Текст книги "Демон ростом в два сантиметра"

Автор книги: Айзек Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– О сэр, – сказала юная дама, – как это было храбро с вашей стороны и как находчиво. Если бы не вы, не избежать бы мне синяков и царапин.

– Это был бы стыд и позор, – галантно ответил я, – потому что такое тело, как ваше, создано не для царапин. И не для синяков. Кстати, вы упомянули турецкую баню. Давайте поищем её вместе. У меня в квартире есть нечто в этом роде – американская, правда, и ванна, но это, в сущности, то же самое.

В конце концов, трофеи – победителю.

Айзек АЗИМОВ

НЕЯСНЫЙ РОКОТ

The Dim Rumble, 1982

OCR & SpellCheck: Svan

Я стараюсь не верить тому, что рассказывает мне мой друг Джордж. Ну как можно верить человеку, утверждающему, что умеет вызывать демона по имени Азазел ростом в два сантиметра, который на самом деле – некоторое внеземное существо с необычными, хотя и очень ограниченными, возможностями.

Но под прямым немигающим взглядом простодушных глаз Джорджа я начинаю ему верить и верю – пока он говорит. Это, я думаю, эффект Старого Моряка.

Однажды я сказал, что его демон, похоже, дал ему нечто вроде дара вербального гипноза. Джордж в ответ вздохнул и сказал:

– Увы, нет! Уж если он мне что и даровал, так это дар вызывать людей на откровенную исповедь, хотя это проклятие преследовало меня ещё до всякого знакомства с Азазелом. Самые необычные люди взваливали на меня бремя своих горестей. А бывало... – Он помотал головой, как будто отгоняя невыносимо печальную мысль – бывало, что и такое бремя на меня падало, что не людской плоти выносить его. Вот, помню, встретил я однажды человека по имени Ганнибал Уэст...

Впервые я его заметил (так говорил Джордж) в ресторане того отеля, где жил. Я его заметил прежде всего потому, что он мне загораживал вид на официантку с фигурой статуэтки, одетую со вкусом, но совершенно недостаточно. Ему же, я полагаю, показалось, что я смотрю на него (чего я бы никогда по собственной воле делать не стал), и он это воспринял как приглашение к началу дружеских взаимоотношений.

Он подошел к моему столу, прихватив с собой свой бокал, и уселся без всякого там "с вашего разрешения". Я по натуре человек вежливый, так что я приветствовал его чем-то вроде хрюканья и уставился прямо на него, что он воспринял абсолютно спокойно. У него были волосы песочного цвета, спадающие по обеим сторонам черепа, белесые глаза и бледная физиономия им под цвет и ещё – взгляд фанатика, хотя в тот момент я этого, признаюсь, не заметил.

– Меня зовут Ганнибал Уэст, – заявил он, – я профессор геологии. Моя узкая специальность – спелеология. Вы, случайно, не спелеолог?

Я сразу понял, что ему кажется, будто он встретил родственную душу. У меня от такой мысли ком к горлу подкатил, но человек я вежливый.

– Непонятные слова всегда меня интересовали, – сказал я. – Что такое спелеология?

– Пещеры. Изучение и исследование пещер, – ответил он. – Это мое хобби, сэр. Я исследовал пещеры всех континентов, кроме Антарктиды. О пещерах никто в мире не знает больше моего.

– Очень приятно, – сказал я, – это впечатляет.

Посчитав, что дал ему насколько возможно более холодный ответ, я помахал официантке, чтобы она принесла мне новый бокал, и с чисто научной внимательностью наблюдал за её неспешным приближением. Однако Ганнибал Уэст не счел мой прием холодным.

– Да-да, – он энергично закивал головой, – впечатляет – это уж точно. Я исследовал пещеры, о которых никто в мире ничего не знает. Я спускался в подземные гроты, где не ступала нога человека. Я единственный из ныне живущих, кто первый входил в такие места, где не бывало ни одно человеческое существо. Я вдыхал воздух, который никогда не тревожили человеческие легкие, и я видел и слышал такое, чего не видел и не слышал никто, кто выжил бы и рассказал.

Он передернулся.

Тут прибыл мой бокал, и я благодарно взял его, любуясь тем, как низко наклонилась официантка, ставя его передо мной на стол. Совершенно механически я сказал:

– Вы – счастливый человек.

– Вот это нет, – ответил Уэст. – Я жалкий грешник, коего призвал Господь для отмщения грехов сынов человеческих.

Тут-то я посмотрел на него внимательно и заметил взгляд фанатика, сверлящий меня насквозь.

– В пещерах? – спросил я.

– В пещерах, – торжественно и мрачно ответил он. Уж поверьте мне. Я профессор геологии, и я знаю, о чем говорю.

Я за мою долгую жизнь встречал много профессоров, которые понятия не имели, о чем говорили, но этот факт я счел излишним подчеркивать. Наверное, Уэст по моим выразительным глазам прочел, что я о нем думаю, потому что вдруг щелкнул замком портфеля у себя на коленях, выудил оттуда газету и сунул её мне.

– Вот! – сказал он. – Читайте вот это. Не могу сказать, что материал заслуживал углубленного изучения. Какая-то заметка в местном листке размером в три абзаца. В заголовке было написано: "Неясный рокот", а в скобках стояло: "Восточный Хренборо, штат Нью-Йорк". Там что-то было насчет неясного рокочущего шума, на который жаловались в полицию местные жители и который приводил в неистовство все собачье-кошачье население городка. Полиция списала этот звук на дальнюю грозу, хотя метеорологический отдел клялся и божился, что гроз в этот день в регионе не было ни одной.

– Ну, и как вам это? – спросил Уэст.

– Может, это была эпидемия несварения желудка?

Он скривился так, как будто эта идея не стоила даже презрения – хотя любой, кто хоть раз испытал несварение желудка, с ним бы не согласился.

– У меня, – сказал он, – есть точно такие же сообщения из Ливерпуля в Англии, из Боготы в Колумбии, из Милана в Италии, из Рангуна в Бирме и ещё из полусотни различных точек земного шара. Я их собираю. И во всех говорится о глухом рокочущем шуме, наводящем страх и беспокойство и вгоняющем в панику домашних животных. И все эти случаи укладываются в два дня.

– Какое-то событие мирового масштаба, – заметил я,

– Именно! А то скажете – несварение. – Он состроил мне гримасу, отхлебнул из своего бокала и постучал себя по груди: – Ибо Господь вложил мне в руки оружие, и я должен узнать, как применять его.

– А что за оружие? – спросил я. Он не дал прямого ответа.

– Эту пещеру я нашел случайно, что мне больше нравится, потому что пещера с кричащим входом – это публичная девка, и там уже толпы топтались. Вы мне покажите вход узкий и скрытый, загороженный камнепадом и заросший бурьяном, да ещё чтобы он был за водопадом и в недоступном месте – и я вам скажу, что эта пещера девственна и туда стоит лезть. Вы сказали, что спелеологии не знаете?

– Ну, я, конечно, бывал в пещерах. Вот, например, Люрейские пещеры в Виргинии...

– С платным входом! – Уэст сморщился, ища на полу место, куда плюнуть. К счастью, не нашел. – Раз вы ничего не знаете о божественных радостях исследования пещер, – начал он, – я не буду вас утомлять рассказом о том, как я её нашел и как обследовал. Вообще говоря, исследовать новую пещеру без напарника небезопасно, однако я всегда к этому готов, В конце концов, в этом деле мне нет равных, не говоря уже о том, что я храбр как лев. Но в этом случае мне как раз повезло, что я был один, ибо то, что нашел я, не было предназначено ни для кого другого. Продвигаясь вперед, я обнаружил большой безмолвный зал, где сталагмиты гордо воздымались навстречу не менее величественным сталактитам. Я шел, огибая сталагмиты и разматывая за собой бечеву, поскольку не люблю терять дорогу, как вдруг наткнулся на сталагмит, сломанный посередине там, где сцепление плоских слоев было почему-то слабее. По одну сторону от обломка пол был покрыт известняковой крошкой.

Не знаю, отчего он сломался – то ли какая-то тварь налетела на него, спасаясь от преследования, то ли какому-то небольшому землетрясению этот сталагмит показался слабее других. В любом случае сейчас на вершинке этого обломка была гладкая плоская площадка, влажно блеснувшая в свете моего фонарика. Она так напоминала барабан, что я не выдержал и постучал по ней пальцем. – Тут он залпом допил бокал и добавил: – Это и был барабан, или, по крайней мере, структура, отвечающая вибрацией на постукивание. Как только я тронул обломок, зал наполнил глухой рокот – тяжелый звук на грани порога слышимости, инфразвук. Как я позже определил, только ничтожная доля звуковых волн пришлась на слышимый диапазон, а почти весь звук выражался в мощных колебаниях, слишком медленных для человеческого уха, но сотрясающих тело. От этого неслышимого эха я испытал наиболее неприятные ощущения, которые только можно вообразить. Раньше я никогда ничего подобного не встречал. Энергия постукивания ничтожна, как же могла она вызвать такие мощные колебания? Этого я полностью так и не понял. Конечно, где-то под землей есть источники энергии. Может существовать способ освобождения тепловой энергии магмы и превращения её в звук. А начальное постукивание могло сыграть роль спускового механизма этого звукового лазера, или, если создавать новый термин, "звазера".

Я растерянно заметил:

– Никогда о таком не слышал.

– Да уж конечно, – Уэст неприятно хихикнул, – наверняка не слышали. Никто никогда ни о чем таком не слышал. Естественный звазер, образовавшийся в результате редкой комбинации геологических условий. Такая штука может случиться не чаще раза в миллион лет и не больше чем в одной точке планеты. Это должен быть редчайший феномен всей Земли.

Я заметил:

– Это довольно далеко идущие выводы из одного щелчка пальцем по барабану.

– Заверяю вас, сэр, как ученый, что я не удовлетворился одним щелчком. Я продолжил эксперимент.

Попробовав стукнуть сильнее, я убедился, что могу серьезно пострадать от реверберации инфразвука в замкнутом пространстве. Тогда я соорудил систему, которая позволяла мне бросать камешки на звазер извне пещеры некий аппарат с дистанционным управлением. И с удивлением обнаружил, что звук слышен в довольно далеких от пещеры местах. Простеньким сейсмографом я обнаружил колебания на расстоянии нескольких миль. А бросив случайно серию камешков, я убедился в кумулятивности эффекта.

– Это было, – спросил я, – в тот день, когда по всему миру слышался глухой рокот?

– Абсолютно верно, – ответил он. – Вы совсем не такой дебил, каким кажетесь. Вся планета звенела, как колокол.

– Я слышал, что это бывает только при особо сильных землетрясениях.

– Верно, однако звазер может вызвать колебания более сильные, чем любое землетрясение, при этом с определенной длиной волны, например такой, от которой вытряхивается содержимое клеток, – допустим, нуклеиновые кислоты хромосом.

Я обдумал сказанное.

– Это убило бы живые клетки.

– Наверняка. Может быть, так погибли динозавры.

– Я слыхал, что они погибли из-за столкновения Земли с астероидом.

– Это так, но, чтобы так подействовало простое столкновение, мы должны допустить, что астероид был гигантским – десять километров в поперечнике. И тогда приходится предполагать пыль в стратосфере, трехлетнюю зиму и прочее, чтобы весьма нелогичным способом объяснить, почему одни организмы погибли, а другие выжили. А теперь допустим, что астероид был гораздо меньше, но стукнул по звазеру, а его колебания стали разрушать клетки. Около девяноста процентов всех живых клеток в мире распались за несколько минут без видимых изменений в окружающей среде. Какие-то организмы погибли, а какие-то выжили. Это уже полностью зависит от сравнительных структур нуклеиновых кислот.

– Это и есть, – спросил я с жутким ощущением, что этот фанатик говорит всерьез, – это и есть то оружие, что вложил в ваши руки Господь?

– Воистину, – ответил он. – Я узнал, как генерировать волны заданной длины, меняя способ постукивания, и теперь мне осталось только точно определить длину волны, от которой разрушаются клетки человека.

– Почему человека? – спросил я.

– А почему нет? – ответил он вопросом на вопрос. – Какой другой вид наводняет планету, разрушает среду, поражает радиацией другие виды и насыщает биосферу химической дрянью? Кто разрушает Землю так, что через пару десятков лет на ней не останется ничего живого? Кто, кроме Homo sapiens"? Если мне удастся найти нужную волну, я ударю по звазеру с нужной частотой и силой, на Землю обрушится волна омывающего звука, и за день или два, которые понадобятся звуковым волнам на обход всей планеты, её поверхность очистится от людской скверны без вреда для других форм жизни с другой структурой нуклеиновых кислот.

Я спросил:

– Вы собираетесь оборвать миллиарды людских жизней?

– Так поступил Господь во время потопа...

– Ну, мы же не можем верить библейским легендам о...

– Я – геолог-креационист, сэр, – оборвал он мою речь. И я все понял.

– А, – сказал я, – и Господь обещал никогда не посылать на Землю новый потоп, но ничего не сказал о звуковых волнах.

– Именно так! И миллиарды мертвых удобрят и оплодотворят землю, послужат пищей для тех форм жизни, что страдали от рук людских и заслужили воздаяние. Но самое главное: несомненно, какие-то остатки человечества выживут. Те, чьи нуклеиновые кислоты окажутся нечувствительны к звуковым колебаниям. И эти остатки, благословенные Господом, смогут начать снова, запомнив урок воздаяния, так сказать, злом за зло.

– А зачем вы это мне рассказываете? – спросил я. Это действительно было странно.

Он подался вперед и схватил меня за лацкан (весьма неприятное ощущение, поскольку от его дыхания могло стошнить) и сказал:

– У меня такое внутреннее убеждение, что вы мне можете помочь.

– Я? Уверяю вас, что я ничего не знаю о длинах волн, о нуклеиновых кислотах, и вообще ни... – Но тут же, сообразив на ходу, я сказал: – Вы знаете, кажется, есть одна вещь, которую именно я мог бы для вас сделать. И со свойственной мне безукоризненной вежливостью я обратился к нему: – Не сделаете ли вы мне одолжение, сэр, соблаговолить подождать вашего покорного слугу минут пятнадцать?

– Разумеется, сэр, – ответил он: так же соблюдая этикет. – Я пока займусь уточнением математических расчетов.

Быстрым шагом выходя из зала, я сунул десятку бармену и прошептал:

– Проследите, чтобы вон тот джентльмен не ушел до моего возвращения. Если это будет абсолютно необходимо, ставьте ему выпивку за мой счет.

Все, что нужно для вызова Азазела, у меня всегда с собой, и через несколько минут он уже сидел на настольной лампе у меня в номере, окруженный своим обычным розовым сиянием.

– Ты, – пропищал он с интонацией прокурора, – прервал меня в середине построения такого пасмаратцо, перед которым не устояло бы сердце ни одной прекрасной самини.

– Прости, если можешь, Азазел, – сказал я, надеясь, что он не пустится в объяснения, что такое пасмаратцо, и не станет описывать очарование самини, поскольку для меня все это яйца выеденного не стоило, – но у меня тут дело первостепенной срочности.

– У тебя всегда все первостепенной срочности, – буркнул он недовольно.

Я поспешно обрисовал ситуацию, и надо отдать ему должное – он тут же все понял, В этом смысле с ним приятно общаться – никогда не требуется долгих объяснений. Я лично считаю, что он просто читает мысли, хотя он всегда уверяет, что моих мыслей не касается. Однако как можно доверять двухсантиметровому демону, который сам сознается, что в погоне за симпатичными самини применяет какие-то гнусные ухищрения? Да и к тому ж я не уверен, что он имеет в виду – что к моим мыслям не притрагивается или что от этого в них ничего не меняется. Но все это к делу не относится.

– Где этот человек, о котором ты говоришь?

– В зале ресторана. Он расположен...

– Не надо. Я найду его по эманациям нравственного разложения. Так, нашел. Как узнать этого человека?

– Волосы песочного цвета, бледные глаза...

– Не это. Склад его ума.

– Фанатик.

– Ах да. Ты говорил. Так, контакт я установил и теперь вижу, что дома придется отмываться горячим паром. Он ещё хуже тебя.

– Это неважно. Его слова соответствуют истине?

– Насчет звазера? Кстати, неплохой термин.

– Да.

– Что ж, этот вопрос не прост. Есть у меня приятель, считающий себя большим духовным лидером, так я часто подначиваю его вопросом: что есть истина? Скажу так: он считает это истиной, он в это верит. Но то, во что верит человек, независимо от силы его веры, не обязательно будет объективной истиной. Ты в своей жизни с этим, вероятно, сталкивался.

– Бывало. Но есть ли способ отличить веру, в основе которой лежит истина, от той, что основана на заблуждении?

– У разумных существ – да. У людей – нет. Но ты, похоже, видишь в этом человеке небывалую опасность. Давай я переставлю у него в мозгу пару молекул, и он умрет.

– Нет, – сказал я. Пусть это с моей стороны глупо, но я противник убийств. – Ты можешь так переставить молекулы, чтобы он забыл о звазере?

Азазел тоненько вздохнул, поежился:

– Это же гораздо труднее. Эти молекулы такие тяжелые, да ещё цепляются друг за друга. Ну почему не поступить радикально...

– Я настаиваю.

– Ладно, – уныло согласился Азазел и погрузился в долгую литанию вздохов, пыхтений и бормотаний, долженствующих мне показать, как он тяжело работает. Наконец он сказал: – Готово.

– Ладно, подожди здесь. Я только проверю и вернусь.

Сбежав вниз, я увидел Ганнибала Уэста там, где я его оставил, Бармен подмигнул мне, когда я с ним поравнялся:

– Выпивка не потребовалась, сэр. Я выдал этому достойному человеку ещё пять долларов.

Уэст радостно воскликнул:

– А, это вы!

– Разумеется, – ответил я. – Вы весьма наблюдательны. Я решил проблему звазера.

– Проблему чего?

– Того предмета, который был открыт вами в процессе спелеологических исследований.

– Каких исследований?

– Спелеологических. Осмотра пещер.

– Сэр, – Уэст поморщился, – Я в жизни не был ни в одной пещере. Вы душевнобольной?

– Нет. Но я вспомнил, что у меня важная встреча. Прощайте, сэр. Возможно, мы больше не увидимся.

Я поспешил наверх, слегка запыхавшись, и услышал, как Азазел жужжит себе под нос мотивчик, популярный среди его народа. Тамошний музыкальный вкус – если его можно так назвать – весьма извращен.

– Он лишился памяти, – сказал я. – Надеюсь, навсегда.

– Конечно, – отозвался Азазел. – Теперь надо бы заняться самим звазером. Раз он может усиливать звук за счет тепловой энергии Земли, значит, у него должна быть очень тонко подогнанная структура. А тогда мелкое нарушение регулировки в какой-нибудь ключевой точке выведет его из строя навеки. Где он находится?

Я посмотрел на него, как громом пораженный:

– Откуда мне знать?

Он на меня уставился, тоже как будто громом пораженный, хотя на его миниатюрном личике трудно что-нибудь разобрать.

– Ты хочешь сказать, что мы стерли его память до того, как ты узнал столь важную вещь?

– Да мне и в голову не приходило, – сказал я.

– Но ведь если звазер существует – то есть если его убежденность основывается на фактах, – то кто-то может в него вляпаться снова, или какая-то тварь на него налетит, или просто метеорит стукнет, и это может случиться в любую минуту дня и ночи. И вся жизнь на Земле погибнет.

– Боже правый, – простонал я.

Очевидно, мое отчаяние его тронуло, и он произнес:

– Ну ладно, ладно, друг, не так все страшно. Худшее, что может случиться – исчезнут люди. Всего только люди, а не путное что.

Закончив свой рассказ, Джордж безнадежным голосом добавил:

– И вот так оно и есть. Приходится жить, зная, что весь мир может в любую секунду кончиться.

– Чушь, – совершенно искренне заметил я. – Если даже вы не вре... извините – говорите правду про этого Ганнибала Уэста, все это может быть просто порождением его больной фантазии.

Джордж высокомерно посмотрел на меня поверх собственного носа и после некоторой паузы произнес:

– Даже за самых прекрасных самини с родины Азазела не согласился бы я разделять эту вашу склонность к дешевому скептицизму. Что вы скажете на это?

Из бумажника он достал кусок газеты. Это была вырезка из вчерашней "Нью-Йорк таймс" с заголовком: "Неясный рокот". Там говорилось о неясном рокоте, который перебудоражил жителей Гренобля во Франции.

– Объяснение, Джордж, единственное. Вы увидели эту статью и присочинили к ней целую историю.

Джордж чуть было не взорвался, но тут я взял в руки счет на довольно приличную сумму, положенный между нами официанткой, и тогда его чувства смягчились, и мы с ним очень дружелюбно попрощались за руку. Но должен признать, мне с тех пор как-то неспокойно спится. И где-то примерно в полтретьего ночи я сижу в кровати и прислушиваюсь к глухому рокоту, который как раз меня и будит.

Айзек АЗИМОВ

СПАСИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Saving Humanity, 1983

OCR & SpellCheck: Svan

– Приятель у меня есть, – сказал как-то вечером мой друг Джордж, тяжело вздохнув, – так он клутц.

Я с умным видом кивнул:

– Птица из перьев.

Джордж: недоуменно на меня воззрился:

– Причем здесь перья? Потрясающая у вас способность ляпать невпопад. Это, наверное, связано с недостаточным интеллектом – примите не в упрек, а в выражение сочувствия.

– Ну, что ж поделаешь, – ответил я, – какой уж есть. Этот ваш приятель-клутц – это Азазела вы имеете в виду?

Азазел – двухсантиметровый демон или внеземное разумное существо (как вам больше нравится), о котором Джордж говорит постоянно и замолкает только в ответ на прямые вопросы. Теперь он холодно произнес:

– Азазел – не предмет для обсуждения, и вообще, я не понимаю, как вы о нем прознали.

– Да подошел к вам как-то ближе чем на милю, – ответил я.

Джордж: не обратил на это внимания и продолжал.

Неблагозвучное слово "клутц" я впервые услышал в разговоре со своим приятелем Менандером Блоком. Вы, я боюсь, о нем не слыхали, поскольку он вращается в университетских кругах и очень щепетилен в выборе знакомых, что вряд ли можно поставить ему в упрек, глядя на подобных вам личностей.

Этим словом, как он объяснил мне, называют неуклюжих и незадачливых людей.

– И вот я как раз такой, – сказал он. – Это слово из идиша, и буквально оно означает кусок дерева, бревно, полено, колоду чурбак, а моя фамилия по-немецки значит примерно то же самое, что и последнее слово.

Он тяжело вздохнул:

– Понимаете, в строгом смысле слова я не клутц. В моем поведении нет ничего от чурбака или колоды. Я танцую, как зефир, и грациозен, как мотылек, движения у меня кошачьи, а что касается искусства любви, то многие красавицы могли бы его оценить, если бы я им это позволил. Но вот эта клутцовость проявляется на дальнем расстоянии. Меня при этом не задевает, но клутцом становится все вокруг. Как будто у самой Вселенной заплетаются её космические ноги. Если смешивать языки – греческий с идишем, то точное слово будет "телеклутц".

– И как давно это с вами, Менандер? – спросил я.

– Всю жизнь, хотя я только уже в зрелом возрасте осознал это свое странное свойство. В юности я объяснял происходящее со мной нормальным ходом вещей.

– Вы с кем-нибудь по этому поводу советовались?

– Конечно, нет, Джордж, Меня бы посчитали за сумасшедшего. Вы себе представляете любого психоаналитика, который встретился с феноменом телеклутцизма? Меня бы с первого нашего разговора отвезли в лечебницу, а доктор бросился бы писать статью о новом психозе и стал бы, может быть, миллионером. Я не собираюсь попадать на всю жизнь в дурдом для обогащения какой-нибудь ученой пиявки. Это нельзя рассказывать никому.

– А мне зачем вы это говорите, Менандер?

– А затем, что мне, с другой стороны, надо это кому-то рассказать, чтобы и вправду не свихнуться. А вас я по крайней мере знаю.

Особой логики я в этом не усмотрел, зато понял, что опять я подвергаюсь приступу откровенности со стороны своих друзей. Это обратная сторона репутации человека понимающего, симпатичного, а главное – умеющего хранить чужие тайны. Никогда поверенная мне тайна не доходила до чужих ушей – вы не в счет, поскольку все знают, что срок действия вашего внимания несколько секунд, а памяти – и того меньше.

Я сделал официанту знак принести ещё выпивку и добавил секретный жест, который знал я один, означающий, что её нужно включить в счет Менандеру, В конце концов, он мне был обязан.

– А как конкретно, Менандер, проявляется ваш телеклутцизм?

– В простейшей форме, которая и привлекла впервые мое внимание, он сказывается на погоде во время моих поездок. Мне не часто приходится ездить, а если приходится, то на машине. И вот всегда, когда я еду на машине, идет дождь. Неважно, какой был прогноз, неважно, что при моем выезде сияет солнце. Собираются тучи, темнеет, начинает моросить дождик и переходит в ливень. А если мой телеклутцизм разыграется, так начинается ещё и обледенение. Я, конечно, стараюсь не делать глупостей. По Новой Англии не езжу, пока не кончится март. В прошлом году я ехал в Бостон шестого апреля – так это была первая апрельская гроза за всю историю Бостонского метеорологического бюро. Однажды я ехал в Вильямсбург, штат Виргиния, двадцать восьмого марта, надеясь на несколько дней снисхождения судьбы. Не тут-то было! В Вильямсбурге выпал снег слоем двадцать сантиметров, и аборигены мяли его в пальцах, спрашивая друг у друга, что бы это могло быть. Часто я думал, что если представить себе Вселенную под непосредственным руководством Господа Бога, так рисуется хорошая картинка: вбегает Гавриил и в Божественном присутствии орет, что сейчас вот-вот столкнутся две галактики с разрушительными последствиями для всей Вселенной, а Господь ему и отвечает: "Не приставай с глупостями, я тут должен напустить дождь на Менандера".

Я сказал ему:

– Из каждой ситуации надо стараться извлечь пользу. Вы же могли бы за баснословные гонорары прекращать засухи.

– Я об этом подумывал, но от самой мысли высыхает любой дождь, который мог бы случиться на моем пути. К тому же если бы дождь и прошел там, где он нужен, он мог бы вызвать потоп. Да и не только дождь, или уличные пробки, или пропажа дорожной разметки – есть ещё миллионы всяких неприятностей. В моем присутствии неожиданно сама по себе ломается дорогая аппаратура или кто-то роняет ценную и хрупкую вещь, причем без всякой моей вины. Вот в Батавии, в Иллинойсе, есть современный ускоритель частиц. Однажды у них сорвался важнейший эксперимент из-за совершенно непредвиденной и необъяснимой утечки вакуума. И только я знал (на следующий день, прочитав в газете), что в момент утечки я проезжал на автобусе по окраине Батавии. И конечно, шел дождь. В этот самый момент, друг мой, прокисает часть молодого пятидневного вина в погребах этого почтенного заведения, Некто, проходящий сейчас мимо нашего стола, обнаружит, придя домой, что у него в подвале трубы полопались, и как раз тогда, когда он здесь проходил. И все это будет списано на несчастные случаи и совпадения.

Мне стало его жаль. А при мысли о том, что я сижу к нему так близко и что у меня дома может сейчас твориться, кровь застыла в жилах.

Я сказал:

– Вы, попросту говоря, "дурной глаз". Он откинул голову назад и посмотрел на меня сверху вниз:

– "Дурной глаз" – выражение суеверных старух. "Телеклутц" – научный термин.

– А предположим, что я смогу снять с вас это проклятие, как бы его ни называть?

– Проклятие – точное слово, – серьезно ответил Менандер. – Я часто представлял себе, что злая фея, рассердившись, что её не позвали на крестины... Вы что, пытаетесь мне объяснить, что вы – добрая фея и можете снимать проклятия?

– Я ни в каком смысле не фея, – твердо оборвал я его. – Просто допустим, что я мог бы избавить вас от этого про... этого состояния.

– Каким, черт побери, образом?

– Достаточно чертовским. Так как?

– А что вам с этого будет? – подозрительно спросил он.

– Моральное удовлетворение от того, что помог другу избавиться от такого кошмара.

Менандер секунду подумал и энергично помотал головой:

– Этого мало.

– Конечно, если вы собираетесь предложить мне какую-то сумму...

– Никогда! Такого оскорбления я вам не нанесу. Другу предложить деньги? Разменять дружбу на зеленые? За кого вы меня принимаете, Джордж? Я имел в виду, что мало избавить меня от телеклутцизма. Вы должны сделать больше.

– А что можно ещё сделать?

– Смотрите сами. Всю жизнь на мою совесть ложились жертвы всяких бедствий – от неприятностей до катастроф – миллионы, быть может, невинных жертв. Даже если с этой минуты я не принесу никому зла – хотя и раньше я по своей воле никому ничего плохого не делал, и моей виной это никак нельзя назвать – эти жертвы для меня такое бремя, которое я не могу снести. Мне нужно что-то, что меня от него избавит.

– Например, что?

– Например, мне должен представиться случай спасти человечество.

– Что?

– А чем ещё можно искупить тот невообразимый вред, что я принес? Я настаиваю, Джордж. Если вы снимете мое проклятие, замените его способностью спасти человечество.

– Не уверен, что у меня получится.

– А вы попробуйте, Джордж. Не смущайтесь задачей. Я всегда говорил: если что-то делаешь, сделай как можно лучше. И подумайте о человечестве, мой старый друг.

– Погодите, – сказал я, несколько встревоженный. – вы же все перекладываете на мои плечи.

– Конечно, Джордж, – с душевной теплотой произнес Менандер. – Широкие плечи! Добрые плечи! Они созданы для бремени людского. Давайте, Джордж, по домам и снимите с меня проклятие. И благодарное человечество засыпало бы вас благословениями, но оно, увы, об этом не узнает, потому что я никому не скажу. Ибо стыдно выставлять напоказ добрые деяния, и вы можете положиться на меня, Джордж, – уж я-то не выставлю.

Как все-таки удивительна самозабвенная дружба, и ничто на земле не может с ней сравниться. Я тут же встал и вышел из ресторана так поспешно, что даже забыл оплатить свою половину обеда. К счастью, Менандер этого не заметил, пока я не ушел подальше от ресторана. Мне не сразу удалось вступить в контакт с Азазелом, а когда я до него дозвался, у него, похоже, не было настроения. Он был завернут в розоватое сияние и вопил, как свисток от чайника:

– Тебе не приходит в голову, что я могу пойти под душ?

И в самом деле, от него здорово несло нашатырным спиртом.

Я смиренно произнес:

– У нас невообразимо срочное дело, о Могущественный-Для-Прославления-Коего-Недостаточно-Слов.

– Говори тогда, только не вздумай мямлить целый день.

– Ни за что, – сказал я и с блестящей четкостью обрисовал ситуацию.

– Хм-м, – сказал Азазел. – Хоть раз в жизни получил от тебя интересную задачку.

– В самом деле? Ты имеешь в виду, что телеклутцизм существует?

– Конечно. Понимаешь, квантовая механика утверждает, что .свойства Вселенной до некоторой степени зависят от наблюдателя. Точно так же, как Вселенная оказывает влияние на наблюдателя, так и он, в свою очередь, влияет на Вселенную. И некоторые наблюдатели на Вселенную влияют неблагоприятно – или, по крайней мере, неблагоприятно, с точки зрения других наблюдателей. Например, какой-то наблюдатель может ускорить взрыв сверхновой, и это может вызвать раздражение у тех наблюдателей, которые окажутся от неё в неуютной близости.