Текст книги "На земле достаточно места (Сборник рассказов)"

Автор книги: Айзек Азимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Три-четыре. (Секрет бронзовой комнаты)

Gimmicks Three (1956). Перевод: И. Зивьевой

– Давай-давай, – сказал Шапур довольно вежливо, принимая во внимание то обстоятельство, что он был демоном. – Ты тратишь мое время. И, должен добавить, также и свое собственное, поскольку у тебя осталось только полчаса. – И его хвост дернулся.

– Это не дематериализация? – задумчиво спросил Айсидор Уэлби.

– Я уже сказал, что нет, – ответил Шапур.

Сотый раз Уэлби окинул взглядом бронзу, окружавшую его со всех сторон. Демон испытывал нечестивое удовольствие (а в самом деле, какое же еще?), подчеркивая что пол, потолок и стены это цельные бронзовые плиты толщиной два фута, сваренные вместе сплошными швами.

Это была комната, из которой, казалось, не было никакого выхода, и у Уэлби оставалось всего полчаса, чтобы ее покинуть, а демон наблюдал за ним с выражением нарастающего предвкушения.

За десять лет до того (с точностью до дня, разумеется) Айсидор Уэлби поставил подпись.

– Мы платим авансом, – убеждающе говорил Шапур, – десять лет ты получаешь все, что угодно – в разумных пределах – и потом ты – демон. Ты становишься одним из нас, с новым именем, демонической силой и множеством привилегий помимо этого. Ты и не почувствуешь, что ты проклят. А если не подпишешь, то можешь кончить в огне просто благодаря обычному ходу дел. Ты никогда не узнаешь точно… Вот, посмотри на меня. Мне совсем неплохо. Я поставил подпись, получил мои десять лет и вот он я. Неплохо.

– Почему же ты так настойчиво добиваешься моей подписи, если я в любом случае могу оказаться погибшей душой? – спросил Уэлби

– Не так уж легко вербовать адские кадры, – ответил демон, пожав плечами, что слегка усилило слабый запах двуокиси серы. – Все желают в конце концов выиграть Небеса. Плохая игра, но это так. Думаю, что ТЫ—то слишком разумен для нее. Однако пока у нас столько погибших душ, что мы не знаем, куда их девать и растущая нехватка администраторов.

Уэлби только что расставшийся с армией и обнаруживший, что не имеет ничего, кроме хромоты и прощального письма от девушки, которую он тем не менее все еще любил, уколол палец и поставил подпись. Конечно внимательно прочитав в договоре все написанное мелким шрифтом.

Взамен подписи, сделанной кровью, ему полагалась определенная часть демонических сил. Там не уточнялось, что это за силы и как ими пользоваться, но обещалось: его желания будут исполняться таким образом, что происходящее будет казаться совершенно естественным.

Говорилось: «Не могут исполняться желания, могущие войти в противоречие с высшими целями и устремлениями человеческой истории». Прочитав это, Уэлби поднял брови.

Шапур кашлянул.

– Предосторожность, навязанная нам э… Верхами. Но ты-то благоразумный человек. Тебе это ограничение не помешает.

– Это попахивает казуистикой, – сказал Уэлби

– Да, до некоторой степени. Кроме того, мы должны будем проверить твою пригодность. В документе, как видишь, сказано, что от тебя потребуется в конце этого десятилетия выполнить задание. Одна из демонических сил сделает его для тебя вполне посильным. Мы не можем сейчас сообщить суть этого задания, но у тебя будет десять лет, чтобы изучить природу твоих сил. Можешь смотреть на это, как на вступительный экзамен.

– А если я не выдержу испытания, что тогда?

– В таком случае, – сказал демон, – ты станешь, в конце концов, всего лишь одной из обычных погибших душ. – И, поскольку он был демоном, при этой мысли в его глазах появился тусклый блеск, а когтистые пальцы скрючились, как будто он уже запустил их в тело собеседника. Но он учтиво добавил: – Давай, давай подписывай, испытание будет несложным. Мы предпочтем иметь тебя сотрудником, а не просто еще одним рабом.

Уэлби, отягченного печальными раздумьями о недостижимой возлюбленной, в тот момент довольно мало заботило, что может случиться через десять лет и он поставил подпись.

Тем не менее десять лет минули достаточно быстро. Уэлби всегда действовал благоразумно, как и предсказывал демон, и дела его шли хорошо. Он поступил на службу и так как всегда оказывался в нужном месте в нужное время и говорил нужные слова нужным людям, он быстро продвинулся на весьма значительный пост.

Его денежные вклады неизменно возвращались и, что важнее, к нему вернулась девушка, преисполненная самым искренним раскаянием и еще более искренним обожанием.

Его супружеская жизнь была безоблачна и осчастливлена четырьмя детьми – двумя мальчиками и двумя девочками, замечательными, благоразумными и хорошо воспитанными. К исходу десяти лет он обладал прочной репутацией, авторитетом и завидным здоровьем, а его жена с приходом зрелости стала, пожалуй, еще краше.

И через десять лет (с точностью до дня, разумеется) после подписания договора он, проснувшись, обнаружил себя не в своей спальне, но в ужасной бронзовой западне жуткой прочности в компании не с кем иным, как с нетерпеливым демоном.

– Тебе достаточно выбраться отсюда, и ты станешь одним из нас, сказал Шапур. – Это можно сделать честно и логично, используя твои демонические силы, при условии, что ты точно знаешь, как они действуют. К теперешнему моменту ты уже должен был бы знать.

– Жена и дети будут очень встревожены моим исчезновением, – сказал Уэлби, начавший сожалеть.

– Они найдут твой труп, – успокоил его демон. – С виду ты умрешь от сердечного приступа и у тебя будут роскошные похороны. Священник препоручит тебя Небесам, а мы не станем развеивать иллюзии у него или у его слушателей. Теперь давай, Уэлби, у тебя еще есть время до полудня.

Уэлби, подсознательно готовивший себя к этому моменту десять лет, запаниковал меньше, чем того можно было бы ожидать. Он задумчиво огляделся.

– Комната совершенно закрыта? Никаких потайных дверей?

– Никаких отверстий в стенах, полу или потолке нет, – ответил демон с видом профессионала, гордящегося своей работой. – Как и на стыках этих поверхностей, кстати. Ты сдаешься?

– Нет-нет. Дай мне подумать.

Уэлби напряженно размышлял. Комната не казалась запертой. Чувствовалось даже движение воздуха. Воздух мог попадать сквозь стены путем дематериализации. Возможно, демон вошел сюда таким же способом и, возможно, сам Уэлби сможет покинуть комнату таким же манером. Он спросил.

Шапур ухмыльнулся.

– Дематериализация не является одной из твоих сил. Да и сам я не пользовался ею, чтобы попасть сюда.

– Ты уверен?

– Эта комната – мое собственное творение, – самодовольно сказал демон, – и она сконструирована специально для тебя.

– И ты вошел снаружи?

– Точно.

– Используя доступные пониманию демонические силы, которыми я тоже обладаю?

– Именно. Давай, будем педантичны. Ты не можешь пройти сквозь материю, но можешь перемещаться в любом измерении просто усилием воли. Ты можешь двигаться вверх, вниз, влево, вправо, под углом, ну и так далее, но не можешь пройти сквозь материю каким бы то ни было образом.

Уэлби продолжал размышлять, а Шапур продолжал расхваливать абсолютно непробиваемую прочность бронзовых стен, пола и потолка; их совершенную цельность.

Для Уэлби казалось очевидным, что Шапур, пусть даже сам верящий в необходимость рекрутирования кадров, явно еле сдерживал радость от возможности заполучить обычную погибшую душу, с которой он смог бы потешиться.

– По крайней мере, – заметил Уэлби, делая жалкую попытку философски отнестись к случившемуся, – у меня были десять лет, о которых можно вспоминать. Несомненно, это утешение, даже для погибшей души в аду.

– Вовсе нет, – возразил Шапур. – Ад не был бы адом, если бы тебе было позволено утешение. Всё, что кто-либо получает на Земле, заключив сделку с дьяволом, как в твоем случае (или, кстати, в моем собственном) в точности равно тому, что он мог бы получить без такой сделки, усердно работая и веруя в… э… Верхи. Это делает все такие сделки поистине демоническими. – И демон разразился воющим хохотом.

Уэлби возмущенно воскликнул:

– Ты хочешь сказать, что моя жена могла бы вернуться ко мне, даже если бы я никогда не подписывал твой контракт?

– Могла бы, – ответил Шапур. – Понимаешь, все, что происходит воля… э… Верхов. Мы сами ничего не можем сделать, чтобы изменить это.

Такое потрясение должно быть обострило ум Уэлби, так как именно в этот момент он исчез, оставив комнату пустой – если не считать пораженного демона. И изумление перешло в бешеную ярость, когда он взглянул на договор, который он до последнего момента держал в руке для завершающего действа – которое должно было свершиться в любом случае.

Это случилось через десять лет (с точностью до дня, разумеется) после того, как Айсидор Уэлби подписал договор с Шапуром – демон вошел в кабинет Уэлби и сказал, очень сердито:

– Слушай сюда. Объясни…

Изумленный Уэлби, оторвавшись от работы, поднял взгляд и прервал посетителя:

– Кто вы?

– Ты очень хорошо знаешь, кто я, – сказал Шапур.

– Вовсе нет, – возразил Уэлби

Демон пронизывающе посмотрел на него.

– Вижу, что ты говоришь правду, но мне нужно выяснить детали. – Он живо обрушил на мозг Уэлби события последних десяти лет.

– О да, – сказал Уэлби. – Я, конечно, могу объяснить, но ты уверен, что нам не помешают?

– Нам не помешают, – хмуро отозвался демон.

– Я сидел в запертой бронзовой комнате, – начал Уэлби, – и…

– Оставь подробности, – поспешно прервал демон. – Я хочу знать…

– Пожалуйста, дай мне рассказывать, как я хочу.

Шапур стиснул челюсти и, не скрываясь, стал выделять двуокись серы, пока Уэлби не закашлялся и не попросил:

– Нельзя ли немного отодвинуться… Благодарю… Итак, я сидел в этой запертой бронзовой комнате и припоминал, как ты усердно подчеркивал абсолютную несокрушимость ее четырех стен, пола и потолка. И я подумал: почему ты так на них сосредоточился? Что есть еще, кроме стен, пола и потолка? Ты описывал полностью закрытое трехмерное пространство.

Вот оно: трехмерность. В четвертом измерении комната не была заперта. Она не существовала в прошлом неопределенно долго. Ты сказал, что сотворил ее для меня. Так что, если кто-то отправится в прошлое, он сможет, в конце концов, попасть в то время, когда комнаты еще не существовало и тогда он окажется вне ее.

Более того, ты УТВЕРЖДАЛ, что я могу двигаться в любом измерении, а время определенно можно рассматривать в качестве измерения. В любом случае, как только я решил двинуться в прошлое, я обнаружил, что моя жизнь в бешеном темпе прокручивается в обратном направлении и внезапно вокруг меня не стало бронзы.

Неподдельно страдавший Шапур воскликнул:

– Это-то я понял! Ты не смог бы сбежать никаким иным способом. Что меня интересует, так это твой контракт. Раз ты не стал обычной погибшей душой – очень хорошо, это часть игры. Но ты должен был стать по крайней мере одним из нас, войти в штат, за это тебе заплатили, и если я не доставлю тебя вниз, у меня будут большие неприятности.

Уэлби пожал плечами.

– Мне, конечно, жаль, но ничем не могу помочь. Ты должно быть, создал бронзовую комнату немедленно после того, как я поставил подпись на контракте, потому что когда я вырвался из комнаты, я оказался как раз в тот момент, в который я заключал с вами сделку. Там опять был ты, там был я; ты подталкивал мне контракт и ручку, которой я мог бы и уколоть палец. Не сомневайся, по мере того, как я двигался во времени, моя память о том, что становилось будущем, улетучивалась. Но, похоже, не полностью. И пока ты пихал мне договор, я почувствовал какое-то неудобство. Я не полностью помнил будущее, но подвох почувствовал. И я не поставил подпись. Я категорически тебе отказал.

Шапур заскрежетал зубами.

– Мне следовало бы догадаться. Если бы на демонов влияли флюктуации вероятности, то я мог бы попасть вместе с тобой в этот новый альтернативный мир. Да, если бы… Все, что я могу сказать, так это то, что ты потерял десять счастливых лет, которыми мы тебе заплатили. Это одно утешение. И – в конце концов – мы получим твою душу. Это другое.

– Да ну? – сказал Уэлби – Разве в аду есть место утешению? В течение этих десяти лет, которые я прожил повторно, я не знал ничего о том, чем бы мог обладать. Но теперь ты вложил в мой мозг воспоминание о десятилетии, которое могло бы быть. Я припоминаю, что в бронзовой комнате ты сказал, что заключив сделку с демоном, нельзя получить ничего, чего нельзя было бы добиться прилежным трудом и верой в Верхи. У меня есть и прилежание, и вера.

Уэлби посмотрел на фотографию красавицы-жены с четырьмя прелестными ребятишками, потом окинул взглядом изысканную роскошь своего кабинета.

– И, в общем, я могу избежать ада. Это решать также не в ВАШЕЙ власти.

И демон с ужасным воплем исчез навсегда.

Небывальщина

Kid Stuff (1953). Перевод: К. Сенина, В. Тальми

Первый приступ тошноты миновал, и Ян Прентисс воскликнул:

– Черт возьми, ты же насекомое!

Это звучало как констатация факта, отнюдь не как оскорбление, и нечто, сидевшее на рабочем столе Прентисса, подтвердило:

– Разумеется…

В нем было около фута росту. Тонюсенькое, со стебельками-ручками и кочерыжками-ножками, оно казалось маленькой неумелой пародией на человека. И ручки и ножки брали свое начало в верхней части тела. Ножки были длиннее и толще, чем ручки, длиннее, чем само туловище, и в коленях переламывались не назад, а вперед. Нечто уселось, свесив ноги со стола, опираясь на ту часть своих нижних конечностей, что выше колен, при этом конец его пушистого брюшка почти касался поверхности стола.[1]1
  Ключевым в этом описании является то, что ноги в коленях «переламывались не назад, а вперед». Это означает, что там где у сидящего так человека были бы затылок и спина, то у существа лицо и грудь.


[Закрыть]

Времени, чтобы подметить все эти подробности, у Прентисса было хоть отбавляй. Нечто вовсе не возражало, чтобы его разглядывали. Казалось, оно привыкло вызывать восхищение, привыкло, чтобы им любовались.

– Откуда ты взялось?

Задавая свой вопрос, Прентисс был не слишком уверен, что поступает здраво. Пять минут назад он сидел себе за машинкой, неторопливо выстукивая рассказ, обещанный Хорасу Даблъю Брауну еще для прошлого номера журнала «Небывальщина и чертовщина». Настроение у Прентисса было самое обыкновенное, чувствовал он себя превосходно – и умственно и физически. И вдруг какая-то часть пространства тут же, справа от пишущей машинки, над правой стороной стола замерцала, заклубилась и сконденсировалась в этот нелепый кошмар, свесивший блестящие черные ножки с края стола…

– Я авалонец, – высказался кошмар. – Из Авалона, другими словами… – Крошечное его личико заканчивалось роговыми челюстями. Пара качающихся трехдюймовых антенн поднималась из прыщей над глазами, фасеточные глаза сверкали множеством мелких граней, – и не было даже и признака ноздрей.

«Естественно, их нет», – пришла неясная мысль. – «Оно должно дышать отверстиями в брюшке. Стало быть, и говорить оно должно брюшком. Или, может, с помощью телепатии…»

– Авалон? – зачем-то переспросил Прентисс. А про себя подумал: «Авалон? Страна эльфов из времен короля Артура?»

– Разумеется, – подтвердило создание, непринужденно отвечая на мысль. – Я эльф.

– Нет, нет!.. – Прентисс поднял руки к лицу, прижал их, но, когда отнял, увидел, что эльф по-прежнему тут, и ножки его постукивают по боковине стола. Прентисс не был ни алкоголиком, ни психопатом. Напротив, соседи считали его весьма прозаической личностью. У него был приличный животик, заметные, хоть и не очень, остатки волос на черепе, привлекательная жена и деятельный десятилетний сын. Конечно же, соседи пребывали в полном неведении, что взносы за дом он выплачивает, сочиняя фантастические рассказы для второсортных журналов.

До сих пор, однако, тайный этот порок никогда не отражался пагубно на его психике. Само собою, его жена не раз укоризненно качала головой – мнение ее сводилось, в сущности, к тому, что он растрачивает и даже извращает свои талант.

– И кто только это читает? – говаривала она. – Демоны, гномы, эльфы… Детские сказочки!..

– Ты совершенно не права, – ответствовал ей Прентисс. – Современные фантазии представляют собою вольные и, если хочешь, утонченные переработки народных мотивов. Под маской нереальности нередко кроется острый комментарий к злободневным событиям. И, заметь, пишутся они исключительно для взрослых.

Бланш пожимала плечами: ей доводилось слушать выступления мужа на съездах и симпозиумах, и все его доводы были ей давно знакомы.

– Кроме того, – добавлял он обычно, – за фантазии платят, и неплохо платят, не так ли?

– Может, и так, – отвечала она, – но как было бы славно, если б ты перестроился на детективы… По крайней мере, мы могли бы сказать соседям, чем ты зарабатываешь на жизнь…

Прентисс застонал – беззвучно, про себя. Ведь Бланш могла войти в любую минуту и застать его разговаривающим с самим собой. Нет, это все-таки слишком реально для сна – вероятно, галлюцинация. Уж после такого позора волей-неволей придется переключаться на детективы…

– Вы заблуждаетесь, – сказал эльф. – Я не сон и не галлюцинация.

– Почему же ты не исчезаешь? – спросил Прентисс.

– Дайте срок – исчезну. Перспектива поселиться здесь навсегда мне совсем не улыбается. Но вам придется последовать за мной.

– Мне? Придется? Черт побери, по какому праву ты распоряжаешься мной?

– Если вы полагаете, что это вежливо так обращаться с представителем древней культуры, то остается лишь пожалеть, что вы не получили хорошего воспитания…

– Какая там древняя культура!

Он хотел было добавить: «Просто плод моего воображения!» – но он слишком давно начал писать для того, чтобы скомпрометировать себя подобным штампом.

– Мы, насекомые, – молвил эльф свысока, – существовали за полмиллиарда лет до того, как на Земле появилось первое млекопитающее. Мы видели, как воцарились динозавры, и видели, как они вымерли. А что до вас, человекообразных тварей, – вы-то уж и вовсе на Земле новоселы…

– Так стоит ли, – заметил Прентисс, – тебе находится в таком недостойном обществе?

– Не стал бы, – ответил эльф, – поверьте, не стал бы, если б не насущная потребность…

– Послушай, времени у меня в обрез. Бланш… моя жена, может зайти сюда с минуты на минуту. Она будет очень расстроена…

– Она не придет, – заверил эльф. – Я заблокировал ее сознание.

– Что???

– Совершенно безвредно, уверяю вас. В конце концов, вы и сами не хотите, чтобы нас потревожили, не правда ли?

Прентисс сжался в кресле, ошеломленный и несчастный.

– Мы, эльфы, начали сотрудничество с человекообразными сразу же, как только наступил последний ледниковый период. Вы себе представить не можете, какое это было скверное для нас время. Не могли же мы носить звериные шкуры или жить в пещерах, как ваши неотесанные предки. Требовалось невероятно много психоэнергии, чтоб сохранять тепло…

– Невероятно много чего?

– Психоэнергии. О ней вы ровным счетом ничего не знаете. Ум ваш слишком груб, чтоб уловить хотя бы суть концепции. И не перебивайте меня, пожалуйста.

Эльф выдержал паузу и продолжил:

– Необходимость вынудила нас поставить эксперимент. Ваш человеческий мозг незрел, но велик. Клетки его неэффективны и медлительны, зато их множество. Вот нам и удалось применить ваш мозг как усилитель, как своеобразную линзу, концентрирующую психолучи, и многократно увеличить энергию, которую могли использовать наши собственные умы. Оледенение мы пережили довольно сносно, и нам не пришлось эвакуироваться в тропики, как в эпохи предыдущих оледенений…

Разумеется, мы избаловались. Когда тепло вернулось, мы не бросили человекообразных, нет! Мы использовали их, чтобы поднять наш жизненный уровень в целом. Чтоб передвигаться быстрее, питаться лучше, успевать больше. И мы навсегда утратили наш старый, простой, целомудренный образ жизни. А потом – еще и молоко…

– Молоко? – удивился Прентисс. – Не вижу связи.

– Божественная жидкость! Сам я пробовал ее лишь однажды, но классическая поэзия эльфов воспевает ее в таких выражениях… В прежние времена, бывало, вы снабжали нас молоком в достатке. Какое несчастье, что человекообразные отбились от рук!

– Отбились?..

– Двести лет назад.

– Уже неплохо.

– Да не будьте вы таким ограниченным! – сказал эльф жестко. – Сотрудничество было полезным для обеих сторон, покуда вы, человекообразные, не научились сами управлять энергией. С вашей стороны это было просто гнусно, – впрочем, чего еще от вас ждать…

– Почему же гнусно?

– Ну как вам объяснить!.. Было так хорошо освещать ночные наши пирушки светлячками – это требовало психоэнергии всего на две человечьих силы. Но вы провели повсюду электрический свет. Наши антенны годны для связи на целые мили, но вы придумали телеграф, телефон и радио. Наши слуги-гоблины добывали всевозможные руды куда эффективней, чем вы, покуда не был изобретен динамит. Вам понятно?

– Нет.

– А вы полагаете, чувствительные создания высшего порядка, эльфы, могли равнодушно взирать на то, как кучка волосатых млекопитающих теснит их и обгоняет? Это, может, и не было бы трагично, если бы мы были способны развить свою электронику или скопировать вашу, но для такой цели наша психоэнергия оказалась, увы, неприменима. И вот мы ушли от мира. Мы рассердились, зачахли, упали духом. Назовите это комплексом неполноценности, если угодно, но за последние два столетия мы мало-помалу расстались с человечеством и удалились в такие местечки, как Авалон…

Прентисс напряженно размышлял:

– Вы способны вмешиваться в сознание людей?

– Безусловно.

– И ты мог бы стать для меня невидимкой? То есть внушить мне это гипнотически?

– Термин довольно грубый, но в принципе мог бы.

– И когда ты явился мне воочию, то сначала разблокировал мой мозг, верно?

– Отвечая на ваши мысли, не выраженные в словах: вы не спите и не бредите, и во мне нет ничего сверхъестественного.

– Мне просто хотелось удостовериться. Значит, как я понимаю, ты можешь читать мои мысли?

– Разумеется. Труд довольно грязный и неблагодарный, но могу, если надо. Ваша фамилия Прентисс, и вы сочиняете рассказы о том, что считаете небывальщиной. У вас есть детеныш, который сейчас находится в так называемой школе. Я знаю о вас достаточно много.

Прентисс поморщился.

– А где находится Авалон?

– Вы его все равно не найдете. – Эльф щелкнул челюстями два-три раза подряд. – И не помышляйте даже о том, чтобы вызвать полицию. Вы окажетесь в сумасшедшем доме. Авалон – если уж вы надеетесь, что это вам как-то поможет, – находится в самой середине Атлантики и к тому же совершенно невидим. Когда вы, человекообразные, придумали пароходы, то взяли себе в привычку плавать как попало, очертя голову, и мы были вынуждены накрыть весь остров психоэкраном.

Разумеется, оградить себя от инцидентов мы все-таки не могли. Однажды корабль, огромный до безобразия, стукнул нас точнехонько посередине, и потребовалась психоэнергия всего населения, чтобы придать нашему острову вид айсберга. Кажется, «Титаник» – вот какое название было на борту корабля. А сегодня над нашими головами то и дело проносятся самолеты, и с ними происходят аварии. Один раз мы подобрали несколько ящиков сгущенного молока. Тогда-то я его и попробовал…

– Ну, так почему же, черт возьми, – воскликнул Прентисс, – тебе не сидится на этом Авалоне? Почему ты здесь, а не там?

– Меня выслали, – сказал эльф со злостью. – Дурачье!..

– Выслали?..

– Вы же знаете, чем это пахнет, когда вы разнитесь ото всех хотя бы на самую малость. Я не такой, как они, и бедное дурачье, слепо верующее в традиции, вознегодовало. Они приревновали ко мне. Вот оно, лучшее объяснение. Приревновали!..

– Чем же это ты не такой, как они?

– Подайте мне вон ту лампочку, – сказал эльф. – Нет, нет, просто выверните ее из патрона…

Содрогнувшись от отвращения, Прентисс сделал, что ему было велено, и передал лампочку в лапки эльфа. Тот осторожно, пальчиками, тонкими и гибкими, словно усики, коснулся цоколя снизу и сбоку. Нить накаливания слабо засветилась.

– Боже милостивый, – вымолвил Прентисс.

– Это, – заявил эльф гордо, – мой величайший талант. Я говорил вам, что мы, эльфы, не способны применять психоэнергию к электронике. Зато я – я могу! Я не просто заурядный эльф. Я мутант! Суперэльф! Новая ступень в нашей эволюции! Этот накал, как вы понимаете, возник лишь благодаря активности собственного моего мозга. Теперь взгляните, что получится, когда я использую ваш как линзу…

И едва он произнес это, лампочка раскалилась добела, на нее стало больно смотреть. Где-то внутри, глубоко под черепом, у Прентисса возникло смутное, но отнюдь не противное ощущение сродни щекотке. Лампочка погасла, и эльф положил ее на стол позади машинки.

– Я еще не пробовал, – сказал он горделиво, – но подозреваю, что сумел бы даже расщепить ядро урана…

– Но постойте, чтоб зажечь лампочку, нужна энергия. Нельзя же просто взять ее и…

– Я ведь говорил вам – психоэнергия. Великий Оберон[2]2
  Оберо́н  – в средневековом западноевропейском фольклоре сверхъестественное существо, король фей и эльфов.


[Закрыть], ну постарайся же понять, человекообразный!..

Прентисс чувствовал растущее беспокойство, но ограничился осторожным вопросом:

– И что ты намерен делать с этим твоим даром?

–  Вернуться в Авалон, разумеется. Надо бы предоставить дурачье их собственной судьбе, но эльфам не чужд известный патриотизм. В том числе и мне, жесткокрылому…

– Жестко… как ты сказал?

– Мы, эльфы, не все принадлежим к одному подвиду. Я лично из породы жуков. Видите?

Он поднялся на ножки и, не покидая стола, повернулся к Прентиссу спиной. То, что казалось сплошным блестящим черным панцирем, вдруг разделилось и приподнялось, и из-под панциря высунулись прозрачные, в узорах, крылышки.

– Так ты можешь летать? – изумился Прентисс.

– Ты очень глуп, – заметил эльф высокомерно, – если не соображаешь, что я слишком велик для полета. Однако они весьма привлекательны, не правда ли? Чешуекрылые, если сравнивать со мной, машут выростами грубыми и безвкусными. Хуже того, их крылья всегда развернуты.

– Чешуекрылые?.. – Прентисс окончательно растерялся.

– Те из нас, кто в родстве с бабочками. Они гордятся собой. И гордыня привела их к тому, чтобы позволить людям видеть себя и восхищаться. Потому-то ваши легенды неизменно наделяют фей крыльями бабочек, а не жуков, хотя наши куда прозрачнее и привлекательнее. Уж мы зададим этим чешуекрылым перцу, когда вернемся обратно вместе, ты и я!

– Но постой…

– Подумать только, – продолжал эльф, раскачиваясь взад и вперед в своего рода экстазе, – наши ночные пирушки на волшебной лужайке озарит причудливое сияние неоновых трубок. В свои летающие тележки мы впрягали раньше осиный рой – теперь мы приспособим к ним двигатели внутреннего сгорания. Когда наступало время спать, мы завертывались в листья – теперь мы покончим с этим обычаем, построим заводы по производству матрасов. Мы заживем, доложу я вам!.. А они, которые меня выслали, будут ползать передо мной на коленях…

– Но я не могу отправиться с вами, – заблеял Прентисс. – У меня обязательства. У меня жена и ребенок. Вы же не станете отрывать человека от его… от его детеныша? Не станете, правда?

– Я не жесток, – сказал эльф, уставив свои глазищи прямо на Прентисса. – У меня нежная душа эльфа. Однако есть ли у меня выбор? Мне необходим человеческий мозг, чтоб сфокусировать его на стоящих передо мной задачах, или я ничего не свершу. И вовсе не всякий человеческий мозг пригоден для этой цели…

– Почему же не всякий?

– Великий Оберон, ну пойми же ты, существо! Мозг – это тебе не пассивный кусок дерева или камня. Чтоб принести пользу, он должен вступить в сотрудничество. А сотрудничество возможно, только если сам мозг уверен, что мы, эльфы, действительно существуем. Я могу, например, использовать твой мозг, но мозг твоей жены был бы для меня бесполезен. Понадобились бы годы, чтобы она поняла, кто я и откуда.

– Это черт знает что, – оскорбился Прентисс. – Уж не хочешь ли ты убедить меня, что я верю в сказки? Считаю своим долгом сообщить тебе, что я полный рационалист.

– Неужто? Когда я впервые тебе явился, у тебя мелькнуло было сомненьице по части снов и галлюцинаций, но ты говорил со мной, ты принял меня как факт. Твоя жена, наверно, завизжала бы и забилась в истерике…

Прентисс молчал. Он не мог придумать никакого ответа.

– В том-то и горе, – признался эльф уныло. – Практически все вы, люди, позабыли о нас с тех самых пор, как мы вас покинули. Ваши умы закрылись для нас, сделались бесполезными. Конечно, детеныши ваши верят еще в легенды о «маленьком народце», но их мозги недоразвиты и годны лишь для самых простых процессов. Повзрослев, они тут же теряют веру. Честно, я и не знаю, что бы я делал, если б не вы, писатели-фантасты…

– Что ты имеешь в виду?

– Вы принадлежите к тем немногим взрослым, которые еще способны поверить в наше существование. Ты, Прентисс, более всех других. Ведь ты сочиняешь свои фантазии вот уже двадцать лет…

– Да ты рехнулся. Я вовсе не верю в то, что пишу.

– И не хочешь, а веришь. Сие от тебя не зависит. В том смысле, что если уж пишешь всерьез, то всерьез принимаешь и сюжет, и все, что к нему относится. Один-два абзаца – и вот уже твой мозг обработан настолько, что способен войти в контакт… Но к чему спорить? Я же тебя использовал. Ты видел, как загорелась лампочка. Так что придется тебе отправиться вместе со мной…

– Но я не хочу! – Прентисс скрестил упрямо руки. – Или ты можешь заставить меня против воли?

– Мог бы, но насилие, видимо, принесло бы тебе вред, а этого не хочу я. Предположим, будет так. Или ты отправляешься со мной добровольно, или я пропускаю ток высокого напряжения через твою жену. Насколько я понимаю, у тебя в стране принято казнить врагов государства именно таким способом, так что тебе, вероятно, подобная мера не покажется слишком уж отвратительной. Не хотелось бы мне выглядеть чрезмерно жестоким даже по отношению к человекообразному…

Волосики на виске у Прентисса начали слипаться от пота.

– Погоди, – сказал он, – не делай ничего такого. Давай еще раз все обсудим…

– Обсудим, обсудим… Мне это надоело. У тебя, конечно, есть молоко. Не очень-то ты заботливый хозяин, если не предложил мне освежиться по собственному почину…

Прентисс постарался припрятать возникшую у него мысль, схоронить ее как можно дальше, в самой глубине сознания. Он произнес небрежно:

– У меня найдется кое-что получше, чем молоко. Сейчас, минуточку…

– Ни с места! Позови жену. Пусть она подаст.

– Но я не хочу, чтоб она вас видела. Она еще испугается…

– Не волнуйся, – сказал эльф. – Я управлюсь с ней так, что она не почувствует ни малейшей тревоги…

Прентисс поднял руку.

– Учти, – предупредил эльф, – как бы стремительно ты ни напал, электрический ток прошьет твою жену насквозь неизмеримо быстрее…

Рука упала. Прентисс сделал шаг к дверям кабинета.

– Бланш!.. – С порога он видел жену в гостиной: она сидела в кресле подле книжного шкафа, сидела одеревенев, как бы заснув с открытыми глазами. Обернувшись к эльфу, Прентисс заметил обеспокоено: – С ней что-то неладно…

– Я внушил ей состояние покоя. Однако она услышит тебя. Скажи ей, что делать.