Текст книги "Черные лебеди. Новейшая история Большого театра"

Автор книги: Б. Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

 

Гламурная постановка «Летучей мыши» не лишена глупой клоунады с мужским полу стриптизом

Василий Бархатов – типичный представитель «гламурно-золотой» режиссерской молодежи, для которой гламур и внешняя форма в подавляющем большинстве случаев превалируют над объективными законами содержания и самой сути музыкального театра, а пиетет к последним считается просто-напросто чистейшей воды моветоном. Однако есть исключения и для этого фигуранта, например, его постановка «Братьев Карамазовых» Смелкова в Мариинском театре, но это, скорее, лишь «приятное недоразумение», а не стиль и почерк новомодного «мастера». В сущности, Бархатов – главный антигерой обсуждаемой инсталляционно-технократической вампуки. Гламура в его «Летучей мыши» хоть отбавляй, а вот спектакля, постановки, спаянной воедино ясностью и продуманностью режиссерской концепции, собственно, и нет вовсе! Но именно эта самая «антиконцептуальность», судя по всему, как раз пришлась по душе и более старшему поколению его коллег. В противном случае сценограф Зиновий Марголин, дизайнер костюмов Игорь Чапурин и примкнувший к ним «заморский» дирижер Кристоф-Маттиас Мюллер не смогли бы так слаженно «сплясать под режиссерскую дудку». С их «молчаливого» или, скорее, все же восторженного согласия из спектакля безвозвратно исчез весь неповторимый аромат именно того самого либретто Рихарда Жене и Карла Хаффнера, на которое и писал свою бессмертную музыку Иоганн Штраус.

Как известно, непреодолимым сценическим препятствием для оригинального сюжета в советское время стала адаптированная доморощенная пьеса с новой драматургией и переосмыслением акцентов. Безусловно, «венская поделка» (или подделка?) театра «Московская оперетта», которой можно «насладиться» и сегодня (попробуйте, хотя на этот счет есть большие сомнения!), в серьезный расчет приниматься не может. Однако и «новодел» Большого театра также ничего, кроме устойчивого отторжения, не вызывает. К тому же в Москве и без него есть уже три постсоветских варианта «Летучей мыши», основанных на оригинальном либретто (в «Геликон-Опере», Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко и в «Новой Опере»). Есть-то, конечно, есть, но ни на одну из них так и не легла печать режиссерско-драматургического гения: с появлением спектакля Большого театра мы приобрели очередную головную боль – уже пятую по счету.

То, что первые два акта мы плывем на «Титанике» по дунайскому фарватеру, затем натыкаемся на «высокий интеллект» капитанской постановочной команды, в результате терпим крушение, а затем, прихватив спасательные жилеты и круги, целыми и невредимыми вплавь добираемся до берега, лишь «сговор» постановщиков между собой: на концепцию он никак не тянет. А на игру в бирюльки – в самый раз! То, что всех героев договорились вырядить по моде 70-х годов прошлого века, момент вообще проходной и банальный. То, что все первое действие специально создано для публичного стриптиза Альфреда, не вызывает ни малейших сомнений! То, что второй акт нужен постановщикам лишь ради всеобщей пьяной оргии с полуголыми девицами в настоящем фонтане «из шампанского», факт более чем очевидный! Мусоргский со своей «Сценой у фонтана» в «Борисе Годунове» просто отдыхает! То, что князь Орловский (как известно, меццо-сопрановая партия травести) – теперь переодетая князем русская княгиня (стало быть, уже и не травести), говорит лишь о музыкальном волюнтаризме и невежестве постановщиков – больше ни о чем! То, что в третьем акте дело до тюрьмы так и не доходит, а все разоблачения осуществляются на берегу, куда постепенно прибывают спасшиеся после кораблекрушения, постановщиков нисколько не трогает. Тут рядом в соседней шлюпке оказывается и Альфред, уснувший в ней вместе с пьяными матросами, так и не доставившими его до «места назначения» (естественно, что драматическая партия тюремщика Фроша просто выброшена как бездарный рудимент, а директор тюрьмы Франк – теперь капитан корабля). В финале, тем не менее, звучат полагающиеся здравицы в честь Короля Шампанского – и все это на фоне видеографического задника, на котором наш «:Титаник», то вдруг утонет, накренившись под углом 45 градусов, то вдруг снова всплывет. Уж что этим хотели сказать постановщики, решайте сами: я воздержусь.

 

Василий Бархатов – «милый мальчик», как он сам себя прилюдно величает, – типичный представитель «гламурно-золотой» режиссерской молодежи, которому на отечественной сцене дана беспредельная свобода

Настойчиво громкий оркестр Большого театра, впервые столкнувшись с театральным опусом венского классика легкого жанра, вдруг неожиданно превратился в «садовопарковый» – и не так уж и важно, какова в этом роль «немецкоговорящего» дирижера: деятельная или бездеятельная? Сами же сценографические нагромождения постановки напрочь отделили действие от оркестра, а певцов – от зрителей: под сводами тяжелых конструкций каюты четы Айзенштайнов Динару Алиеву и Анну Аглатову, обладательниц сильных и чувственно полетных голосов, в партиях соответственно Розалинды и Адели, было плоховато слышно с шестого ряда партера! Между тем обе эти актерские работы следует признать весьма запоминающимися, а в музыкальном плане – безусловно состоявшимися! Во втором акте с потолком под колосниками сцены акустическая ситуация заметно улучшилась, став вполне приемлемой лишь в третьем акте, практически происходящем на авансцене. И вокальные номера, и диалоги исполнялись на языке оригинала – немецком. Однако в этой связи абсолютно неприемлемо то, что в отношении разговорных диалогов применялся синхронный двухголосный (женский и мужской) дубляж, разносившийся из динамиков. Это совершенно убивало саму сущность живого присутствия в театре: такой сериал (мыльную оперетту) лучше смотреть, лежа на диване или сидя дома в удобном кресле, анев театре. И зачем только артистам было учить диалоги на немецком, если в результате их всего-навсего «полуслышно» – как в кино! Если преследовалась цель ставить на немецком языке, то вполне было бы достаточно таких же титров, которые имели место в обсуждаемом спектакле и для музыкальных номеров. Либо же надо было ставить все на русском – промежуточного русско-немецкого варианта, как и предложенного, быть не может! «Кинотеатр мыльной оперетты на сцене Большого», – это звучит просто убийственно, но это именно те слова, которые отражают суть проблемы.

Из публикации Игоря Корябина в журнале «Планета Красота», № 3–4, 2010

//– «Летучая мышь» в Большом – //

Комментарии зрителей

Смотрели оперетту «Летучая мышь». Я не буду анализировать извращенную постановку Бархатова, наверно, многие уже посмотрели. Скажу одним словом – позор!!!

Светлана Дмитриева, 17.02.13

Я была на «Летучей мыши»! Это было просто ужасно. Какое-то немецкое порно, грубо говоря! Ушла на втором действии! Такого позора я не видела давно. Не ожидала от Большого такой свиньи. Кажется, кто-то заплатил приличненько, чтобы ЭТО вышло в свет.

Анна, 15.07.2010

Давно не был в Большом театре. Сказать, что этот спектакль – просто жесть – это ничего не сказать. Самое страшное, что он напоминает всем, где вы находитесь и как быстро были уничтожены лучшие традиции русской и советской культуры. Откровенная пошлость, натянутый сюжет, и самое страшное, хорошие голоса в сочетании с отличным оркестром, просто уничтоженные бездарем-режиссером. Удивительно, что главная сцена страны берет в режиссеры двухклеточных идиотов. Возможно, это жестко, но 2 просмотренных акта повергли в жестокую депрессию.

2010

...Такого облома у меня еще никогда не было. Попытаюсь объяснить-описать свое восприятие этой потуги современного автора либретто.

Если взять, например, мадонну Литта Леонардо да Винчи и нацепить на девушку современные укороченные шмотки и дать сигарету, пацану – в руки мобилу, на заднем плане реклама пива и пара-тройка похабных стихов, и, сбоку, что-нибудь еще пририсовать. Так вот картина останется картиной да Винчи, но она будет испохаблена! То же произошло с этим спектаклем: глупая клоунада с мужским полустриптизом (трусы под душем он все-таки не снял) на фоне чудесной музыки Штрауса. Все! После первого действия я ушла.

Даже денег не жалко. Одно возмущение!

Тетя Таня, 7 июля 2012

Откровенная пошлость, к чему было изуродовано хорошее произведение? К чему была эта пьяная немецкая оргия, массовка, которая не знала, чем себя занять, грязные сантехники с вантузом, пытающиеся отремонтировать фонтан, девицы в трусах в этом же фонтане и сумасшедший дед, раздевающийся до майки и трусов?..

2012

Сегодня Большой украл у меня 3 часа жизни. То, что увидел, вульгарно, пошло и бездарно!

Когда артисты вышли на поклон, было ощущение, что они все извиняются за эту ужасную постановку. Отвратительно и низкопробно. Если это форма выражения протеста обществу потребителей и никчемностей, то понять это сложно…

Жаль, очень жаль.

Андрей, 17 февраля 2012

Полное безобразие. Большой умирает!

Марина, 4 февраля 2012

http://www.bolshoi-theatre.su/oppinion

«Руслан и Людмила». Публичный дом вместо пушкинской сказки

Мы с мужем, как и многие жители нашей страны, мечтали попасть в Большой театр и проникнуться атмосферой истории и высшей степени искусства, которое, мы считали, можно увидеть на сцене Большого! Ну, начнем с того, что не очень понятно, зачем вообще продавать места, на которых не то что края сцены не видно, но даже занавес виден не целиком (но это всего лишь лирическое отступление). Мы пошли на оперу «Руслан и Людмила» в постановке Дмитрия Чернякова. Первые 15 минут мы стояли «открыв рот» от прекрасного звука и ошеломительных декораций, и дальше начался маразм, который, извините, крепчал с каждой минутой. Все третье действие я сидела с открытым ртом и говоря одну и ту же фразу: «Какой кошмар!» Друзья, у меня есть к Вам только один совет: внимательно изучайте репертуар, потому что Большой театр, как и многие другие, выпускает постановки, которые невозможно смотреть. Очень удивительно, что Большой театр не фильтрует абсолютно постановки, которые будут поставлены на его сцене. Не ходите на оперу «Руслан и Людмила» в постановке Дмитрия Чернякова, не тратьте деньги и время! Это ужасно! Мне стало жалко режиссера, видимо, у него было больное детство, не удивлюсь, если он к тому же еще и наркоман, потому что здоровый человек не мог такое придумать, да еще и показать!

Анастасия, 7.11.11

Из отзывов зрителей. http://www.billetes.ru

//– Малая Манежка в Большом театре – //

Историческая сцена ГАБТ открылась в лучших московских традициях прямой демократии.

Почему-то всех немосквичей эта фраза коробит. Меня – нет. Хотя не москвич, а вовсе даже «понаехал» чуть более пяти лет назад. Однако я признаю, что для кого-то Москва – не караван-сарай, не проходной двор, а дом. Как это ни странно для некоторых. «Нет никаких москвичей, – говорит обычно кочевник, приехавший в столицу за деньгами и впечатлениями. – Я, между прочим, сам (сама) уже десять лет здесь официально зарегистрирован (а)».

 

Тайский массаж для Людмилы и татуированный культурист, увлекающий ее в кровать, новации «Руслана и Людмилы», которые стали стилеобразующей приметой нынешнего Большого

Так вот, я горд за свой не родной, но любимый город. Утверждаю: Москва и москвичи есть. Когда Москва в грубой форме на Манежной площади советовала, что делать тем, кто пришел к нам со своими понятиями о правильном, еще можно было говорить о том, что кто-то «гадит». Известно: футбольные хулиганы не благородные девицы. Но когда по сути те же требования к незваным гостям повторила оперная публика, стало ясно: зал Большого театра так же свиреп, как фанаты ЦСКА, так же организован, как «спартаковское» «мясо».

//– Нам есть чем гордиться. Мы живы. Мы – это русские – //

Дабы не быть голословным, я расскажу, откуда у меня взялись основания для национального величия. Казалось бы, русская культура измазана и изгажена экспериментами художников, задержавшихся в пубертатном возрасте, безвозвратно, но нет: свое слово говорит улица. Народ. И ничего не остается от «великого» оперного режиссера Дмитрия Чернякова. И стыдно уже сегодня смотреть в глаза людям тому, кто еще вчера кричал по поводу первой премьеры возрожденной сцены Большого театра: «Браво!»

Отправляясь вечером 2 ноября на Историческую сцену, я имел задание от редакции присмотреться к удобствам Большого, ввести потенциального зрителя в курс того, что ожидает его, как он может купить билет, сколько ему нужно брать с собой денег на выпить-закусить в буфете. Ну и про акустику тоже не забыть.

//– Докладываю – //

Мне невозможно сравнивать ГАБТ с тем, каким он был до реконструкции: я ни разу там не был. Для меня лично Большой театр ассоциировался только с Новой сценой. Поэтому историческое здание было как-то непривычно: где-то слишком тесно, а где-то, напротив, слишком просторно. Великолепие золота и кумача почти слепило, блеск латунных бра и люстр, дверных ручек не вызывал сомнений, массивные столы в буфете радовали камнем и почти бильярдной основательностью, но. Блеск выглядел слишком ярким, столы немного покачивались, «свечи» на люстрах не выстраивались в параллель, поэтому все вместе оставляло подозрительное чувство временного и ненастоящего. Gipsy style – так мог сказать недоброжелатель. Но не я, ибо, уверяю вас, полюбил «старый» Большой мгновенно! Публика оказалась прежней.

Мне не удалось оценить качество полов, врать не стану. Классические английские ботинки отработали все немалые деньги, потраченные на них.

Буфет, расположенный высоко и не очень удобно, порадовал размерами. Он огромный, очереди чрезмерными не назовешь. Цены такие же, как на Новой сцене. От 100 руб. за дозу ординарного алкоголя до «выше тыщи» за дозу элитного. Закуска тоже по карману. А если учесть, что в Большой театр обычный человек выходит как на праздник, а праздник обязан подкрепляться расточительством, то окажется, что буфет Большого скромен.

Туалетных комнат достаточно настолько, чтобы две из обнаруженных порадовали отсутствием очередей. Проблема курилок есть всегда, но решить ее почти невозможно. Только Театр Советской армии смог позволить себе генеральский размах. Я, пожалуй, от курения на Исторической сцене впредь воздержусь.

Акустика была охарактеризована старожилами как «по меньшей мере, не хуже прежней». Если так, то ее никогда не было. Оркестр звучал глухо и несколько плоско.

Хотя певцов не перекрывал ни разу, провалов тоже не было. Место мое было напротив сцены, в ложе бельэтажа, для корректного эксперимента необходимо «попутешествовать» по залу. Оценку выставлять не стану.

//– Билеты – //

Для чистоты опыта я решил сходить в ГАБТ за деньги, а не через пресс-службу, которая обыкновенно любезна настолько, что нашей газете не отказывает. Правда, и газета любезна к сотрудникам настолько, что гонораров хватает на поход в театр.

Утверждаю: билеты можно купить через Интернет. В вечер, предшествующий спектаклю, они появляются обычно примерно на минуту в балет, чуть дольше их можно видеть в оперу. Цены. «Тщетная предосторожность», Новая сцена, спектакль МГАХ, утро, партер, 7-й ряд – 800 руб. «Жизель», Новая сцена, вечер, 1-й ярус, предпоследний ряд -700 руб. На премьеру «Руслана и Людмилы» (Историческая сцена) сайт предлагал места еще в воскресенье (интереса нет), даже на «Спящую красавицу», балетную премьеру в старом здании, был замечен билет в партер. Пронесся он столь молниеносно, что в цене не уверен: кажется, 7500 руб. Случается и так, что за полчаса до спектакля билет можно взять в кассе театра. Такое произошло с «Жизелью». Свидетельствую.

Итак, вы приобрели билет, выпили в буфете, осмотрели все залы и фойе, пора на зрительское место. Что там сегодня? О! Для открытия исторического здания выбрана великая русская опера «Руслан и Людмила»!

//– Посмотрим – //

Постановка Чернякова не стоит сил, потребных на подбор слов для характеристики. Неподобранные же слова непотребны. Я никогда не был поклонником творческого метода режиссера, всегда считал его плохо владеющим ремеслом, но пятичасовая пытка скукой – это даже не скандал. Описывать увиденное негигиенично. «Эти наши интернеты» отозвались дружно. И здесь возникло смешное: после первых выступлений в прессе и «твиттерах» режиссера Василия Бархатова, медиамагната Ремчукова, бывшего министра Швыдкого я подумал, что мы с названными людьми были на разных спектаклях. Но! Во-первых, я их видел очень близко, а во-вторых, описания в Сети скандального мероприятия не оставляли сомнений в том, что мы говорим об одном и том же. Указанные лица хвалили и говорили об успехе. «Улица» сказала «бу», то есть зал освистал режиссера. Спектакль сопровождался криками «позор», издевательскими овациями и едкими комментариями.

 

Режиссер-постановщик «Руслана и Людмилы» Д. Черняков, за которым закрепился статус провокатора, от скромности явно не умрет. По его словам, этот спектакль – первое полноценное сценическое воплощение оперы Глинки

Дух Большого театра не исчез никуда. За «цыганщиной» киновари и начищенной латуни, за временностью и фальшью интерьеров московский стиль критики оказался нетленным. Вслед за фанатами «Спартака» свое слово сказала оперная публика. И выяснилось, что отмахнуться от нее невозможно. Не маргиналы. Подтянулась официальная пресса. В ночь с субботы на воскресенье несколько серьезных публикаций в серьезнейших изданиях «похоронили» тот «глумеж», которым изъяснялся на русском театре Черняков. «Зачистили» театральное пространство москвичи, и я горжусь этими людьми и этим городом.

Москва дала понять, что «бордельная сцена» от Мити Ч. гораздо неприличнее немецкого порно. Но тут же посоветовала осваивать эти крайние девиации театрам ФРГ, а не нам. Конечно, немцев тоже жаль, но мы уже однажды освободили их, теперь пора о себе подумать. Говоря без шуток, плачевное состояние современного искусства Германии (не только театрального) обусловлено политикой денацификации после Второй мировой. И недавним наличием «коммунистической» ГДР, которой нельзя было подражать. Немцев заставили себя топтать. Заставляли и нас. «Евгением Онегиным» Чернякова, «Золотым петушком» Серебренникова. На «Руслане и Людмиле» терпение лопнуло.

Люди, ставшие у руля главного театра Русского государства, оказались не знакомы ни с московскими традициями, ни с русской историей. Москва – это не мертворожденный бюрократический Санкт-Петербург, где фигура чиновника священна. Если бы наши «начальнички» почитали историю, они знали бы, что русский народ – демократ. Об этом звонил вечевой колокол Великого Новгорода, о московской «улице» писал в «Народной монархии» Иван Солоневич. Москва всегда протестовала активно. И не в судах, а на площадях. Манежных или Театральных.

Русь – это настоящая, а не выдуманная Европа городов, назначающих и смещающих руководство. Рюрика пригласили, Рюриковичей не без крови отменили. Романовых призвали, позже не без крови «пренебрегли» ими. Учите матчасть, пришельцы, а то «понаехали тут». Россия – не теплая Индия, наша земля, по словам Победоносцева, ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек. Впрочем, это страх Петербурга. Оптимизм Москвы выражен интернет-девизом одного из пользователей форума «Друзья балета»: «Россия: сотни миль полей и по вечерам балет» (Алан Хакни).

Сегодня «театральная улица» Москвы сказала «вон» деятелям, определяющим политику Большого. Они обречены. Это Москва, деточка, как сказали бы в «этих наших интернетах», здесь можно и голову сложить.

Однако не стоит обольщаться: битва еще не окончена, и сколько их впереди?

Будет весело и страшно!

Евгений Маликов, «Литературная газета», 11.09.2011

//– Глинку мудрено сыскать – //

Первая премьера на исторической сцене Большого

Прошло уже несколько дней, как я посетил один из спектаклей премьерной серии, а меня не покидает чувство горького разочарования от увиденного. Это не просто неприятный осадок, а гораздо хуже: тошнотворное чувство брезгливости подкатывает всякий раз, как только я мысленно вновь обращаюсь к последней премьере Большого. Честно говоря, из рецензии в рецензию мне уже порядком надоело копаться в том мусоре, каким набита черепная коробка режиссера Чернякова и который он из спектакля в спектакль вываливает на академические сцены, заметим, за государственный счет. Постановщик настолько любит себя и роящиеся у него в голове мирки, ничтожные и непривлекательные, что готов играться в них до бесконечности – своего рода ментальный эксгибиционизм. Публике же отводится также перверсионная роль: чистой воды вуайеризм, только не добровольный, а по принуждению, когда вас постоянно заставляют подглядывать и смаковать то, что вам, в общем-то, безразлично и не интересно. А местами и просто противно.

Спектакль изобилует «всякой всячиной», высказывания постановщика, его оригинальничания многочисленны и, прямо скажем, чрезмерны. Каковы же аллюзии режиссера, задействованные для раскрытия смыслов оперы Глинки? Всего два маленьких примера: для показа на сцене «садов обольщения» (второе действие, у Наины) у Чернякова нет другой идеи кроме борделя, а привести в чувство околдованную Людмилу в финале оперы естественно может только доза, вкалываемая Финном.

 

Наина в постановке Чернякова содержит публичный дом, а салон спецуслуг вытеснил пушкинские сады Черномора

Дело не в том, что показывая на сцене главного музыкального театра страны бордель, можно задеть чьи-то эстетические и моральные чувства, хотя неуважение к части публики не делает чести театру. В конце концов, часть из нас посещает в реальности эти самые места, а уж сколько раз их нам показывали в кино, по телевидению и на прочих сценах – не счесть, тем более что и сам черняковский бордельчик весьма симпатичный (в определенном дизайнерском умении автору не откажешь, его картинки, сами по себе, в отрыве от содержания оперы, нередко бывают занимательны и даже приятны глазу).

Наинин акт действительно, пожалуй, самое эротичное место оперы, его музыка просто сочится чувственностью и негой. Однако Глинка своей музыкой говорит нам о весьма сомнительных с точки зрения общепринятой морали месте и ситуации поэтически и возвышенно, он сознательно уводит нас из борделя (чем, по сути, и являются сады Наины) в мир грез, фантазии и высокого эротизма. А нынешний интерпретатор, пытаясь, как ему, видимо, кажется, вскрыть исходные смыслы произведения, по сути, отменяет все усилия, все достижения композитора и с удовольствием вновь возвращает нас в эту низменную действительность. И музыка, говорящая другим, более высоким и одухотворенным языком, становится просто лишней на этом «празднике» черняковского самовыражения. Лишней поэтому оказывается и танцевальная сюита: в предложенных обстоятельствах режиссер просто не знает, что с ней делать, и там, где ранее, в прежних постановках, всегда блистали балетные артисты, творя искусство, устраивает дешевый капустник с чечеткой, жонглированием шариками и пр. Впрочем, о том, что капустники у Чернякова получаются лучше всего, мы хорошо помним еще по его ларинскому балу в «Онегине»-2006.

Спектакль длится 4,5 часа, и подобного рода «находок» в нем масса. Режиссер с маниакальной настойчивостью смакует множество маленьких, совершенно ненужных деталей, которые ему удалось вычитать в тексте либретто, а чаще домыслить самому, опираясь на свою буйную и, судя по всему, не слишком здоровую фантазию. Пересказывать их, а тем более анализировать нет ни желания, ни времени. Скажем лишь, что все они, как одна, противоречат музыкальному языку оперы и произносимому артистами тексту. В результате мы получаем не открытие первосмыслов, а извращение сути произведения. И это вызывает соответствующую реакцию публики: там, где надо бы сопереживать героям оперы и взгрустнуть вместе с ними, она хихикает и глумится над происходящим. Черняков даже не дискутирует и не полемизирует с первоисточником, не выстраивает пресловутый перпендикуляр к произведению, а попросту переиначивает его под свой весьма сомнительный вкус, создавая какую-то антиматерию, антиоперу, «анти-Руслана». По-своему эта концепция, быть может, обладает какой-то внутренней логикой, но бесконечно далека от оперы Глинки, в результате чего на сцене мы видим карикатуру и пародию на нее, словно в телепрограмме «Большая разница», к тому же карикатуру и пародию не очень-то умную. Получается, что зритель, по Чернякову, приходит в Большой театр не приобщиться к великому искусству, а за тем же, зачем он включает телевизор на кнопке канала «Камеди-ТВ» и иже с ними: поржать и постебаться.

Впрочем, публика охотно ведется на провокацию Чернякова, что лишний раз говорит о духовном неблагополучии нашего времени – такое с позволения сказать искусство действительно оказывается востребованным. Плохо или хорошо исполнена ария, дуэт, ансамбль или играет оркестр – все это вызывает совершенно анемичную реакцию зрителей в виде вежливых аплодисментов – не более. Зато бури оваций раздаются в сцене обольщения Людмилы теперь уже в «садах Черномора» (понятно, что, по Чернякову, никаких садов нет – мы видим больнично-курортный стационар с неоновой подсветкой и подобием зимнего садика в стеклянном пенале), когда полуголый татуированный «качок» отплясывает лезгинку или голые статистки (мои «поздравления» Большому – наконец-то!) бегают вокруг двойника Руслана. Зритель с удовольствием реагирует на то, к чему приучен нашим бессовестным коммерческим телевидением. Какая уж тут опера!

Тем не менее, произведение Глинки, над которым вдоволь постебался модный постмодернист, является оперой, и о музыкальной части говорить необходимо. Впрочем, опера – жанр синтетический и одно без другого в нем (при сценическом, а не концертном воплощении) немыслимо. Поэтому сомнительный режиссерский эксперимент прямо отражается на качестве музицирования, которое могло бы быть значительно выше, так как задействованные в постановке силы сами по себе весьма неплохи и перспективны. Но когда смыслы произведения извращены, эмоции фальшивы, а музыка по большому счету вообще не нужна, странно было бы ожидать от исполнения высококлассного уровня…

Что же в сухом остатке? Большой театр, этот храм искусства, призванный делиться с приходящими в него высокими образцами творений великих мастеров, вновь открыт для москвичей и гостей нашего города. Но что это за искусство – вот в чем главный вопрос. Пока руководство театра продолжает придерживаться взятой несколько лет назад стратегии на превалирование скандально-эпатажной режиссуры, которая губит и музыкальное качество спектаклей, и саму идею оперного театра как таковую. Но, может быть, еще не все потеряно? По крайней мере, известно: с режиссером Черняковым ни у Большого, ни у прочих российских театров пока долгосрочных планов не связано. Дай-то

Бог!

Александр Матусевич, OperaNews.ru, 13 ноября 2011

//– Большой перелом – //

В Большом театре показали «Руслана и Людмилу» Глинки

Широко разрекламированная премьера «Руслана и Людмилы» Глинки в постановке Дмитрия Чернякова должна была стать кульминацией торжеств по случаю открытия после реконструкции исторической сцены Большого театра. Но спектакль обернулся скандалом.

Первое представление «Руслана и Людмилы» завершилось криками из зала «позор!» и «браво!». Кто-то свистел, кто-то отпускал ядовитые комментарии, кто-то обсуждал, состоится ли вообще следующий спектакль. Во время действия единственная исполнительница роли волшебницы Наины Елена Заремба упала на сцене от неудачного жеста партнера и сломала руку, доигрывая спектакль с анестезией. Дублерши у нее не оказалось. Елена Образцова, репетировавшая роль Наины, за несколько дней до премьеры прервала работу из-за творческих расхождений с режиссером. Теперь Елена Заремба будет героически вести партию в гипсе.

 

«Бордельная сцена» от Мити Чернякова

Заметим, что сам Черняков, предваряя премьеру, предупреждал: сказочности (подразумевается «консервативности») в спектакле будет не много, а скандала он не боится. Детей рекомендовали в Большой театр не брать. Стало ясно, что новый и баснословно дорогой «Руслан», от которого ожидали, в том числе, и демонстрации новейших технических ресурсов театра, представит не сказочную феерию, а радикальную трансформацию хрестоматийного сюжета. Однако результатом этой постановки стали не споры о диалектике авторской свободы и традиции, а крайние эмоции от провокационного внешнего ряда, воспринятого публикой, как издевка: это и стриптиз обливающегося пивом пьяного Фарлафа на столе (кстати, на втором спектакле танец подкорректировали – Фарлаф больше не срывает с себя одежду, а расстегивает пуговицы), это и битва Руслана в подвале с тряпкой, на которую проецируется лицо говорящего покойника (Голова). Особенно бурно обсуждаются бордель, в который модернизировался замок Наины, и салон спецуслуг, вытеснивший пушкинские сады Черномора, где, собственно, и развернулись без всякого намека на театральную иллюзию откровенные сцены, вызвавшие негодование зала: ублажение Людмилы тайским массажем, на кульминации которого появляется накачанный «самец» с обнаженным татуированным торсом, эротические игрища ряженых молодцев с голыми статистками. В финале Людмилу, одуревшую от пережитого, из бессознательного состояния выводит волшебник Финн внутривенной инъекцией, и подозрительные конвульсии Людмилы спровоцировали очередную реакцию зала – «что, передозировка?!». Не удивительно, что на этом фоне заключительный хвалебный хор «Слава великим богам! Слава отчизне святой!» прозвучал как суррогат, как китч.

Вопрос: к чему все это? Странно было бы предположить, что Черняков ставил перед собой цель интерпретировать «Руслана и Людмилу» с позиции примитивного антикульта. Возможно, он хотел двигаться по пути квазимистерии, где главные герои – Руслан и Людмила XXI века проходят по инициативе Наины и Финна испытания-искушения: борделем, страшилкой-войной, комфортом, эскорт-услугами и т. п., чтобы осознать, существует ли еще понятие любви? Этот слой в спектакле кое-как считывается. Но управлять им Черняков не смог – не смог выстроить действие на сцене, заменив его простейшим рядом провокативных иллюстраций. Причем, развертывающихся, как обычно, вне пространства музыки, а точнее – в плоскости навязчивых фобий современного невротика, терроризированного социумом…

Из рецензии Ирины Муравьевой,

«Российская газета», 7.11. 2011

//– Руслан и Людмила как тест на нравственность и вкус – //

Режиссер-постановщик оперы «Руслан и Людмила», ставшей первой премьерой реконструированного Большого театра, Д. Черняков от скромности явно не умрет: по его словам, этот спектакль – первое полноценное сценическое воплощение оперы М. Глинки.