он вышел из дома, поужинал в кафе на Сенаторской улице и добрался до пансиона в сумерках, окутывающих красно-золотые шпили города.

В Загранице он научился оценивать города с точки зрения опасности и безопасности, словно отмечая четко разграниченные зоны на воображаемой карте, а также прикидывать, насколько высока вероятность встретить врага или удачно скрыться, если возникнет такая необходимость. Если понадобится, он мог пройти вдоль и поперек любой город, от Петербурга до Лиссабона, не привлекая внимания местной полиции. В молодости ему нравились европейские города, нравилась их красота и возраст, парки и дворцы, восхитительное разнообразие выкриков, которыми обменивались прохожие и разносчики, нравилась цветистая речь, потоками изливающаяся на мощеные переулки. Поняв, что любовь к таким местам постепенно сменилась инстинктивной настороженностью Службы, он испытал сожаление, куда более глубокое, чем ему тогда казалось.

Возможно, именно эта потеря позволила ему различить печаль в голосе Исидро, когда вампир говорил о тех, кто утратил интерес ко всему, кроме Охоты и Убийства.

Сейчас он понимал, каким счастливцем был тогда, когда скорбел лишь об одной утрате.

После того, как он узнал о вампирах и убедился в их существовании, его отношение к городам Европы снова изменилось. Теперь таящаяся в них опасность стала не просто реальной, но и непостижимой. Старинные церкви заставляли его задуматься над тем, кто может дремать в их склепах, чтобы пробудиться с наступлением темноты; мощеные тротуары казались лишь хрупкой коркой, скрывающей бездну с демонами.

Демонами, которые могли выйти из тени и вступить в политическую игру крови и стали.

Как он мог оставить Лидию одну в подобном месте?

Но он знал, что в Оксфорде ей тоже грозила опасность. Если один из лондонских вампиров решится пренебречь гневом Исидро и убрать ее с дороги… от Лондона до Оксфорда не так уж и далеко.

Не думать об этом. Он закрыл глаза и уткнулся лбом в стекло темного окна. Ему еще раз предложили меч, и он снова взялся за рукоять – по собственной воле. Он снова согласился на Службу…

Потому что глубоко в душе он знал, что не смог бы поступить иначе.

Где-то скрывается немецкий ученый, работающий с вампирами. И для того, чтобы устранить угрозу, которую этот ученый несет миру, тоже нужен вампир.

Но прошло немало времени, прежде чем сжимающий сердце страх ослабил свою хватку и Эшер перестал вслушиваться в шум ночного движения, вернувшись к давно минувшим горестям Жана Вальжана.

Когда полностью рассвело, он вернулся в особняк и обнаружил на пианино два билета на ночной экспресс до Берлина. Поезд отходил в 23.52.

Когда огни Варшавы скрылись в темноте и тумане, вампир проскользнул в дверь их купе первого класса:

– Ничего. Ни один птенец не покидал варшавского гнезда. Или гнезда в Гданьске, хозяин которого породил хозяина Варшавы. По крайней мере, местные ничего об этом не знают. Настоящие тупицы, – добавил он тоном энтомолога, вычленяющего видовые признаки жука. – Высокомерные и невежественные.

Эшер подумал, что у испанского вампира, этого наследника Реконкисты и инквизиции, было не так уж много возможностей выговориться.

Как и в прошлое посещение Берлина по дороге в Санкт-Петербург, Эшера преследовало ощущение, что все люди из разных городов Германии, знавшие его в начале девяностых как господина профессора Лейдена, поспешили в столицу империи и теперь высматривают его. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы отогнать это ощущение прочь и вернуться к своему обычному поведению. Из долгого опыта, как своего, так и чужого, он знал, как трудно вести себя «обычно», в чем бы ни заключалась эта «обычность», как тонка грань, отделяющая нормальный американский выговор от натужной манерной протяжности, которую чуткое ухо воспринимает как явную фальшь.

Ему не раз приходилось видеть, как полиция задерживает новичков из Департамента – в основном потому, что те перестарались с маскировкой.

То и дело хотелось проверить, не осталась ли где-нибудь на выбритой голове щетина, и Эшер с трудом удерживал тянущуюся к макушке руку. Даже после десятилетий Службы он не мог пройти мимо отражающей поверхности без того, чтобы не заглянуть в нее и еще раз оценить свою внешность, хотя именно такое поведение сам высматривал в людях, которых подозревал в игре за другую сторону. Это было все равно что не расчесывать комариный укус.

Дневные часы Эшер провел в снятых Исидро элегантных апартаментах, а на ночь перебрался в свой гостиничный номер. Адреса этих временных убежищ он наскоро записал в блокнот своим личным шифром: порою выживание человека зависит от самых незначительных сведений. Так было с Лидией, которая за чаем и покупками бесхитростно расспрашивала о том, кто был чьим «закадычным другом». По повторяющимся адресам и названиям улиц, именам и даже инициалам, а также по сделкам с собственностью – или их отсутствию – она могла установить расположение вампирских гнезд.

Он проспал несколько часов и снова видел во сне падающие на Лондон бомбы, но теперь в дверном проеме темного дома у кромки кровавого озера стоял не Исидро, а Бенедикт Тайсс.

В шесть утра рассвело, и Эшер вернулся в жилище Исидро с двумя носильщиками и кэбом. Загрузив багаж, он отправился на вокзал Анхальтер. К двум часам того же дня они уже были в Праге.

* * *

– Княгиня, – Разумовский склонился в глубоком поклоне перед хозяйкой дома. – Разрешите представить вам мадам Эшер, жену моего старого английского друга. Мадам Эшер, Ее Высочество великая княгиня Стана Петрович-Негош, принцесса Черногорская.

Лидия, при всей ее близорукости, отметила, что наряд подошедшей к ним дамы отличался глубоким декольте и куда большим количеством драгоценностей, чем позволила бы себе англичанка в это время дня.

– Как мило, – темноволосая княгиня протянула руку в кружевной перчатке и, рассмеявшись, подняла присевшую в реверансе Лидию. – Глупышка! Здесь мы все – просто женщины, разделяющие интерес к духовному преобразованию Души Человечества.

Она сжала руку Лидии:

– И ее физическому благополучию, – добавила она, улыбнувшись Разумовскому и взяв его под руку. – Насколько же загадочна связь, соединяющая плоть и дух, материальное сердце и обитающую в нем душу! Наш дорогой Андрей сказал мне, что вы врач, мадам… До чего официально! Позволите мне называть вас Лидией? Так намного естественней! И пожалуйста, зовите меня Станой. Андрей сказал, что вы изучаете кровь, как наш милейший Бенедикт… Мадам Эшер…

Ни на мгновение не умолкая, она увлекла их по выложенному плиткой зимнему саду в заросли папоротников и орхидей, к мужчинам и женщинам, собравшимся вокруг трех светлых плетеных столиков в чем-то наподобие прозрачной ротонды из стекла и листвы.

– …позвольте представить вас доктору Бенедикту Тайссу.

Джентльмен, чьи занятия и привели Лидию в Петербург, был, насколько она смогла оценить, одного роста с Джейми – те же шесть футов. Его голову покрывали редеющие темные волосы, квадратная коротко стриженая бородка обрамляла угловатое лицо. Одет он был в твидовый костюм цвета верблюжьей шерсти, пожатие затянутой в потертую перчатку руки оказалось твердым и сильным. Лидия уловила исходивший от него запах одеколона с нотками лимона и сандала. Она призналась, что не слишком хорошо разбирается в химии крови:

– Я специализируюсь в железах внутренней секреции, но меня заинтересовали совпадения с некоторыми вашими теориями относительно белков, – после чего свела разговор к его лечебнице на Выборгской стороне в надежде узнать что-нибудь о ее финансировании, и была буквально сражена тем состраданием и гневом, с которыми Тайсс заговорил о жизни бедняков.

– По большому счету, богатых они не интересуют, – у него был глубокий, спокойный голос, который принес бы ему целое состояние, вздумай он лечить нервные расстройства у состоятельных женщин. – Пока фабрики и ночлежки приносят прибыль… разумеется, я не имею в виду здесь присутствующих, – добавил он с поклоном в сторону Великой княгини и ее такой же темноволосой, увешанной драгоценностями и Великой сестры, – Путиловым, Стахеевым и прочим собственникам дела нет до того, как живут те люди, которые по шестнадцать часов в сутки изготавливают обувь, оружие или кружева и по несколько семей спят в каморках, куда я не пустил бы и собаку. Богатые их не видят. Порою мне кажется, что большинство женщин, покупающих кружева, не задумываются над тем, что кто-то эти кружева делает, и еще меньше – над тем, что у этой безымянной кружевницы может быть возлюбленный, мать или младший братишка, которые так же дороги ее сердцу, как даме, раскатывающей в авто по Большой Морской, дороги ее родные и близкие.

У одного из столиков, сервированных для роскошного постного чаепития на манер бистро, среди вазонов с азиатскими ландышами и апельсиновых деревьев в кадках, кто-то заговорил по-русски, и повернувшаяся в ту сторону Лидия, хотя и была без очков, узнала мужчину, встреченного Эшером на балу Теософского сообщества – того самого одетого в шелка крестьянина, который видел Исидро, когда Исидро не хотел быть увиденным. Его окружали дамы, и по тому, как они старались оказаться как можно ближе к бородачу, Лидия заключила, что эти женщины в великолепных нарядах из блестящих шуршащих тканей ловят каждое его слово.

Одна из них, невысокая пухлая женщина в ярко-розовом платье, сидевшая у мужчины на коленях, посмотрела на Лидию и перевела:

– Отец Григорий говорит, что как только эти богачи приезжают в деревню, крестьяне из их поместий тут же становятся их друзьями.

Лидия стояла достаточно близко к Тайссу, чтобы понять по его кривой усмешке, насколько невысокого мнения тот об отце Григории. Но все же немец ответил со вздохом:

– Увы, Аннушка, но отец Григорий прав. В некоторых кругах считается модным знать, как зовут детей кучера и угощать дочурку повара конфетами… чтобы показать близость к земле, надо полагать.

Но когда одетая в розовое Аннушка перевела эти слова бородачу, тот покачал головой – Лидия почти готова была услышать, как шелестят при движении его сальные кучерявые волосы – и возразил:

– Нет, отец Григорий говорит, что это город ослепляет людей и не дает им видеть чужие радости и горести.

В голосе переводчицы звучала такая искренность, что доктор Тайсс смог лишь ответить:

– Возможно, он прав, Аннушка. Я сам не принадлежу к числу сельских жителей.

Знакомясь с прочими дамами из Круга Астрального Света, Лидия с удивлением поняла, что Разумовский – который сейчас отчаянно флиртовал с хозяйкой за уединенным столиком в зарослях папоротника – ничуть не покривил душой, когда сказал, что петербургскому обществу нет никакого дела до того, есть ли у нее компаньонка, или же она одна живет в домике на территории княжеской усадьбы. В Лондоне на нее бросали бы косые взгляды – если бы вообще согласились принять. Здесь, благодаря покровительству Разумовского и его такой же высокой золотоволосой сестры Натальи, которая при знакомстве расцеловала ее, как давно потерянную родственницу, Лидию не только приняли, но и посочувствовали ей («До Парижа УЖАСНО далеко, дорогая моя, и я даже ВООБРАЗИТЬ не могу, как Ирина Муханова КАЖДЫЙ год ездит туда за нарядами…»), пригласили на десятки суаре, обедов и чаепитий («Придется обойтись без танцев, милочка, ведь сейчас пост…») и представили Григорию Распутину («Самый необычный человек… настоящий святой…»), хотя во взгляде, который отец Григорий бросил на Лидию, когда на крестьянский лад целовал ее в обе щеки, было что угодно, только не святость.

– Он всегда так делает, – хихикнула пухлая Аннушка.

Очевидно, отец Григорий был настроен вести себя наилучшим образом, потому что большую часть времени он просидел, прислушиваясь к разговору, который в основном шел на французском. Время от времени он переговаривался с кружком своих обожателей и поглощал икру, которую собирал с блюда руками. Но когда Тайсс вовлек Лидию в рассуждения о точке соприкосновения между психикой и плотью, княгиня Стана сказала:

– Возможно, нам стоит обратиться к отцу Григорию, поскольку в его теле таится целительная сила.

Крестьянин выслушал вопрос и задумался. Наконец он покачал головой и ответил через Аннушку Вырубову:

– Ты не там ищешь ответы, красавица. Я не знаю, через что Господь посылает исцеление – через мою душу или тело, да это и не важно.

– Почему же, – возразила Лидия. – Если бы вы знали, как это происходит, то могли бы научиться лучше владеть своей силой.

Отец Григорий поднял на нее смеющиеся безумные глаза:

– Всегда учиться. Скажи, красавица, учение дало тебе то, чего ты больше всего хочешь?

И в глубине души Лидия поняла, что он имел в виду. Дало ли оно тебе ребенка?

Ее душили слезы. Снова всплыли воспоминания о выкидышах, о выпестованных и разрушенных надеждах. О постыдном подозрении, что некий изъян в ней мешает зачатию, подозрении, которым она не делилась даже с любимым мужчиной… и которое стало известно этому вонючему незнакомцу с застрявшими в бороде икринками.

Не обращая никакого внимания на окружающих, он провел шершавой рукой по ее щеке:

–  Матушка, ты учишься так же, как я грешу, потому что мы те, кто мы есть. Господу ведомо, каких дел Он ждет от тебя… И ты получишь Его дар, когда настанет час, – он нахмурился и начал говорить ей что-то еще, но тут к ним в фиолетовом облаке расшитой жемчугом шуршащей тафты подошла сестра княгини и громким голосом о чем-то спросила по-русски. Отец Григорий повернулся к ней, протягивая руки.

– Если вы в самом деле учитесь так же, как Распутин грешит, – сухо заметил доктор Тайсс, – ваш багаж знаний должен быть поистине необъятным.

Лидия вспомнила, как настойчиво целовал ее этот святой, и разразилась смехом.

– Скажите, доктор, – спросила она, – как вы попали в Петербург? Его Превосходительство сказал, что родом вы из Мюнхена?

Яркие карие глаза Тайсса затуманились, их выражение едва заметно изменилось.

– Да, я родился в городе, называемом Мюнхен, – медленно произнес он. – Городе, которого больше не существует. В стране Бавария, которая так же… так же исчезла из мира, как те ведические царства, которые, по мнению наших дам, – он кивнул в сторону собравшихся вокруг Распутина женщин, – существовали много тысячелетий назад в землях, сейчас покоящихся на дне моря. Моя страна связала себя с Пруссией подобно юной девушке, бросившейся в объятия дурного и жестокого мужчины, и для тех, кто любил ее, это оказалось… болезненным ударом. Я вижу, куда Пруссия ведет этот свой Рейх, и дрожу от страха за мою родину. Прошу прощения, я не хотел…

Тайсс сжал ее руку. Лидия покачала головой:

– Вы тоскуете по родине.

– Только глупец хочет вернуться в страну своего детства… Или, быть может, именно желание вернуть определенность детства делает человека глупцом. Здесь у меня работа – важная работа…

Его лицо омрачилось.

– Его превосходительство рассказал мне о ваших добрых делах в лечебнице.

– А… лечебница, – он пригладил белые прядки, пробивавшиеся в бороде по обе стороны от губ. В его голосе по-прежнему звучало сожаление. – Его превосходительство слишком добр. В лечебнице я пытаюсь вспахать море. Работе там нет конца, и она выматывает мне душу. Иногда мне казалось, что я никогда не смогу вернуться к настоящему делу.

– Но все же смогли?

– Благодаря этим дамам, – скупым жестом он указал на хозяек дома, с огромным вниманием вслушивающихся в рассказ Вырубовой о спиритическом сеансе у мадам Головиной. – Каждый делает то, что может. И я счастлив уже тем, что теперь могу позволить себе помощника, моего славного Текселя. Он тоже где-то здесь.

– Вы разрешите навестить вас в лечебнице? Должна сказать, – добавила она, проследив за его взглядом, – что я бы не отказалась от возможности изучить белки нашего отца Григория, раз уж его считают целителем. Было бы интересно посмотреть, в самом ли деле его способности вызваны особенностями химии крови или тела, поскольку я с трудом могу поверить, что они заключены в его душе…

Тайсс улыбнулся:

– Думаю, вы обнаружили бы, что его плоть так же примитивна, как и его инстинкты, и что все его исцеления проистекают из волшебной силы, порождаемой разумом его пациентов, но не его собственного. Человеческий разум полон чудес, миссис Эшер, он восхитителен, как и человеческая плоть, с которой богатые и наделенные властью обходятся с таким равнодушием. Мы сами способны на удивительные свершения, безо всякой помощи фальшивого святого из Сибири, – он заговорщицки понизил голос и бросил взгляд на двух княгинь. – Но умоляю вас, не передавайте мои слова их высочествам.

Но даже если Григорий Распутин просто читал на лицах тех, кто верил в него, получалось это у него очень хорошо. Пока Лидия куталась в серые меха и дрожала от холода на невысоких ступенях внутреннего дворика, дожидаясь, пока подадут машину князя, к ней подбежала выпорхнувшая из дворца Аннушка Вырубова.

– Прошу прощения, мадам Эшер… пожалуйста, поймите меня правильно, я бы не решилась задать вам этот вопрос, если бы отец Григорий не был так встревожен…

Что если он попросит о свидании? Лидия растерянно моргнула, глядя на круглолицую невысокую блондинку в пышном розовом платье. Двое приверженцев Круга Астрального Света, оба – молодые офицеры лейб-гвардии, уже застали ее врасплох, дав понять, что не прочь завязать с ней отношения, хотя знакомство их, по меркам Лидии, было совсем непродолжительным…

– Он спрашивает, кто тот мужчина, которого вы любите и который… который ходит во тьме, – Аннушка с заметным трудом подбирала слова, переводя на французский просторечные русские выражения. – Он говорит, что видел его, этого мужчину в темном сиянии…

Пока Лидия в изумлении смотрела на нее, сам «святой» пробрался сквозь стоявшую у дверей толпу и, тяжело топая сапогами, направился к ним.

–  Темный свет, – согласился он, проводя руками вокруг собственной головы и вдоль плеч в попытке обрисовать невидимую ауру.

– В темном свете, – старательно исправилась Вырубова. – Отец Григорий спрашивает, кто это. Он видел этого мужчину здесь и в Зимнем Дворце…

Лидия покачала головой, прекрасно понимая, что речь идет об Исидро. Муж передал ей слова, сказанные Распутиным на балу Теософского сообщества… Но нельзя допустить, чтобы ее связали с Джейми через Исидро.

Мужчина, которого вы любите и который ходит во тьме…

… мужчина, которого вы любите…

–  Смотрите! – отец Григорий настойчиво указывал на что-то. – Там!

Повинуясь быстрому потоку русских слов, Лидия обернулась и увидела женщину, выходящую из остановившегося у подножия невысокой лестницы автомобиля. Отец Григорий продолжал говорить, и тогда она, поколебавшись, бросила быстрый взгляд на окруживших Разумовского и княгинь гостей, убедилась, что на нее никто не смотрит, и надела извлеченные из сумочки очки.

– Там одна из них, – перевела Аннушка, явно обеспокоенная той страстностью и даже гневом, которые звучали в словах ее друга. – Он спрашивает… отец Григорий спрашивает… кто они, эти твари, которые выглядят как мужчины и женщины, которые ходят в темном свете? Прошу прощения, – добавила она тут же. – Отец Григорий – провидец, он читает в душах мужчин… и женщин…

–  Темный свет, – упрямо повторил святой старец, указывая на женщину, над рукой которой со всей возможной щепетильной учтивостью склонился Бенедикт Тайсс.

Прекрасная женщина чуть старше тридцати, одетая в зеленовато-желтый костюм от Уорта, стоивший, пожалуй, не меньше двухсот фунтов… Лицо незнакомка прятала под вуалью, чего и следовало ожидать от вампира… но от этой идеи пришлось отказаться. Пять часов дня, во имя всего святого! Солнце по-прежнему стояло высоко в северном небе.

– Он спрашивает, разве вы не видите?

Женщина откинула вуаль – тончайшее бледно-палевое кружево, едва ли способное помешать нескромным взглядам, не говоря уже о солнечном свете, – и поправила пелерину из рыжих и черных соболиных шкурок, которая окутывала ее плечи и спускалась почти до земли. Решительное чуть удлиненное лицо с твердым подбородком в свете весеннего солнца казалось бледным, как свежий воск.

– Она одна из них, – продолжила мадам Вырубова, переводя испуганный взгляд от отца Григория на Лидию, а затем на женщину в желтом, которая с помощью доктора Тайсса садилась в элегантный красный автомобиль. Сняв шляпу, немец вслед за незнакомкой скрылся в машине. – Кто они, эти демоны, которые рядятся во тьму как в одежды, чтобы рыскать среди людей?

Лидия выдавила едва слышно:

– Не знаю. Я впервые в жизни вижу эту женщину. Я… я понятия не имею, о чем говорит отец Григорий.

И, возблагодарив свою счастливую звезду за то, что место отъехавшего красного автомобиля заняла машина князя Разумовского, она спустилась по ступеням так быстро, что шофер едва успел открыть перед ней дверь.

13

Эшер всегда любил Прагу. Когда в начале восьмидесятых, еще студентом, он оказался здесь впервые, его очаровали древние стены и мощеные булыжником улицы столицы Богемии, и тогда же он ощутил, как влекут его тайны, впитавшиеся в выщербленные камни университетских зданий. По природе он был рационалистом, но в своих изысканиях все чаще приходил к мысли, что город был порогом (на что указывало само его название), ведущим к тем загадочным дохристианским верованиям, которые уже в то время вызывали у Эшера величайший интерес. Из Праги он не раз отправлялся в окрестные горы, чтобы изучить необычные формы глаголов в словацком, чешском, сербском языках и других, менее известных диалектах, и познакомиться с еще более необычными поверьями, распространенными в отдаленных долинах и деревнях, где словаки на протяжении пяти сотен лет жили бок о бок с турками.

Если в каком-нибудь европейском городе и должны были поселиться вампиры, то этим городом была Прага.

Нанятый Исидро дом в Старом Месте выглядел так, словно когда-то был привратницкой большой усадьбы. Под ним обнаружился склеп, темный, как самая глубокая часть преисподней, и именно туда Эшер приказал отнести чемоданы и прочий багаж. Из Германии в Богемию они доехали за несколько часов, и последний раз он видел своего спутника полтора дня назад. Только благодаря билетам на поезд и листку с пражскими адресами, обнаруженному в гостиничном номере, он понял, что в Берлине нужного им вампира нет, а значит, путешествие продолжается.

Его собственные апартаменты на другом берегу реки, в Малой Стране, отличались разной высотой пола в спальне и гостиной, что было свойственно елизаветинской архитектуре, и отсутствием отопления и водопровода, из-за чего Эшер вспомнил времена студенчества. Возвращаясь к себе в промозглых сумерках после дня, проведенного в обшитой панелями библиотеке снятого Исидро гнезда, он подумал, не свернуть ли ему от громадного каменного моста в сторону гетто, чтобы навестить старого наставника. Но местный хозяин мог каким-либо образом связать его с Исидро, и это предположение, пусть и маловероятное, удержало его.

И все же после того, как погасли городские огни, он долгое время просидел у окна, глядя на темную улицу и раскинувшееся над колокольней усыпанное звездами темное небо.

Джеймс,

Вот уже три года хозяин Берлина ощущает в своем городе присутствие чужака – хитрого, умного и незаметного. Тот появляется шесть-восемь раз за год, но не охотится, и поэтому хозяин никогда не видел его или ее. Но все же он чувствует чужое присутствие, равно как и его исчезновение через две или три ночи.

Я пытаюсь найти хозяина Праги.

В этом городе есть что-то странное. Если вам дорога ваша жизнь, не выходите из дома после наступления темноты.

– В Праге есть вампиры?

– Джеймс, – старый доктор Соломон Карлебах слегка пригнул голову – эту его привычку Эшер помнил еще с тех пор, как сам был студентом, – и уставился на бывшего ученика поверх очков. Пышная ассирийская борода скрывала губы, не давая толком рассмотреть выражение лица. – Вы же ученый.

Старик – а он был стариком еще двадцать лет назад, когда они впервые встретились, – казалось, ничуть не удивился, когда, спустившись в гостиную в сопровождении одного из своих правнуков, увидел там Эшера. Даже то, что его бывший ученик теперь был на три четверти лыс и обзавелся пенсне и черными бакенбардами на американский манер, похоже, совсем не смутило старого ученого, который без труда узнал его.

– Истинный ученый должен обладать открытым умом, – повинуясь жесту старика, Эшер опустился на один из выцветших стульев, которыми была заставлена гостиная. Шторы на окнах были задернуты, чтобы приглушить долетающий с узкой улочки шум, из-за чего вся мебель в комнате обрела неуловимый призрачный оттенок, совсем как в его воспоминаниях. Белые кружевные салфетки все так же выступали в сумраке гигантскими пятнами птичьего помета. Полдюжины ламп под абажурами, края которых украшала бахрома из бисера, загадочно мерцали в темноте скоплениями почти невидимых звезд. – По крайней мере, так вы всегда мне говорили. Некоторое время назад я задумался, на чем же была основана ваша уверенность.

– Ага, – старый еврей откинулся на обитую бархатом (красным? лиловым? коричневым?) спинку стула и пригладил бороду. Почтенный возраст в основном сказался на его руках, и Эшер с болью смотрел на изуродованные артритом суставы и шрамы на ладонях, оставленные отросшими желтыми ногтями согнутых мизинцев и безымянных пальцев. – И что же такое произошло некоторое время назад, что заставило вас задуматься?

Он перевел взгляд на окно, словно желая порадовать себя видом тонкой полоски света, пробивающейся между парчовыми полотнищами цвета теней.

– В Праге есть вампиры?

– В мире полно вампиров, Джеймс, – Карлебах повернулся и улыбнулся внуку (или правнуку), который внес серебряный поднос с чаем, поданным на восточный манер, в узорчатых стаканах с серебряными подстаканниками и с блюдцем колотого сахара, чтобы пить чай вприкуску. Когда юноша вышел, старик продолжил. – И не все они немертвые.

– Я знаю, – Эшер вспомнил начальника своего департамента, который поблагодарил его за сохранение в тайне южноафриканской миссии, ради чего Эшеру пришлось убить шестнадцатилетнего паренька, своего друга, а потом, не переводя дыхания, начал рассказывать подчиненному о следующем задании.

– Лехаим, – доктор Карлебах отсалютовал ему стаканом с чаем. – И что-то мне подсказывает – например, шрамы у вас на шее и серебряная цепочка, которую я вижу под правой манжетой, – что о тех, других, вы тоже знаете. Так что скажите мне, что именно вас интересует, Джейми. Вампиры? Или Иные?

Эшер отхлебнул чай.

– Иные? – когда доктор Карлебах поднимал стакан, на запястьях старика Эшер заметил серебряные цепочки; возможно, такую же цепочку тот носил и на шее.

Пышная борода чуть шелохнулась – Карлебах улыбался:

– Почему вас это интересует? Скажите мне.

– Не могу.

– Ага, – некоторое время старый ученый смотрел на него со странной грустью в темных глазах. – Значит, вы стали их слугой, Джейми? Не доверяйте им, мой мальчик. Что бы они вам ни рассказали…

– Я не служу им.

Но на самом деле служил, в известном смысле. Хотя и понимал, что Исидро хитростью, как это свойственно вампирам, вовлек его в поиски леди Ирэн… потому что кайзер, бомбы и отравляющий газ испанца волновали мало.

Карлебах заметил его колебания.

Старик вздохнул, всколыхнув роскошные седые усы. Точно так же он вздыхал тогда, когда Эшер сказал ему о своем намерении работать на Министерство.

– Что ж, хорошо, – низкий хрипловатый тембр придавал особое звучание коротким гласным и певучим согласным австрийского диалекта, который кайзер и его приспешники в Берлине едва ли признали бы за немецкий язык. – Я не знаю, кто такие – или что такое – эти Иные, но мне кажется, что вампиры их боятся. Намного сильнее, чем живых людей. Я никогда не слышал о них в других местах, только в Праге. Несколько раз – да, всего лишь несколько раз – я видел их около мостов и на островах посреди реки. Их трудно заметить. Пока их не ищешь, тебе ничего не грозит.

– Они тоже вампиры?

– Они убивают, – он сопроводил эти слова коротким взмахом рук с желтыми ногтями. – Может быть, не так часто, как вампиры, но и не так аккуратно. Иногда двух-трех человек в месяц, потом годами никого не трогают. Иногда они убивают вампира: открывают его склеп и призывают тысячи крыс, чтобы те сожрали спящую тварь. С крысами у них… сродство.

Эшер потрясенно молчал. Не об этом ли предупреждал его Исидро? Возможно также (если учесть постоянные свары между вампирами), что в Праге между группами бессмертных шла война, осложнившаяся из-за присутствия существ, над которыми ни у одной из сторон не было власти.

Я пытаюсь найти хозяина Праги.

В этом городе есть что-то странное.

– Джейми.

Вынырнув из водоворота мыслей, он понял, что молчание затянулось. Старый Карлебах все так же смотрел на него, читая его, как раскрытую книгу.

– Не заключайте с ними сделок, Джейми, – повторил старик. – Не помогайте им и не верьте им. Не позволяйте им существовать дольше, чем потребуется вам для того, чтобы уничтожить их без угрозы для собственной жизни. Не важно, что они вам скажут, как будут убеждать в том, что им необходима ваша помощь, что дело очень важное. Они лгут.