Текст книги "Знание-сила, 2002 №07 (901)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

«Нет ничего практичнее хорошей теории»

Математика – это искусство давать разным вещам одно наименование.

Анри Пуанкаре

Говорят, эту фразу любил повторять академик Николай Николаевич Боголюбов – в течение многих лет директор Объединенного института ядерных исследований (ОИЯИ) в Дубне, – как бы опровдывая труд физиков-теоретиков, понятный лишь узкому кругу специалистов. Сегодня, когда наука должна едва ли не ежедневно отчитываться перед обществом и государством, худо ли бедно, но субсидирующими фундаментальные и прикладные исследования, работы, о которых пойдет сегодня речь, могут послужить ярким и наглядным подтверждением этой самой практичности.

Весной прошлого года стало известно, что Технический комитет по колебаниям и звуку Американского общества инженерое-механиков присудил главному научному сотруднику Лаборатории теоретической физики (ЛТФ) имени Н.Н. Боголюбова Виктору Козьмичу Мельникову премию имени И.О. Миклестада – за выдающийся вклад в изучение динамики нелинейных систем. Эта престижная премия была вручена лауреату на конференции Общества е Питтсбурге (США) 12 сентября прошлого года. Им была подтверждена гипотеза о так называемом расщеплении сепаратрис, высказанная Анри Пуанкаре еще в конце XIX века. Это явление играет фундаментальную роль в теории колебаний и привело к пересмотру многих научных результатов. Метод, развитый в работах ученого, теперь известен как метод Мельникова, ныне вошедший вс многие учебники. А с значимости его исследований свидетельствует тот факт, что их выдвижение на премию поддержал нобелевский лауреат И. Р. Пригожий. Правда, соглашаясь на интервью, Мельников сразу оговорился: «Мне очень трудно в деталях, без помощи мела и доски объяснить суть исследований. Понимаете, мне удалось доказать существование некоего механизма, написать формулы, и сказалось, что этот механизм является весьма универсальным, а формулы очень полезными, особенно при изучении систем со слабым трением… Что-то вроде движения на льду». Итак, слово – лауреату, расспрашивать которого редакция попросила нашего специального корреспондента Евгения Молчанова.

В. Мельников: – …Обычно престижные премии присуждаются за устоявшиеся, признанные мировым научным сообществом результаты. Работами, которые положены в основу того, что теперь называют методом Мельникова, я начал заниматься в середине пятидесятых годов… прошлого столетия. Тогда я учился на пятом курсе мехмата МГУ, и Юрий Степанович Саясов, очень одаренный ученый, человек с большой интуицией, о котором у меня на всю жизнь сохранились самые теплые воспоминания, предложил мне решить чисто математическую задачу, важную для исследования определенного вида колебаний в некоторых типах ускорителей заряженных частиц.

Осенью этого года исполнится 45 лет с тех пор, как я работаю в Дубне.

Здесь в какой-то мере сыграло роль мое сотрудничество с Саясовым, он этому поспособствовал. Не могу сказать, что жизнь здесь оказалась совсем безоблачной, но самое главное – у меня с самого начала была возможность заниматься тем, что меня интересовало. Хотя «сверху» и выдавались задания, но они как-то соприкасались с моей основной деятельностью. Например, решая задачу о фазовых колебаниях частиц в ускорителе, я подошел к задаче Анри Пуанкаре о растеплении сепаратрис.

Е. Молчанов: – И что же?

В. Мельников: – Это явление Пуанкаре предсказал еще в конце XIX века. В своем трактате «Новые методы небесной механики» он коснулся поведения динамических систем в резонансной области. Но общая картина при этом оказалась столь сложной, что классик не взялся ее описать на математическом языке. Оставил, так сказать, потомкам… И так получилось, что более чем семьдесят лет спустя, в работе 1963 года, мне это удалось.

К моему большому сожалению и даже, может быть, стыду, я не был в то время знаком с этой работой Пуанкаре. Однако, оглядываясь назад, не могу сказать, что невежество играет в науке такую уж отрицательную роль. Часто человек, не знающий о трудности задачи, которая представлялась не решаемой многим его именитым предшественникам, очертя голову бросается на ее штурм. Я был тогда молод, всего двадцать пять лет, и был полным невеждой. А работа была сделана в очень удачное время, когда многие области естествознания – математика, физика, химия, биология – нуждались в нелинейных уравнениях для описания всевозможных процессов.

Мой коллега недавно посмотрел в Интернете, в каких областях применяются мои результаты. Оказалось, это задачи весьма разного толка, в том числе даже из общественных наук. За последние сорок лет где только этот феномен не использовался! Есть сложные процессы в описании океанических течений, распространения очага возгорания, есть сейсмологические проблемы, особенности передачи импульсов в нервных процессах, расчеты космических орбит искусственных спутников. И уж совсем далеко от естественных наук – моделирование экономических процессов…

Е. Молчанов: – Если попытаться перекинуть мостик от начала вашей работы к настоящему времени – как, на ваш взгляд, изменилось отношение общества к науке?

В. Мельников: – Если говорить о бывшем Советском Союзе, то, например, в республиках Средней Азии наука, на мой взгляд, оказалась в совершенно безнадежном положении – недавно я рецензировал одну работу из Узбекистана, это были и смех, и слезы. В России положение, конечно, несколько получше. Как я думал, те жесткие обстоятельства, которые сложились в начале девяностых годов, должны были очистить нашу науку от чрезмерного балласта, который накопился в ней в советское время. Но получилось наоборот – самые талантливые уехали из России, а здесь осталось очень много бездарной серости.

Честно говоря, я не знаю, что делать, но некоторые действия правительства производят удручающее впечатление. Создано Министерство промышленности, науки и технологий…

Е. Молчанов: – И сразу злые языки подхватили, что науку задвинули между промышленностью и технологиями.

В. Мельников: – Может быть, для развития прикладных наук это и хорошо, но ведь фундаментальные требуют совсем немного денег (мне, чтобы написать работу, о которой мы с вами говорим, потребовались только пузырек чернил, перо и зарплата за год– полтора). И все-таки какое-то минимальное финансирование необходимо! Сегодня ученому нужны комфортные условия жизни и работы, общение с коллегами. Интернет и электронная почта – это великие вещи. Но мне нужно видеть выражение лица собеседника, и никакой компьютер не заменит живого человеческого общения (разве что телефон вместе с телевизором, но в настоящее время это очень дорого).

Еще меня поражает то, что Государственная премия, которая дается коллективу ученых, работавшему над сложнейшей проблемой в течение нескольких лет. составляет 10 тысяч долларов. А спортсмен, победивший на Олимпийских nipax, получает 50 тысяч. Есть разница? Недавно президент России объявил, что он учредил в этом году для выдающихся спортсменов тысячу стипендий по 15 тысяч рублей в месяц. Члены Российской академии наук получают гораздо меньше. Что же выходит, нам нужны здоровые люди, а умные – не нужны?

…Наука – вещь, непонятная чиновникам. Причем чиновник может быть и близок к ней, но считает, что она – это план, одобренный сверху. В науке вообше очень сложно планировать, особенно если этим занимаются люди, не обладающие широким кругозором и решающие вследствие этого частные проблемы. Природная узость мышления, недостаток интуиции и общей культуры, присущие некоторым «чиновникам от науки», могут привести к деградации науки вообще. Но всегда остаются энтузиасты, благодаря которым мысль опережает время…

Е. Молчанов: – Давайте теперь вспомним о вручении вам премии имени И.О. Миклестада.

В. Мельников: – Дело происходило в Питтсбурге, в большом конференц-зале отеля «Хилтон», как раз во время трагических событий, наложивших свой отпечаток на всю мою командировку. 11 сентября я должен был выступить на конференции с «лауреатской лекцией», и часа за два до намеченного времени поднялся в номер гостиницы, чтобы отдохнуть и подготовиться к докладу. Вскоре ко мне зашли двое американских коллег и, ни слова не говоря, включили телевизор… Происходившее на экране напоминало сцены фильмов ужасов или космических войн, и только когда я обратил внимание на бегущую строку; – понял, что весь этот ужас – не выдумка, а трагическая реальность…

До самой лекции мы словно в каком-то оцепенении сидели у экрана, и это состояние не покинуло меня и, кажется, весь зал, когда в полной тишине началась моя лекция. Уложился я минут в сорок-пятьдесят, и после лекции, без дискуссии, слушатели в молчании разошлись.

Е. Молчанов: – Один из объективных показателей творческой активности ученого, значимости его научных работ – так называемый индекс цитируемости в престижных научных изданиях. Ваш индекс чрезвычайно высок. А приходилось ли вам сталкиваться с проблемами защиты интеллектуальной собственности?

В. Мельников: – В математической физике, которой я занимаюсь, охрана интеллектуальной собственности – это публикации в журналах. Ничего другого нет. И человек, который использует мои результаты, либо ссылается на них, либо нет. Либо ссылается, так сказать, сквозь зубы. Наиболее полно и доброжелательно на мои работы ссылаются коллеги в США. Похуже – в Европе. И довольно плохо – в России. Некоторое время назад в нашу лабораторию приезжал ученик одного довольно известного московского ученого и пытался доложить… мои собственные результаты. В ответ на мое замечание он ответил фразой, свидетельствовавшей о плохом понимании ситуации. Я подумал, что он круглый невежда и просто не знает некоторых общеизвестных вещей. Но вы знаете, это его даже не обескуражило!

Е. Молчанов: – Может быть, его просто плохо воспитали? Существуют же в науке вообще и в школах, созданных крутыми учеными, понятия профессиональной этики, нравственности, наконец, просто человеческой порядочности. //, кстати, что бы вы хотели пожелать вашим молодым коллегам?

В. Мельников: – Главное в науке – это самостоятельность. Замечу в скобках: в разумных пределах. Начинающий ученый не должен находиться под тотальным контролем своего шефа. Завершать его незаконченные работы и развивать его идеи, которые постаревший шеф в силу своего возраста просто уже не в состоянии развивать. Он должен искать свои пути, получать свои результаты, и его взгляд должен устремляться в будущее, а не в прошлое. Все это, по-моему, очень важно и в целом для науки в России. И, тем не менее, это не отрицает преемственность в науке, которая существует не только между учителем и учеником, но и между учителем и многими поколениями учеников его учеников.

ВО ВСЕМ МИРЕ

Как выткать язык?

Давно предполагается, что родина человечества – Африка. По мнению американской лингвистки Меррит Рулен, родина нашей речи – тоже Африка. Рулен задалась целью восстановить древнейший язык, от которого произошли все современные наречия. Его смутную тень она ищет в говорах Черного континента. Здесь были рождены первые корни слов. Словно камни, брошенные в воду, они всколыхнули человеческое море. Волны переселений разносили эти исконные основы по всему свету* Они терялись, искажались, заменялись, но в иных словах нет-нет да и блеснут крупицы забытой речи.

Вот одно из слов, ре– или сконструированное Рулен: «tik», «один». Она находит его отражения в словах, твердимых на разных широтах: «tiik» (один; нилосахарские языки), «tik» (указательный палец; эскимосский язык), «tak» (один; протоафроазиатский язык), «кйд»(рука, ладонь; протоавстроазиатский язык), «deik» (указывать; протоиндоевропейский язык), «digitus» (палец; латинский язык), «zeigen» (показывать; немецкий язык), «Zeichen» (знак; немецкий язык) и «Zehe» (палец ноги; немецкий язык). Попробуем дополнить этот список и словами «такой», «ткнуть», чьи корни, быть может, зародились до вавилонского смешения языков.

Второе открытие

В Лондоне состоялось открытие Моста Тысячелетия. В первый раз он был торжественно открыт в 2000 году британской королевой, но через несколько дней сооружение пришлось закрыть на доработку. Выяснилось, что инженеры допустили погрешность, из-за чего Мост Тысячелетия не способен выдержать общий вес прохожих, которые могут оказаться на нем одновременно, и иногда даже раскачивается от порывов ветра. На строительство моста, соединяющего лондонский деловой центр Сити с южным берегом Темзы, ушло 26 миллионов долларов. Это был один из самых амбициозных строительных проектов конца тысячелетия.

При укреплении моста строители внесли в конструкцию сооружения гасители колебаний, работающие подобно автомобильным амортизаторам. Теперь красавец– мост стал одной из главных достопримечательностей Лондона.

Сведения придут из космоса

Европейское космическое агентство (ESA) завершило работу над новым спутником, предназначенным для исследований космической среды и земной атмосферы. Спутник получил название Envisat. На его создание ушло 2,3 миллиарда евро. Космический агрегат весом в 8,2 тонны создавался в течение десяти лет.

Он способен осуществлять постоянный надзор за малейшими переменами земного климата. Спутник сможет снабдить ученых новыми данными о темпах глобального потепления, о таянии ледников и повышении уровня моря на нашей планете. Сведения, передаваемые из космоса, позволят регулярно отслеживать динамику изменений в атмосфере и биосфере Земли, вызванных различными техногенными факторами.

ГЛАВНАЯ ТЕМА

Общество потребления?

«Потребительство» для простого советского человека – что-то вроде ругательства.

Это, конечно же, потребление материальное и в неумеренном количестве. Это нечто, противоположное всякой духовной жизни, общественным интересам и созидательным, творческим началам в человеке. Так нас учили. А теперь специалисты спорят, можно ли назвать наше нынешнее общество обществом потребления.

Звучит кощунственно: какое тут неумеренное материальное потребление, когда людям денег не хватает от зарплаты до зарплаты (тем, у кого она есть) и нужны большие усилия, чтобы сохранить прежний, советский, привычный уровень жизни. Звучит кощунственно еще и потому, что речь идет о чем-то, явно чуждом нашей – российской, советской, постсоветской – ментальности.

Тем не менее специалисты – спорят.

Значит, есть о чем…

Как обычно, мы все проспали – и теперь просыпаемся совсем не в том мире, что описан в наших учебниках. В мире, в котором размер прибыли его хозяев прямо и непосредственно зависит не от того, насколько большую ее часть им удается отобрать у собственных рабочих, а от уровня жизни всего населения (включая и тех самых рабочих), его способности и желания покупать все, что производится. Этот мир иногда называют обществом потребления. Именно потребление давно стало главным стимулом работы отдельного человека и развития производства и экономики в целом.

Во времена классического капитализма считалось, что главный мотив деловой активности человека – желание стать собственником некоего предприятия, фермы, лавочки, прачечной или сталелитейного завода. Со временем выяснилось, что таких потенциальных собственников, независимых предпринимателей в любой стране, даже с самой либеральной экономикой, не более 15 процентов. Остальные совсем не мечтают взвалить на себя такую ношу – зато мечтают жить в уютном современном доме, иметь приличный автомобиль, дать детям хорошее образование и провести отпуск там, где проводят его люди их круга.

Эти желания и стали главной движущей силой прогресса.

Нашу страну кажется просто кощунственным отнести к обществам такого типа. Помимо экономической недостаточности, этому препятствует, казалось бы, и общее неприятие самой идеологии потребительства, идеологии бездуховности, равнодушия к проблемам смысла жизни, идеологии, чуждой нашему менталитету.

Так можно ли сегодня назвать нас обществом потребления?

Представьте себе, специалисты спорят об этом. И менее всего прибегают к доводам экономическим: как выясняется, экономика тут вообще не при чем…

Владислав Cофронов-Антомони

Производство теории потребления

Почему сегодня можно утверждать, что в России складывается потребительское общество? Сегодня, когда чуть ли не аксиомой стало мнение о бесконечном экономическом кризисе? Потому что несмотря на любые кризисы Россия под собственной тяжестью «проваливается» в потребление. Сегодня, когда 20 процентов населения планеты способно удовлетворить потребности остальных 80 в товарах и услугах, даже сравнительно неразвитые в промышленном отношении страны оказываются захвачены цивилизацией потребления. Потому что суть потребительского общества не в том, могу ли я купить рекламируемый товар, а хочу ли я этого. Потому что сегодня потребление расположено не в кошельке, а в голове. Потому что сейчас самый главный предмет российского импорта – это импорт желания. Я начинаю потреблять не тогда, когда зарабатываю «свой первый миллион», а когда обнаруживаю у себя желание стать обладателем некоего товара или услуги.

К сожалению, в России за проблематикой «потребления» тянется дурно пахнущий шлейф советской схоластики. Но разве это устраняет саму проблему? Хотим мы того или нет, за последние несколько лет мы все стали потребителями, но это совершенно не привлекло внимания исследователей.

Сегодня мы потребляем, но не думаем об этом – опасный симптом того, насколько оголтело наше потребление (может быть, и по причине его относительной скудости).

Важно понять, что потребление сегодня, в условиях постиндустриального общества, связано не столько с богатством и роскошью, сколько с социальной конструкцией идентичности человека, с тем, как он создает образ самого себя. Потребительское общество, в которое вваливается Россия, это просто новая система социокультурных связей, при которой социальная идентификация (относительно связные представления людей о себе и о том, как их воспринимают другие) построена уже не на системе распределения труда и производства (я – рабочий, фермер, клерк), а вне рабочего места: дома, в развлечениях, спорте, в одежде и интерьере квартиры – то есть на способе потребления. Это не проблема «богатых» в их отличии от бедных. В потребительском обществе потребляют все – и бедные, возможно, больше; во всяком случае, их неутоленные желания не менее настойчивы, чем у «богатых».

А поскольку потребление сегодня направлено прежде всего на желание, а не просто на потребность, оно работает преимущественно со знаками и символами (так, например, утверждает французский философ Бодрийар) и поэтому не может не интересовать социологов, философов и, шире, культурологов. Желание потреблять то, а не это, диктуется специфическим набором культурных символов и ценностей. Эго нечто вменяемое культурой, это желание, приобретаемое через социализацию. Идеология потребительского общества гораздо более утонченна, чем прямые призывы покупать; «культурная логика позднего капитализма» есть комплекс теорий, выработанных в высокой культуре «яйцеголовыми».

Сегодня мы оказываемся в новом типе общества, в котором идеология потребительства накладывается на пресловутую «российскую специфику». Это и свой, особенный набор культурных символов, ценностей, кодов. Это и резкое различие в формах проявления нового между крупными городами и остальной частью страны; между сравнительно малочисленными социальными стратами и основной массой населения. Наконец, в 50-е и 60-е годы потребительское общество в Америке и Европе формировалось на фоне экономического подъема, наше же формируется на фоне экономического спада, а не подъема.

На нашей почве тема приобретает много особо интересных поворотов. Как связана сфера идей со сферой потребления – например, как связано «потепление» советской идеологии в 60-х и тот факт, что именно в эти годы происходило массовое жилищное строительство, практически в каждой семье появились холодильник, стиральная машина и телевизор, а во многих и автомобиль?

«Последние новости дня» (в%н числу опрошенных в каждой стране; порт 1995 г.)

Возможно, это потепление идеологии было вызвано развитием производительных сил, а не наоборот?

Наконец, еще одна, личная причина моего интереса к этой теме. Все свое отрочество я был прилежным и страстным «потребителем» научно-фантастической литературы, огромную часть которой составляла американская фантастика. В моей памяти сложилось три блока, три периода американской фантастики. Первый – «фантастика машины, механизма»: звездолеты, бластеры, ламповые ЭВМ размером со штат или даже планету и т.п. Второй период – социальные антиутопии: общества победивших торговцев, рекламомейкеров, общество одноразовых предметов, власти телевидения и т.п. И третий – фантастика компьютера и киберпанка. Все это (точнее, кое-что из этого) переводилось на русский с 25-летним запаздыванием (по конвенции об авторских правах, таким хитрым образом соблюдавшейся СССР). Второй период, фантастика антиутопии, пришлась в Америке на 50-60-е годы – период становления общества потребления – и вся наполнена реалиями этого периода. Но в СССР этот пласт стал выходить в середине 70-х и продолжал публиковаться до середины 80-х – как раз в те десять лет, когда я прилежно читал всю попадавшуюся мне фантастическую литературу. Так все мое отрочество (время, принципиально важное для каждого) я читал о становлении консюмеризма, не понимая, конечно, прочитанного даже до середины, поскольку жил при совершенно другом типе общественного устройства. И вот теперь, когда я вместе со всеми переживаю это становление уже на своей шкуре, непосредственно на личном опыте, во мне оживают призраки прошлого и я ретроактивно до-осознаю прочитанное много лет назад.

Вступление к графикам, сопровождающим главную тему

Потребление бывает не только материальное, физическое; наименее уважаемое во всей христианской культуре, но и духовное; и тут, как мы привыкли считать, России нет равных: страна самых читающих людей, массовых почитателей искусства и науки, активных поглотителей информации, в высшей степени поглощенных поиском смысла жизни. Этот широко распространенный миф о самих себе был беспощадно разрушен социологами, которые в 1995 году провели международное сравнительное исследование досуговых интересов населения 43 стран мира. Опросы охватили не только старую культурную Европу и США с его, как известно, наибольшим числом лет обучения на каждого американца; они проводились и в Турции, и в Латинской Америке. Индекс интереса к тому или иному занятию на досуге определялся так: из числа людей, объявивших данное занятие «очень интересным» для себя лично (в %), вычиталось число людей, заявлявших, напротив, что это занятие их «совершенно не интересует». Россия почти по всем темам проваливалась «в минус», упорно занимая последние места в списке – во всем, кроме… интереса к оккультизму, НЛО и прочим чудесам… Мы приводим данные этого исследования по десяти странам и по некоторым видам занятий на досуге. Графики показывают, насколько на самом деле мал пиетет россиян по отношению к науке, насколько чужд им интерес к другим странам и чужим культурам, и насколько велико в наших современниках напряженное ожидание чуда.

Проблема потребления родилась не сегодня и стала проблемой намного раньше, чем появились не только сегодняшние общества, но и современная наука. Начало современному типу потребления было положено еще пуританизмом XVIII века – хотя бы и «негативно», как свод строгих правил, ограничивающих его. Первые феномены потребления как значимого социального процесса связаны с новыми богатыми в США в конце XIX века и жителями европейских мегаполисов того же времени. Эти процессы исследовали Торстин Веблен и Георг Зиммель. Не останавливаясь на них подробно, упомяну только, что к первым Веблен применял понятие concpicuous consumption (роскошное потребление) и отмечал подражание европейским образцам роскоши. Вторые, по Зиммелю, потребляли, чтобы противостоять подавляющим силам мегаполиса, – «отличаться, чтобы быть замеченным».

Подлинный переворот в потреблении связан с «фордизмом», созданным Фордом типом промышленного производства, основанного на конвейере, высоких зарплатах рабочих и низких ценах на продукцию. С этой поры потребление становится массовым, а потребителями – не только самые богатые, но почти все. И все же общество потребления в своих развитых формах окончательно устанавливается только после Второй мировой войны. В 50-е годы практически все слои населения в США и Европе становятся потребителями: как предметов, так и опыта (например, тех или иных видов отдыха). Теперь принадлежность к той или иной группе определяется в зависимости от потребления той или иной одежды, обуви, музыки и так далее, особенно это характерно для молодежи от 14 до 30 лет.

Любопытно, что одновременно социология переходит к новым типам стратификации общества. Прежние основывались на месте работы главы семьи. В новых, характерных для развитого потребительского общества классификациях на первый план выходит уже не соци amp;пьно-экономическая группа, а такие понятия, как «стиль жизни», возраст, наличие или отсутствие детей, интересы. От «объективного» описания потребителя специалисты переходят к точке зрения самих потребителей на себя.

Вот пример прежней, модернистской стратификации: высшее, среднее или низшее управляющее звено: высококвалифицированные рабочие, неквалифицированные рабочие; безработные; пенсионеры. Теперь социум стратифицируется (прежде всего, конечно, специалистами по маркетингу и рекламе) так: пожилые неработающие без детей; занятые на производстве среднего возраста без детей; женатые с детьми (5-15 лет); женатые с малолетними (0-4) детьми; женатые около 40 лет без детей (платиновая группа); одинокие до 40 лет, без детей (золотая группа).

Если раньше понятие «стиля жизни» обозначало тот или иной поведенческий образ определенной статусной группы, то в современной потребительской культуре он обозначает индивидуальность, самовыражение и стиль самосознания. Тело, одежда, речь, машина, место отдыха должны рассматриваться как признак индивидуального вкуса и стиля владельца/потребителя. Обеспечивается все более широкий выбор (управление которым превратилось в род искусства) не только для тех, кто родился после 60-х, но и для людей среднего возраста и пожилых… «Мы движемся к обществу без строго установленных статусных групп, к обществу, в котором тот или иной стиль жизни уже не будет связан с теми или иными фиксированными группами», констатирует американский социолог.

В постмодернистском обществе (понимаемом здесь как категория социологическая, связанная, например, с особым типом потребления), утверждают его теоретики, текучесть приходит на смену прежним формам стабильного группового членства. Любой, у кого есть деньги, может купить вещи с лейблами от топ-дизайнеров – и в этом смысле эти предметы потребления уже не фиксируют социальный статус своего владельца, но являются тем, при помощи чего человек сам конструирует такой образ, который он хочет предъявить другим.

Эти изменения можно продемонстрировать уже и на нашем культурном опыте. Например, в советскую (до-потребительскую) эпоху предметы потребления, подобно «погонам», жестко указывали на социальный статус своих владельцев. Скажем – условно, – номенклатурный чиновник и профессор владеют «Волгами», директор магазина и кандидат наук – «Жигулями», рабочий – «Запорожцем». Сейчас, если продолжать пользоваться «автомобильной образностью», автомобиль символизирует не столько уровень дохода (хотя и его, конечно, тоже), но «образ» своего владельца. Скажем, и бандит, и коммерсант могут позволить себе и «мерседес», и «BMW» – но «образ» бандита предполагает «BMW», образ коммерсанта – «мерседес», а образ, например, главного редактора журнала – «audi», но никак не «бандитский» «BMW» и не «мерс» нувориша. И разве тот, кто покупает и курит только Gitane без фильтра, не предъявляет себя окружающим иным образом, нежели тот, кто курит только Camel?

С ростом пресловутого «уровня жизни» все эти «образы» будут все теснее переплетаться друг с другом или, как сказано выше, становиться «текучими». Если почти всем доступны почти все товары, эти товары уже не «погоны», а «символический конструктор», с помощью которого я собираю свой образ таким, каким хочу казаться окружающим. В потребительском обществе люди работают уже не для того, чтобы поддерживать свою жизнь, но для того, чтобы приобрести возможность потреблять.

«В потреблении сегодня нет ничего «природного», – утверждает французский исследователь Бурдье; – «это нечто такое, что приобретается, чему «научают»; это желание, возникающее у людей в процессе социализации». Символы должны быть не просто «предъявлены», они должны быть «настроены» на потребителя; существует игра между марками, брэндами, лейблами и культурными ценностями потребителей. Бурдье в своих исследованиях «интеллектуального капитала» показал, что потребление сегодня – это не только трата денег и времени, эта такая трата, которая проходит через определенные «культурные решетки» – в частности, культурную решетку «хорошего вкуса» (одна из форм интеллектуального капитала). Й в этом смысле образование (другая форма этого интеллектуального капитала) и «вкус» тоже становятся компонентами современного потребления.

«Стряпанье, кулинария» (в % к числу опрошенных в каждой стране; парт 1995 г.)

Все это не значит, что потребительское общество это некий переход от капитализма и «экономизма» к чему-то другому, к некой совершенно «иной» социальной формации. На уровне внешнего, объективного анализа все социально– классовые и экономические характеристики капитализма остаются в силе. Но для того, как чувствуют и кем видят себя члены общества, их роли в общественной системе распределения труда играют меньшую роль, нежели их активность в качестве потребителей.

И здесь нельзя не остановиться на работах Бодрийара – прежде всего потому, что он первым, пожалуй, порвал с прежней моделью капитализма, идущей от Маркса и Вебера. По Бодрийару, любое потребление – это прежде всего потребление знаков и символов. Эти знаки и символы не выражают некий до них существовавший набор смыслов. Смысл генерируется в самой системе знаков/символов, привлекающих внимание потребителя. Потребление сегодня практически утеряло связь с удовлетворением некоего уже существующего набора потребностей (так его понимала классическая экономическая теория), укорененных в человеческой биологии. Люди пытаются стать теми, кем они хотят быть, приобретая вещи, которые, как они воображают, помогут им создать и удержать идею самих себя, свой образ. И потребительские товары означают, что некто есть X или У для самого себя и для тех, кто разделяет с ними ту же систему знаков/символов. Таким образом, смысл термина «потребление» предполагает, по Бодрийару, потребление не просто вещей, не просто материальных объектов. Предвкушение покупки, желание зачастую приносит больше удовольствия, нежели сам акт приобретения. Это значит, что «у потребления нет пределов. Наивно было бы предполагать, что оно может быть насыщено и удовлетворено. Навязчивое стремление потреблять не есть следствие некоторых психологический причин или чего-то еще подобного и не вызвано только силой подражания. Если потребление представляется чем-то неукротимым, то потому, что это полностью идеальная практика, которая не имеет ничего общего (после определенного момента) ни с удовлетворением потребностей, ни с принципом реальности… Следовательно, желание «укротить» потребление или выработать нормы системы потребностей есть наивный и абсурдный морализм». Итак, потребляются идеи, а не веши, потребление связано с культурными знаками и отношениями между знаками. Поскольку это идеальная практика, у нее не может быть конечного, физического насыщения. Мы обречены продолжать желать при том типе социальной формации, которая развилась при постсовременном капитализме. Потребление основано на нехватке – на желании того, что отсутствует. Совремснный/постсовременный потребитель, следовательно, никогда не будет удовлетворен. Чем больше он потребляет, тем больше будет желать потреблять, и это желание сохраняется даже при экономическом спаде. Но в той мере, в какой мы являемся субъектами потребительского общества – добро пожаловать в новую утопию! – мы будем желать недостижимого, то есть удовлетворения всех желаний.