Текст книги "Хэллоуиновская пицца-23 (сборник) (ЛП)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Кристофер Голден
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Я брожу по мосткам, впитываю атмосферу, изредка снимаю на телефон. Тут не очень много людей, поскольку большинство туристов, конечно же, предпочитает достопримечательности гавани и городского центра.

В конце концов мостки упираются в песчаную отмель, поросшую жёсткой прибрежной травой. Чувствуется крепкий солоноватый запах. Сгущаются сумерки и я замечаю фигуру у кромки воды. Она облачена в длинный мешковатый плащ и, по-видимому, копается в приливных лужах. Эта персона довольно неуклюжа, её движения напоминают напряжённого подростка, ещё не освоившегося со своим обликом.

При моём приближении фигура замирает и я чувствую в ней стремление скрыться.

– Привет, – говорю я – не слишком восторженно, по правде, чуть ли не со вздохом.

Я вижу, что передо мной женщина; пока что не разобрать её возраст, но она не ощущается старой. Она хмыкает и бочком отодвигается подальше. Видно, лишь как блестят глаза сквозь через длинные чёрные волосы, завесившие её лицо. Она необычна. Она недоверчива. Что она тут делает?

– Вы здесь живёте? – интересуюсь я.

Она выпрямляется и вперяет в меня взгляд. У ней огромные круглые глаза и вытянутое лицо, но челюсть твёрдая и прекрасно очерчена, губы немного тонковаты. Она молода, вероятно, двадцать с небольшим. У неё нет того «вида», который описывают, но, всё-таки, по-моему, она… другая. Распахнувшись, её длинный плащ приоткрывает рыбацкую блузу и брюки, заправленные в резиновые сапоги. На руке она несёт наполненную камнями и ракушками корзину. – Что вам нужно? – спрашивает она с заметным акцентом, в котором слышится чужеземная ритмика.

– Я – фотограф и хотела бы сделать ваш снимок.

Она издаёт короткий смешок. Она достаточно раскусила меня, чтобы не возражать на это. Она не фотогенична в обычной манере, поэтому мои причины её запечатлеть, вероятно, извращены в смысле ином, нежели сексуальный. Фрик.

Но она не омерзительна. Напротив, она бросается в глаза: её длинные волосы колышутся на ветру, как пряди водорослей, взгляд твёрд и тёмен. Я могу представить её на фотографии и это будет великолепно. Это станет не фотографией фрика.

– Меня зовут Мэйси Хорн. – Я вытаскиваю из кармана визитную карточку. От долгового пребывания в куртке она потёрлась по краям, но я всё равно протягиваю визитку.

Она не двинувшись смотрит на карточку.

– Когда я фотографирую место, мне требуется его внутренний мир, если хотите, его дух. Я разыскиваю интересных людей, которые сами по себе истории…

Я прерываюсь. Это звучит несуразно.

Женщина берёт у меня визитку, подносит её к самым глазам, рассматривает. – И вы заплатите? – спрашивает она.

– Да, – сразу же отвечаю я, пусть даже на данный момент мои финансы не так уж велики. – Я заплачу двадцать пять долларов за несколько снимков.

Она фыркает. – Пятьдесят. Хотите – да, не хотите – нет.

Можно сказать, что торговаться она не умеет, но, конечно, цена всё ещё невелика. Я киваю. – Ладно. Я это потяну, если вы уделите мне целый час. Завтра?

Она кладёт мою визитку в карман. – Пусть будет утром. Пораньше. Около семи. И без того найдутся дела.

– Прекрасно. – Я делаю паузу. – Вы позволите узнать ваше имя?

– Кеция.

Меня так и тянет нацелить на неё телефон, но, чувствую, это не входит в наше соглашение; такое покажется слишком поспешным.

– Я остановилась в «Джилмен-Хаус». Может, встретимся там?

– В семь я буду ждать снаружи, – роняет она и поворачивается ко мне спиной.

Я стою там ещё несколько секунд, потому что, хоть наша сцена и закончилась, мы оба всё ещё находимся в ней. Это щекотливая ситуация. Пойду и посмотрю, как там Роберт. – До свидания – говорю я, но она не отвечает.

Я нахожу Роберта сидящим на мемориальной скамье у гавани. Он печально смотрит на море. Я видела фотографии из его истории болезни, но человек передо мной выглядит по-иному, возможно, более походя на то, что я считаю интересным, чем на то, каким реально был. Он угрюм, смотрится аскетично, но привлекателен, худощавый и готичный. Никто не верил его душераздирающим историям. Он трагичен.

– Вернёмся в отель, – предлагаю я. – Посидите в баре в одиночестве, но у вас полно денег и вы сможете там выпить.

Когда я создаю воображаемых людей, то пытаюсь дать им некую автономию, позволение существовать, когда меня нет рядом. Разумеется, понятия не имею, срабатывает это или нет.

Я встречаю Роберта за завтраком. Он сидит за одним из столиков и, видимо, ждёт уже какое-то время. Он раздражён. Я сажусь и здороваюсь. Подходит официантка, чтобы принять у меня заказ – шведского стола здесь нет. Сегодня Канун Всех Святых – день, когда, по общему мнению, истончается завеса между мирами живых и мёртвых. Возможно, это правда. Роберт, с другой стороны стола, выглядит, как живой.

– Этим утром я собираюсь фотографировать молодую женщину, – обращаюсь я к нему. В мыслях я говорю вслух, но, естественно, общаться с невидимыми людьми на публике не рекомендуется. Пусть наши беседы остаются личными и безмолвными. – Я хочу, чтобы вы пошли вместе со мной и сказали, что о ней думаете.

Роберт не отвечает, лишь глядит на меня и моргает.

– Полагаю, она – потомок коренных жителей, – поясняю я. – Возможно, у вас будет больше соображений по этому поводу, чем у меня.

Он пожимает плечами, затем говорит: – Зачем вы удерживаете меня здесь?

– Потому что вы – очевидец. Вы можете помочь мне. Я тут на два дня, а затем вы уйдёте.

Он презрительно смотрит на меня, так что я создаю в воображении официантку, несущую завтрак, который ему придётся съесть. Из-за скаредности он не позволит пище пропадать зря.

После завтрака, когда мы выходим на улицу, у гостиничного крыльца, сгорбившись, стоит Кеция, засунув руки в карманы плаща, который свисает нараспашку и кажется каким-то сырым и плесневелым, как и длинное чёрное шерстяное платье под ним. Её ноги втиснуты в рабочие башмаки. – Когда я получу свои деньги? – спрашивает она.

– Когда сделаем снимки, – отвечаю я, затем прибавляю: – Мне нужно зайти в банк. У меня нет наличности.

– Куда пойдём?

– Ну, давайте просто погуляем, ладно? Вам наверняка известны улицы, которых меньше всего коснулись… перемены.

Я замечаю, что она косится в сторону, туда, где стоит Роберт. На мгновение мне кажется, что Кеция его видит, затем понимаю, что она, наверное, рассматривает гостиничное фойе, куда, без сомнения, никогда не заходила.

Кеция дёргает головой, показывая, чтобы я следовала за ней.

После посещения банка, когда она ждала меня на улице, мы направляемся к набережной, но не в гавань. Мы пересекаем один из шести мостов через реку в жилой район. Туристов здесь немного, даже при том, что изрядная часть строений теперь превратилась в гостиницы. На дверях традиционные украшения – венки из сухих трав, причудливые гирлянды из листвы и сушёных фруктов, с неизбежными зубоскалящими тыквами, осадившими входы и подъезды.

– В каком-то смысле, этому городу повезло, – говорю я Кеции. Большую часть пути мы прошли в молчании, лишь изредка она показывала на интересные мне места.

– С чего вы это взяли? – интересуется она.

– Ну, из-за его истории, города долгое время… остерегались. Это значит, что он не достался на растерзание градостроителям. Оставшееся восстановили с некоторым почтением или, по крайней мере, не касались вовсе. Вы прожили здесь всю жизнь?

– Это мой дом.

– Давайте сделаем несколько снимков тут.

Я располагаю Кецию на фоне высоких, разномастных зданий Вашингтон-стрит, но выглядит она неспокойно. Это не её квартал; когда-то он был богатым, до того, как его забросили, а теперь вновь разбогател. Я сознаю, что вообразила, будто она живёт здесь с самых 1920-х годов, но это, само собой, не тот случай. Она – не призрак, а, если бы действительно была такой старой, то преобразовалась бы в обитателя моря, как, по слухам, бывало с престарелыми жителями Иннсмута. – Ведь так, Роберт? – тихо спрашиваю я.

– Так и было, – подтверждает он. Он подозрительно равнодушен к Кеции. Я ожидал испуга, удивления… хоть чего-то.

– Если будем снимать вас в том месте, которое вы считаете самым подходящим, то где это может быть? – спрашиваю я её.

– У моря, – отвечает она.

– На причалах?

– Место, которое мне по душе – на дальней стороне мыса. Это глушь. Никто туда не ходит.

– Звучит замечательно, – соглашаюсь я.

– Это долгая прогулка.

– Прекрасно.

По пути я фотографирую здания и случайно снимаю Кецию, когда она не замечает. Она всё больше кажется мне подростком, который стремится выглядеть непокорным или необычным. Она не назвала мне свою фамилию и я понимаю, что не собираюсь её выспрашивать; полагаю, это Марш, Уэйт, Элиот, или что-то ещё, относящееся к одному из старинных родов, не какое-то там новое имя из других мест.

Мы бредём по Мартин-стрит к морю и, в конце концов, попадаем на Уотер-стрит, которая следует вдоль гавани по всей внутренней окраине мыса. Понемногу здания редеют, а лавок и кафе больше не заметно. Когда мы добираемся до самого конца, причалы всё дальше отстоят друг от друга, а пришвартованные там лодки, как правило, полуразвалившиеся. Доки жмутся обветшалыми группками. Холодный ветер продувает сушу, песчаную и плоскую, кроме вздымающихся у моря дюн, покрытых почти бесцветной высохшей травой. Редкие деревья гнутые и колючие, будто сгорбленные старухи, нацеливающие проклятья пальцами веток. Уотер-стрит продолжается, но теперь это отсыревшая дощатая дорожка, местами засыпанная песком. По бокам её торчит выцветшая ограда из штакетника, кое-где почти вертикальная, но в основном повалившаяся и поросшая травой.

– Постойте, – говорит мне Кеция. – Слушайте.

Ветер поёт или, может, скрытый в нём голос, взывающий из глубин. Мною завладевает меланхолия. Я переполнена благоговением.

– Это лучшее место, чтобы слушать песнь ветра и моря, – сообщает Кеция.

Я вижу, что она понемногу раскрывает душу, хоть и оттаяла не до конца. – Понимаю, почему вам здесь нравится, – говорю я. Замечаю, что Роберт уходит восточнее, прямо к самому океану. Это, разумеется, его скорбное влечение, к тому, что, как он верит, лежит под волнами.

Мы с Кецией направляемся туда же. Запах соли и рыбы усиливается до невозможности. Мы взбираемся на высящиеся дюны и, оказавшись на вершине, глядим вниз на усеянный камнями песчаный склон к морю. Слева от нас до сих пор стоит высокое покосившееся сиденье спасателей, опасно склонившись к земле. Трудно представить, что когда-то люди проводили здесь летние дни – в волнах резвились дети, на песке загорали женщины в солнечных очках. Теперь же, пляж был пустынен и заброшен, словно мы забрели в далёкое будущее и не осталось никого живого, нигде. Но что же за люди когда-то приходили сюда?

Пока ветер играет прядями волос Кеции, я фотографирую её на фоне открытого океана. Риф Дьявола теперь виден отчётливее – намёк земли на горизонте. Если бы мы приблизились к нему, то смогли бы увидеть, насколько он иззубрен и гибелен.

Говорится, что Глубоководные прибывают из бездн – резвиться на острых скалах и забирать поднесённые жертвы. Вот морская жрица, готовая возглавить празднество смерти. Она скрывается под изношенными одеждами, но её выдают пылающие глаза и свирепая усмешка. Она вверяется воздуху, в какой-то миг разводит руки, запрокидывает голову, раскатисто смеётся. Роберт стоит у неё за спиной, на порядочном удалении, тонкая чёрная фигура посреди прибрежной травы.

В минуту радости Кеции трудно поверить, что она – местная уроженка. Угрюмость – документально подтверждённое приложение к Иннсмутскому Облику. Несомненно, Кеция влюблена в город и его ландшафт, очарована им, может, даже одержима, но так ли уж она отличается от меня? Перебралась ли она сюда жить или, когда говорила мне, что Иннсмут – её дом, лишь выражала свою мечту?

– Вы когда-либо видели океанское свечение? – спрашиваю я.

Она подозрительно смотрит на меня, потом настороженно отвечает, снова впадая в угрюмость. – Иногда такое бывает.

Наступает молчание, затем я произношу: – Это место драгоценно. Нам стоит порадоваться, что люди присматривают за ним, пусть даже не вполне осознают, о чём именно они заботятся.

– Так не должно быть, – громко и яростно огрызается Кеция. Внезапная перемена её настроения пугает. – Один человек погубил старый Иннсмут… один-единственный человек. Нельзя отмахнуться от этого.

Я бросаю нервный взгляд на Роберта и мягко говорю: – Кеция, если бы не он, то это сделал бы бы кто-то другой. Иннсмут не может вечно оставаться скрытым. Современный мир этого не допустит. Если у Иннсмута были – или есть – враги, то из-за времени перемен в в обществе, а не только из-за слов одного человека.

– Он был уязвлён, – произносит Кеция мстительным тоном. – Он хотел остаться здесь, стать одним из них, но всё загубил. Они прогнали его, а потом, словно дрянной мальчишка, он всё разболтал.

Её страстная речь делает впечатление более обыденным – коренящимся в повседневном мире – и одновременно, напротив, более достоверным. Я поняла, что она точно подвела итог. Ни в одном отзыве никто не задумался – не устрашились ли обитатели Иннсмута, не разглядели ли они собственную возможную участь в этом вторгшемся, надломленном человеке.

– Она права, не так ли? – спрашиваю я Роберта, даже не потрудившись сохранять молчание.

Он сверлит меня взглядом. – Я хочу уйти домой.

Конечно, в это время года переход не составит труда.

Кеция тоже вперяет в меня свой взгляд. – Можете его забрать? – спрашиваю я её. – Понимаете, он никогда полностью так и не был самим собой.

Её глаза непроницаемы и она всё ещё неподвижна, как фотография. Затем она поворачивается туда, где стоит Роберт. Я поднимаю фотоаппарат к лицу, но закрываю глаза, когда снимаю.

Я остаюсь так на некоторое время, а, когда опускаю камеру, то уже оказываюсь одна. Я кладу на траву пятьдесят долларов и придавливаю купюры камнем.

перевод: BertranD, октябрь, 2023 год.