Текст книги "Демон ростом в два сантиметра"

Автор книги: Айзек Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Выйдя из душа и нацепив свою одежду цветов колледжа, она подошла ко мне и была свежа, как росистая лужайка.

Я сразу перешел к сути дела:

– Молодой Артаксеркс считает вас астрономической иллюминацией своей жизни.

Мне показалось, что у неё как-то смягчился взгляд.

– Бедняга Артаксеркс. Он так нуждается в помощи.

– Хорошая женщина могла бы ему её предоставить, – указал я.

– Я знаю, – согласилась она, – и я хорошая – то есть мне так говорили, – она очаровательно покраснела. – Но что я могу сделать? Я же не могу идти против биологии. Билл Мордуган его все время невероятно унижает. Он ему строит рожи на людях, толкает к стенке, выбивает из рук эти глупые книжки, и все это под злобный хохот зрителей. Вы же знаете, как это бывает, когда действует воздух пробуждающейся весны.

– О да, – сказал я с чувством, вспоминая счастливые дни, когда много, много раз приходилось мне держать пальто тех, кто сражался. – Весенние битвы!

Филомела вздохнула:

– Я долго, долго надеялась, что Артаксеркс восстанет против Билла Мордугана – может быть, ему помогла бы скамеечка под ноги, потому что Мордуган ростом в шесть футов шесть дюймов, но Артаксеркс почему-то не хочет. Вся эта учеба, – её передернуло, – ослабляет моральный дух.

– Несомненно. Но если бы вы помогли ему вылезти из этого болота...

– Сэр, я знаю, что он в глубине души добрый и глубокомысленный юноша, и если бы я могла, я бы помогла ему. Но генетика моего тела доминирует, а она тянет меня на сторону Билла. Билл – красивый, мускулистый и победительный, а против этих качеств не может устоять сердце капитана болельщиц.

– А если бы Артаксеркс унизил Мордугана?

– Капитан болельщиц, – сказала она, гордо выпрямляясь и демонстрируя удивительно плавные округлости своего фронтального вида, – следует велению своего сердца, а оно неизбежно покинет униженного и перейдет на сторону унижателя.

И я понимал, что эти простые слова честная девушка произнесла от всей души.

Моя цель была проста. Если Артаксеркс не посмотрит на мизерную разницу в тринадцать дюймов и сто десять фунтов и посадит Билла Мордугана в лужу (в буквальном смысле), Филомела достанется Артаксерксу и обратит его в настоящего мужчину, который твердо идет по жизни к почтенной старости с кружкой пива и футболом по телевизору. Ясно, что это была работа для Азазела.

Не помню, рассказывал ли я вам об Азазеле. Это существо ростом два сантиметра из какого-то другого времени и места, которое я могу вызвать тайными заклинаниями, известными мне одному.

Азазел обладает возможностями, намного превосходящими наши, но ему недостает умения жить в обществе, потому что он неимоверно эгоистичен и свои мелкие делишки считает выше моих важных проблем.

В этот раз он явился, лежа на боку, с закрытыми глазами, нежно поглаживая пустой воздух перед собой плавными движениями кисточки хвоста.

– О Могучий! – позвал я его, потому что он всегда настаивал именно на таком обращении.

Он открыл глаза и издал режущий свист на пределе слышимости. Очень неприятно.

– Где Астарот? – вопил он. – Где моя прекрасная Астарот? Она же только что была в моих объятиях. Тут он заметил меня и произнес, скрипя зубками:

– Так это ты! Да понимаешь ли ты, что позвал меня как раз тогда, когда Астарот... Ведь теперь ни здесь, ни там не будет такой минуты!

– Нигде в мире, – согласился я. – Но подумай, ведь когда ты мне немножко поможешь, ты сможешь вернуться в свой собственный континуум через полминуты после того, как ты его оставил, Астарот к тому времени забеспокоится от того, что тебя нет, но ещё не рассердится. А твое появление наполнит её радостью, и все, что было, может повториться ещё раз.

Азазел секунду подумал, и затем сказал тем тоном, который следовало трактовать как благодарность:

– У тебя умишко маленький, примитивный червь, но изобретательный и изворотливый и может иногда пригодиться даже нам, обладающим мощным разумом, но от природы простым и прямодушным. Какая помощь тебе нужна?

Я объяснил существо дела относительно Артаксеркса, Азазел подумал и сказал:

– Я мог бы увеличить мощь его мускулов. Я покачал головой:

– Дело не только в силе. Гораздо важнее искусство и храбрость, а их ему здорово не хватает. Азазел возмущенно фыркнул:

– Так мне что, ишачить над его моральными качествами, пока у меня хвост не отсохнет?

– А ты можешь предложить другое?

– Конечно, могу. Зря я, что ли, настолько превосхожу тебя? Если твой друг-слабак не может непосредственно поразить врага, почему бы не попробовать эффективное уклонение?

– Ты имеешь в виду – быстро удрать? – Я покачал головой. – Я не думаю, что это произведет хорошее впечатление.

– Я не говорил о бегстве. Я говорил об эффективном уклонении. Для этого придется только сильно сократить время реакции, что делается достаточно просто путем резкой концентрации сил. А чтобы он не тратил силы зря, это сокращение будет вызываться выбросом адреналина. Это будет оперативно – другими словами, будет включаться только в состоянии страха, ярости или другого сильного чувства. Мне только надо его увидеть, и я это сделаю.

– Это просто, – сказал я.

Через четверть часа я был уже в комнате Артаксеркса и дал Азазелу возможность понаблюдать за ним из моего нагрудного кармана. Азазел поработал с его вегетативной нервной системой с близкого расстояния, а потом вернулся к своей Астарот и к тому сомнительному занятию (каково бы оно ни было), которому собирался предаться.

В качестве следующего шага я, тщательно подделываясь под студента, мелом и печатными буквами, написал письмо и подсунул его под дверь Билла Мордугана. Долго ждать не пришлось. Билл повесил на доске объявлений вызов, в котором Артаксерксу предлагалось встретиться с ним в баре "Похмелье чревоугодника", и Артаксеркс знал, что отказаться будет ещё хуже.

Мы с Филомелой тоже пришли и держались с краю толпы студентов, оживленно предвкушавших зрелище. Артаксеркс, стуча зубами, время от времени заглядывал в принесенную с собой толстую книгу с названием "Справочник по физике и химии". Даже в эту решающую минуту он был не в силах оторваться от пагубного пристрастия.

Билл Мордуган, во весь рост, в тщательно порванной футболке, под которой перекатывались наводящие ужас мускулы, сказал:

– Шнелль, мне довелось узнать, что ты распространяешь обо мне гнусную ложь. Я играю честно, и потому перед тем, как сровнять тебя с асфальтом, я тебе дам шанс оправдаться. Ты говорил кому-нибудь, что видел, как я читал книгу?

– Я однажды видел тебя с комиксами, – сказал Артаксеркс, – но ты их держал вверх ногами, и я не думал поэтому, что ты её читал, и никому такого не говорил.

– Ты говорил кому-нибудь, что я боюсь девчонок и что у меня насчет них больше разговоров, чем дела?

– Я слышал, как однажды это говорили какие-то девушки, но никогда никому не повторял, Билл. Мордуган сделал паузу. Худшее было впереди.

– Окей, Шнелль. Ты когда-нибудь говорил, что я – кабинетный зубрила?

– Нет, сэр! Что я на самом деле говорил, так это то, что вы абсолютно необразованный.

– Итак, ты все отрицаешь?

– Решительно.

– И признаешь, что это все вранье?

– Во всеуслышание.

– И что ты – мерзкий лгун, трусливый врун?

– Безнадежный.

– Тогда, – произнес сквозь стиснутые зубы Мордуган, – я тебя не убью. Я только сломаю тебе парочку-другую твоих куриных ребрышек.

– Весенние битвы! – радостно вопили студенты, окружая кольцом двух бойцов.

– Будет честная драка! – объявил Билл, при всей своей жестокости, не отступающий от кодекса чести колледжа, – Никто не должен помогать мне, и никто не должен помогать ему, Деремся один на один!

– Что может быть честнее? – отозвался громкий хор публики.

– Сними очки, Шнелль, – сказал Мордуган.

– Нет! – храбро ответил Артаксеркс, а в это время кто-то из зрителей сорвал у него очки с носа. – Эй, – вскрикнул Артаксеркс, – ты помогаешь Биллу!

– Ничего подобного. Я помогаю тебе, – ответил студент, держащий в руках очки.

– Но я же не могу разглядеть Мордугана, – сказал Артаксеркс.

– Не волнуйся, – ответил Билл, – ты меня отчетливо почувствуешь.

И не тратя больше слов, залепил молотоподобный кулак Артаксерксу в челюсть.

Кулак просвистел в воздухе, и Билл провернулся на пол-оборота, в то время как Артаксеркс чуть отшатнулся назад, и кулак прошел на четверть дюйма в стороне.

Мордуган выглядел озадаченно. Артаксеркс выглядел ошеломленно.

– Ладно, – сказал Билл. – Теперь получай.

Он рванулся вперед, и его руки заходили, как шатуны паровой машины. Артаксеркс танцевал на месте из стороны в сторону с крайне недоумевающим лицом, и я уже боялся, что он может простудиться от ветра, поднятого руками Мордугана.

Билл явно устал. Мощная грудная клетка вздымалась и опадала, как кузнечные меха.

– Ты что ж это делаешь? – спросил он с обиженным недоумением.

Но тут Артаксеркс осознал, что он почему-то неуязвим. И он сделал шаг вперед, поднял руку с книгой и влепил Мордугану звучную пощечину, сказав:

– Получай, зубрила!

Все как один зрители резко выдохнули, а Билл Мордуган как с цепи сорвался. Была видна только мощная машущая, бьющая, вертящаяся машина, а где-то в середине этого вихря – неуязвимая танцующая цель. Но прошло несколько бесконечных минут, и в кругу стоял Мордуган, шатаясь от усталости и ловя ртом воздух, а по его лицу текли ручьи пота. Перед ним стоял Артаксеркс, свежий и невредимый. Он далее книгу не бросил.

И этой книгой он сильно двинул Билла в солнечное сплетение, а когда Билл сложился пополам, обрушил ту же книгу ему на голову ещё сильнее. Книга сильно пострадала, но зато Билл впал в счастливое беспамятство. Артаксеркс близоруко огляделся и сказал:

– Тот мерзавец, что взял мои очки, пусть немедленно их вернет.

– Так точно, мистер Шнелль, сэр! – отозвался студент, который взял очки. У него на лице застыла улыбка, как на рекламе зубной пасты. – Вот они, сэр! Я их просто протер, сэр!

– Отлично. А теперь брызни отсюда. И ко всем прочим зубрилам тоже относится. Брысь!

Они выходили не по одному и не по порядку, а довольно сильно толпясь и мешая друг другу, хотя были едины в желании – оказаться где-нибудь в другом месте. Остались только Филомела и я.

Взгляд Артаксеркса упал на взволнованно дышащую девушку. Подняв бровь, он слегка махнул ей мизинцем. Она скромно подошла к нему, он повернулся на каблуках и вышел, а она так же скромно пошла вслед за ним.

Все кончилось хорошо. Артаксеркс поверил в себя и для самоуважения больше не нуждался в книгах. Все свое время он проводил на ринге и стал чемпионом колледжа. Молодые студентки его боготворили, но он в конце концов женился на Филомеле.

Его успехи в боксе создали ему в колледже такую репутацию, что он мог выбрать себе должность заместителя директора в большой компании. Его острый ум всегда чуял, где можно добыть денежки, и потому он сумел добыть от Пентагона концессию на производство сидений для туалета и ещё добавил к ней стоимость шайб, которые покупал в скобяных лавках и продавал правительству.

Оказалось даже, что учеба в ранние зубрильские дни пошла ему на пользу. Математика помогает подсчитывать прибыли, политическая экономия учит вычитать из налогов суммы, не учтенные налоговой инспекцией, а антропология весьма полезна для контактов с представителями исполнительной власти.

Я глядел на Джорджа с недоверием:

– Получается, что в этом случае ваше с Азазелом вмешательство пошло на пользу какому-то бедняге?

– Разумеется, – ответил Джордж.

– Но это значит, что у вас есть неимоверно богатый знакомый, обязанный вам всем, что у него есть?

– Очень точное описание ситуации, старина.

– Но ведь вы тогда, по всей видимости, могли бы хорошо у него перехватить.

И тут Джордж насупил брови.

– Вы в самом деле так думаете? Вы думаете, что на свете существует такая вещь, как благодарность? Вы думаете, что есть такие индивидуумы, которые, узнав, что их сверхъестественные способности к уклонению исходят от тяжких трудов старого друга, прольют на него дождь благодеяний в награду?

– Значит, Артаксеркс этого не сделал?

– Вы правы. Когда я однажды к нему подошел с просьбой инвестировать десять тысяч долларов в одно мое предприятие, которое должно было дать стократную прибыль – паршивых десять тысяч долларов я попросил у него, который их зарабатывает каждый раз, когда продает армии десяток дешевых болтов и гаек, – так он велел лакею меня вышвырнуть.

– Но почему, Джордж? Вы не узнали почему?

– Случайно узнал, Видите ли, старина, он предпринимает действия по уклонению при повышенном выделении адреналина, как только возникает сильное чувство, такое, как страх или ярость. Так говорил Азазел.

– Ну так что?

– И потому, когда Филомела под влиянием рассмотрения семейных финансов чувствует неотвратимый наплыв либидо, она приближается к Артаксерксу, у которого, в свою очередь, под влиянием ответной страсти выделяется адреналин. И когда она подходит к нему и тянется его обнять со всем девичьим энтузиазмом и самозабвением...

– Так что же?

– Он уклоняется.

– А!

– Ей удается его коснуться не больше, чем Биллу Мордугану. Чем дольше это длится, тем сильнее его жажда, тем больше адреналина он выделяет при одном виде её – и тем успешнее он от неё уклоняется. Конечно, она, в слезах отчаяния, все же может найти какое-то утешение вне дома, но стоит ему попробовать пуститься в приключения за тесными рамками семейной жизни, как ничего не выходит. Он уклоняется от любой молодой женщины, которая пытается к нему приблизиться – пусть даже с чисто деловыми целями. Артаксеркс живет в положении Тантала – желанное вечно доступно, но никогда не дается в руки.

Голос Джорджа поднялся до патетического возмущения:

– И из-за такого мелкого неудобства он вышвырнул меня из дому!

– Но вы могли бы, – сказал я, – с помощью Азазела снять прокля... то есть этот дар, которым вы пожелали его наградить.

– У Азазела сильное предубеждение против повторной работы с одним и тем же объектом – не знаю, почему. И к тому же зачем буду я оказывать дополнительные услуги человеку, который так неблагодарен за уже оказанные? Вот возьмем вас, для контраста! Допустим, вы, хотя и известны своей прижимистостью, иногда одалживаете мне пятерку – так я могу вас заверить, что я все такие вещи записываю на клочках бумаги, которые повсюду лежат у меня дома, и все же – я вам хоть когда-нибудь оказал услугу? Нет ведь? Так если вы мне помогаете без всякой услуги взамен, почему бы ему, получившему от меня любезность, мне не помочь?

Я это обдумал. Потом сказал:

– Слушайте, Джордж. Давайте я и дальше буду обходиться без услуг. У меня все в жизни хорошо. И для того чтобы подчеркнуть, что я не нуждаюсь ни в каких услугах, не одолжить ли мне вам десятку?

– Ладно, – сказал Джордж. – Если вы настаиваете.

Айзек АЗИМОВ

ГАЛАТЕЯ

Galatea, 1987

OCR & SpellCheck: Svan

По каким-то непонятным никому, а особенно мне, причинам, я иногда делюсь с Джорджем своими самыми сокровенными чувствами. Поскольку Джордж обладает огромным и всеохватывающим даром сочувствия, полностью расходуемым на него самого, такое занятие бесполезно, но я все равно иногда это делаю.

Может быть, в этот момент мое чувство жалости к самому себе настолько меня переполняет, что ему нужен выход.

Мы тогда сидели после приличного обеда в ожидании клубничного пирога на Фазаньей аллее, и я сказал:

– Джордж, я так устал, я просто болен от того, насколько эти критики не понимают и не пытаются понять, что я делаю. Мне неинтересно, что делали бы они на моем месте. Ясно, что писать они не умеют, а то не тратили бы времени на критику. А если они хоть как-нибудь умеют писать, то цель всех их критических потуг – хоть как-то уязвить того, кто выше их. И вообще...

Но тут принесли клубничный пирог, и Джордж не преминул воспользоваться возможностью перехватить нить разговора, что он сделал бы в любом случае, даже если бы (страшно подумать!) пирог не принесли.

– Друг мой, – сказал Джордж, – пора бы вам научиться спокойно воспринимать превратности жизни. Говорите себе (и это будет правдой), что ваши ничтожные писания ничтожно мало влияют на мир, и уж тем более не имеет никаких последствий то, что скажут о них критики (если скажут вообще). Такие мысли доставляют большое облегчение и предотвращают развитие язвы желудка. И уж тем более вы могли бы воздержаться от подобных речей в моем присутствии, ибо могли бы понять, что моя работа гораздо весомее вашей, а удары критики гораздо разрушительнее.

– Вы хотите сказать, что вы тоже пишете? – сардонически спросил я, вгрызаясь в пирог.

– Отнюдь, – возразил Джордж, вгрызаясь в свой. – Моя работа гораздо важнее. Я – благодетель человечества, непризнанный, недооцененный благодетель человечества.

Готов был поклясться, что у него увлажнились глаза.

– Я не понимаю, – мягко сказал я, – как чье-нибудь мнение о вас может оказаться настолько низким, что его можно назвать недооценкой.

– Игнорируя эту издевку, поскольку от вас ничего другого не жду, я все же расскажу вам, что я думаю об этой красавице, Бузинушке Маггс.

– Бузинушке? – переспросил я с оттенком недоверия.

Бузинушка – это было её имя (так говорил Джордж). Не знаю, почему родители так её назвали – может быть, она напоминала им некоторые нежные моменты их предшествующих отношений, а может быть, как полагала сама Бузинушка, они поддали малость бузинной настойки, когда были заняты процессом, давшим ей жизнь. А иначе у неё был шанс и не появиться на свет.

В любом случае её отец, который был моим старым другом, попросил меня быть её крестным, и я не мог ему отказать. Естественно, что я относился к таким вещам серьезно и вполне ощущал возложенную на меня ответственность. В дальнейшем я всегда старался держаться как можно ближе к своим крестницам, особенно если они вырастали такими красивыми, как Бузинушка.

Когда ей исполнилось двадцать, умер её отец, и она унаследовала приличную сумму, что, естественно, усилило её привлекательность и красоту в глазах света. Я, как вы знаете, стою выше всей этой суеты вокруг такого мусора, как деньги, но я счел своим долгом защитить её от охотников за приданым. Поэтому я взял себе за правило проводить с ней как можно больше времени и часто у неё обедал. В конце концов, она души не чаяла в своем дядюшке Джордже, и я никак не могу поставить это ей в минус.

Как оказалось, Бузинушка не слишком нуждалась в золотом яичке из семейного гнездышка, поскольку она стала скульптором и добилась признания. Художественная ценность её работ не могла быть поставлена под сомнение хотя бы из-за их рыночной цены.

Я лично не вполне понимал её творчество, поскольку мой художественный вкус весьма утончен, и я не мог слишком высоко оценивать работы, создаваемые для тех денежных мешков, которые могли себе позволить их покупать.

Помню я как-то спросил её, что представляет собой одна из её скульптур.

– Вот, видишь, – сказала она, – на табличке написано: "Журавль в полете".

Изучив этот предмет, который был сделан из чистейшей бронзы, я спросил:

– Да, табличку я вижу. А где журавль?

– Да вот же он! – она ткнула в маленький заостренный конус, поднимавшийся из бесформенного бронзового основания.

Я внимательно рассмотрел конус и спросил:

– Это журавль?

– А что же еще, старая ты развалина! – она любила такие ласкательные прозвища. – Это острие длинного журавлиного клюва.

– Бузинушка, этого достаточно?

– Абсолютно! – твердо сказала Бузинушка. – Ведь не журавля представляет эта работа, а вызывает в уме зрителя абстрактное понятие журавлиности.

– А, – сказал я, несколько сбитый с толку. – Теперь, когда ты объяснила, действительно вызывает. Но ведь написано, что журавль в полете. Откуда это следует?

– Ах ты дуролом недоделанный! – воскликнула она. – Ты вот эту аморфную конструкцию бронзы видишь?

– Вижу, – ответил я. – Она просто бросается в глаза.

– Так не станешь же ты отрицать, что воздух, как и любой газ, если на то пошло, является аморфной массой. Так вот, эта аморфная бронза есть кристально ясное отражение атмосферы как абстрактного понятия. А вот здесь, на передней поверхности бронзы – тонкая и абсолютно горизонтальная линия.

– Вижу. Когда ты говоришь, все так ясно.

– Это абстрактное понятие полета через атмосферу.

– Замечательно, – восхитился я. – Просто глаза открылись от твоего объяснения. И сколько ты за это получишь?

– А, – она махнула рукой, как будто не желая говорить о таких пустяках. – Может быть, тысяч десять долларов. Это же такая простая и очевидная работа, что мне неловко запрашивать больше. Это так, между прочим. Не то что вот это.

Она показала на барельеф на стене, составленный из джутовых мешков и кусков картона, размещенных вокруг старой взбивалки для яиц, вымазанной чем-то напоминающим засохший желток.

Я взглянул с уважением:

– Это, разумеется, бесценно!

– Я так полагаю, – ответила она. – Это тебе не новая взбивалка – на ней вековая патина. Я эту взбивалку на свалке нашла.

Потом, не могу до сих пор взять в толк почему, у неё задрожала нижняя губа, и она всхлипнула:

– О дядя Джордж!

Я сразу встревожился и, схватив её красивую, сильную руку скульптора, с чувством пожал.

– В чем дело, дитя мое?

– Джордж, если бы ты знал, как мне надоело лепить эти простенькие абстракции только потому, что публике они нравятся, – Она прижала костяшки пальцев ко лбу и трагическим голосом сказала: – Как бы я хотела делать то, что мне на самом деле хочется, чего требует мое сердце художника.

– А что именно, Бузинушка?

– Я хочу экспериментировать. Я хочу искать новые направления. Я хочу пробовать неиспробованное, изведать неизведанное, исполнить неисполнимое.

– Так кто же мешает тебе, дитя мое? Ты достаточно богата, чтобы это себе позволить.

И тут она улыбнулась, и её лицо засияло красотой.

– Спасибо на добром слове, дядя Джордж. На самом деле я себе действительно это позволяю – время от времени. У меня есть потайная комната, в которой я храню то, что может понять только вкус настоящего художника. "Тот вкус, что привычен к черной икре", – закончила она цитатой.

– Мне можно на них посмотреть?

– Конечно, дорогой мой дядя. После того как ты меня так морально поддержал, разве я могу тебе отказать?

Она подняла тяжелую гардину, за которой была еле заметная потайная дверь, почти сливавшаяся со стеной. Девушка нажала кнопку, и дверь сама собой открылась. Мы вошли, дверь за нами закрылась, и вся комната осветилась ярчайшим светом.

Почти сразу я заметил скульптуру журавля, выполненную из какого-то благородного камня. Каждое перышко было на месте, в глазах светилась жизнь, клюв приоткрыт и крылья полуприподняты. Казалось, он сейчас взовьется в воздух.

– О Боже мой, Бузинушка! – вскрикнул я. – Никогда ничего подобного не видел!

– Тебе нравится? Я это называю "фотографическое искусство", и мне оно кажется красивым. Конечно, это чистый эксперимент, и критики вместе с публикой уржались бы и уфыркались, но не поняли бы, что я делаю. Они уважают только простые абстракции, чисто поверхностные и сразу понятные каждому, не то что это, для тех утонченных натур, кто может смотреть на произведение искусства и чувствовать, как его душу медленно озаряет понимание.

После этого разговора мне была предоставлена привилегия время от времени заходить в секретную комнату и созерцать те экзотические формы, что выходили из-под её сильных пальцев и талантливой стеки. Я глубоко восхищался женской головкой, которая выглядела точь-в-точь как сама Бузинушка.

– Я назвала её "Зеркало". Она отражает мою душу, ты с этим согласен?

Я с энтузиазмом соглашался.

Думаю, что благодаря этому она наконец доверила мне свой самый важный секрет.

Как-то я ей сказал:

– Бузинушка, у тебя есть... – я замешкался в поисках эвфемизма, приятель?

– Приятели? Ха! – сказала она. – Они тут стадами ходят, эти кандидаты в приятели, но на них даже смотреть не хочется. Я же художник! И у меня в сердце, в уме и в душе есть идеальный образ настоящей мужской красоты, которая никогда не может повториться во плоти и крови и завоевать меня. Этому образу, и только ему, отдано мое сердце.

– Отдано твое сердце, дитя мое? – мягко повторил я. – Значит, ты его встретила?

– Встретила... Пойдем, дядя Джордж, я тебе его покажу. Ты узнаешь мою самую большую тайну.

Мы вернулись в комнату фотографического искусства, и за ещё одной тяжелой гардиной открылся альков, которого я раньше не видел. Там стояла статуя обнаженного мужчины ростом шесть футов, и она была совершенна в каждом миллиметре.

Бузинушка нажала кнопку, и статуя медленно завращалась на своем пьедестале, поражая своей гладкой симметрией и совершенными пропорциями.

– Мой шедевр, – сказала Бузинушка.

Я лично не слишком большой поклонник мужской красоты, но на лице Бузинушки было написано такое самозабвенное восхищение, что я понял, как переполняют её обожание и любовь.

– Ты влюблена в этого... изображаемого, – сказал я, стараясь избегать упоминания о статуе как неодушевленном предмете и местоимения "она".

– О да! – прошептала она. – Для него я готова умереть. Пока есть он, все другие для меня противны и бесформенны. Прикосновение любого из них для меня мерзко. Только его хочу. Только его.

– Бедное мое дитя, – сказал я. – Изваяние – не живое.

– Я знаю, – ответила она сокрушенно. – Что же мне делать? Боже мой, что же мне делать?

– Как это все грустно! – проговорил я вполголоса. – Это похоже на историю Пигмалиона.

– Кого? – спросила Бузинушка, будучи, как истинный художник, далека от событий внешнего мира.

– Пигмалиона. Это из древней истории. Пигмалион был скульптором, таким, как ты, только мужского пола. И он так же, как и ты, изваял красивую статую, только по свойственным мужчинам предрассудкам он изваял женщину и назвал её Галатея. Статуя была столь прекрасна, что Пигмалион её полюбил. Видишь, все как у тебя, только ты – живая Галатея, а статуя – изваянный Пиг...

– Нет! – резко возразила Бузинушка, – не жди, что я его буду называть Пигмалионом. Грубое, простецкое имя, а мне нужно поэтическое. Я его называю, – голос её пресекся, она глотнула и продолжила: – Хэнк. Что-то такое мягкое есть в имени "Хэнк", что-то такое музыкальное, чему отзывается сама моя душа. А что там дальше было с Пигмалионом и Галатеей?

– Обуреваемый любовью, – начал я, – Пигмалион взмолился Афродите...

– Кому-кому?

– Афродите, греческой богине любви. Он взмолился ей, и она, из хорошего к нему отношения, оживила статую. Галатея стала живой женщиной, вышла замуж за Пигмалиона, и они жили долго и счастливо.

– Гм, – промычала Бузинушка, – Афродиты этой, наверное, на самом деле нет?

– В действительности, конечно, нет. Хотя с другой стороны... – я не стал продолжать. Не было уверенности, что Бузинушка правильно поймет упоминание о моем двухсантиметровом демоне Азазеле.

– Плохо, – сказала она. – Вот если бы кто-нибудь мог оживить для меня моего Хэнка, превратить этот холодный, твердый мрамор в теплую мягкую плоть, я бы для него... О дядя Джордж, ты только представь себе, каково было бы заключить в объятия Хэнка и почувствовать под ладонями мягкость, мягкость... – она чуть не мурлыкала на этом слове от воображаемого чувственного наслаждения.

– Дорогая Бузинушка, – сказал я, – мне бы не хотелось воображать, что это делаю я сам, но я понимаю – ты нашла бы это восхитительным. Однако ты говорила, что, если бы кто-нибудь превратил мертвый твердый мрамор в живую мягкую плоть, ты бы что-то там для него сделала. Ты имела в виду что-нибудь конкретное?

– Конечно! Такому человеку я бы дала миллион долларов.

Я сделал паузу, как и любой бы на моем месте – из чистого уважения к сумме – а потом спросил:

– Бузинушка, а у тебя есть миллион долларов?

– У меня два миллиона кругленьких баксов, дядя Джордж, – сказала она в своей простодушной и непосредственной манере, – и я буду рада отдать в этом случае половину. Хэнк этого стоит, тем более что я всегда могу наляпать ещё несколько абстракций для публики.

– Это ты можешь, – согласился я. – Ладно, девочка, выше голову, и мы посмотрим, чем может тебе помочь дядя Джордж.

Это был явный случай для Азазела, так что я вызвал моего маленького друга, который выглядит как карманное издание дьявола ростом в два сантиметра, но с остриями рожек и закрученным остроконечным хвостом. Он был, как всегда, не в настроении и стал тратить мое время на подробный и утомительный рассказ, почему именно он не в настроении. Похоже было, что он занимался каким-то искусством – тем, что в его смешном мирке считается искусством,, но хотя он описывал это очень подробно, я так ничего и не понял, кроме одного – что это было охаяно критиками. Критики одинаковы во всей вселенной – злобные и бесполезные все как один.

Хотя, как я думаю, вы должны радоваться, что земные критики обладают хотя бы минимальными следами порядочности. Если верить Азазелу, то высказывания критиков о нем далеко выходят за пределы того, что они позволяют себе говорить о вас. На самый мягкий из примененных к нему эпитетов можно было отвечать только хлыстом. Я это вспомнил потому, что его жалобы на критиков очень напоминают ваши.

Я долго, хотя и с трудом, выслушивал его причитания, пока не улучил момент ввернуть свою просьбу об оживлении статуи. От его визга у меня чуть уши не лопнули.

– Превратить кремниевый материал в углерод-водную форму жизни? А может быть, ещё попросишь сотворить тебе планету из экскрементов? Как это превратить камень в плоть?

– Уверен, что ты можешь .измыслить способ, о Могучий, – сказал я. Ведь если ты сделаешь столь невозможное и доложишь в своем мире, не окажутся ли критики кучкой глупых ослов?

– Они хуже, чем кучка глупых ослов, – буркнул Азазел. – Так о них думать – это значит безмерно их возвысить и незаслуженно оскорбить ослов. Я думаю, что они просто балдарговуины несчастные.

– Именно так они и будут выглядеть. И все, что для этого нужно превратить холодное в теплое, а твердое в мягкое. Особенно в мягкое. Та молодая женщина, которую я имею в виду, особенно хотела бы, обняв статую, ощутить под своими руками мягкую эластичность тела. Это вряд ли будет трудно. Статуя – совершенное изображение человеческого существа, и тебе её только надо наполнить мышцами, кровеносными сосудами, органами и нервами, обтянуть кожей – и готово.

– Вот всем этим заполнить, – проще простого, да?

– Вспомни, что ты выставишь критиков балдарговуинами.

– Хм, это стоит принять во внимание. Ты знаешь, как воняют балдарговуины?

– Нет, и не рассказывай, пожалуйста. А я могу послужить тебе моделью.

– Моделью, шмоделью, – пробормотал он, задумываясь (не знаю, где он берет такие странные выражения). – Ты знаешь, насколько сложен мозг, даже такой рудиментарный, как у людей?

– Ну, – ответил я, – над этим можешь особенно долго не стараться. Бузинушка – девушка простая, и то, что ей нужно от статуи, не требует особого участия мозга – как я думаю.