Текст книги "Хэллоуиновская пицца-23 (сборник) (ЛП)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Кристофер Голден
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Хэллоуиновские воспоминания
Кристофер Голден

Исполнилось ли мне тогда одиннадцать лет?

Нет, я так не думаю. По крайней мере, не полностью. Пускай, скажем, будет девять, хотя, наверное, я уступаю тщеславию, не желая признавать, как долго держался за самые весёлые детские составляющие Хэллоуина. Значит, пусть девять.

Однако, прежде, чем я начну, вам нужно узнать про руку моей матери. Или, скорее, про то, что её не было. Левой. С самого рождения ей приходилось управляться тем, что можно было назвать укороченной версией левой руки, страдая и от практических последствий этой утраты, и от эмоциональных. Она сделана замечательно, спасибо. Теперь работая адвокатом, в юности моя мать была певицей и артисткой, чьи усилия привели её во внебродвейский театр в Нью-Йорке.

Чтобы не позволять публике отвлекаться на физический недостаток, у неё имелась искусственная рука. Она была из пластика и на ощупь мало чем отличалась от кулинарного шприца.

К тому времени, когда мне исполнилось девять – мы же условились, что девять, разве нет? – моя мать давно оставила сцену. Но рука осталась в подвале, где я её и обнаружил, в начале одной осени. Это был потрясающий элемент экипировки, особенно при моём скрытном и шкодливом нраве. Итак, тот Хэллоуин, когда я облачился в отцовскую рваную чёрную куртку, свисающую на мне до коленей и напялил на голову маску Монстра Франкенштейна, и, вдобавок, надвинул ту руку поверх своей собственной…

Бедняжка миссис Най.

Мы жили в пригороде Массачусетса, в двадцати милях севернее Бостона, в тихом тупичке с уймой детей. Моя улица относилась к их району, входя в единый округ среднего класса, под названием Фазаний Холм.

Хэллоуин на Фазаньем Холме был поистине тем, на что стоило посмотреть. Мы с братом ещё дотемна прихватили огромные белые наволочки и начали обходы, наполнив их раз, другой, даже третий, перед тем, как окончательно угомониться и разобрать всю нашу добычу, меняя то, что нам не нравилось на то, что было по вкусу. Если я сейчас закрою глаза, то смогу припомнить суматоху аляповато разряженных детей, бродящих по улицам туда-сюда, с маленькими пакетиками.

Крадущая Ночь, как мы по-местному называли ночь озорства и хулиганства накануне Хэллоуина, только что прошла. И всё же, мы обнаглели настолько, что подбираясь к самим парадным дверям домов, закидывали их яйцами или намыливали окна, или развешивали по деревьям туалетную бумагу, как и за двадцать четыре часа до того.

В одном доме, на дальнем конце Бриарвуд-роуд, нас угостили холодной газировкой вместо конфет и, как минимум, один Хэллоуин был достаточно тёплым, чтобы мы взмокли в своих костюмах и масках. У меня ещё была и маска дьявола, но, по-моему, она появилась уже потом, после Франкенштейна.

Конечно, зловещие элементы тоже встречались. Особняк Лаваллье – который, если честно, не очень-то походил на особняк – с разбитыми окнами и заросшим двором, был нашим домом с привидениями, мимо которого мы все пробегали, когда приходилось его миновать. Если вообще осмеливались ходить той дорогой в ночь Хэллоуина.

Ходили слухи о бритвенных лезвиях в яблоках и отраве в конфетах. Но мы были достаточно глупы, чтобы думать: если обёртка не разорвана – значит конфету можно спокойно съесть. Мы были детьми. Причём детьми в то время, когда родители считали большинство таких историй просто городскими легендами.

Это не имело значения. Хэллоуиновская ночь была великолепна. Лучшая ночь в году. Когда появилось кабельное телевидение, я мог бы после отправиться домой после выпрашивания сладостей и смотреть «Хэллоуин» или «Волшебство» по HBO. Довольно кстати, в такие ночи всегда показывали то одно, то другое. Конечно, были и ещё телепередачи, но эти я помню.

Разумеется, я рос. В конце концов вырос настолько, чтобы с горечью признать, что походы за конфетами остались детям помладше. А потом и ещё повзрослел.

Но мне никогда не переставал нравиться Хэллоуин. Обычно я посылаю своих детей выпрашивать сласти, потому что мне чересчур опасно покидать дом хэллоуиновской ночью, с моей окровавленной упыриной маской и тьмой-тьмущей наивных выряженных соседских детишек, ждущих, что их перепугают.

Что возвращает меня к миссис Най. Какой же милой старушкой она была…

Я позвонил в дверь, за мной толпились ещё дети. Она отворила и я громче всех закричал «сладость или гадость». Приветливо улыбаясь, она высыпала мне в мешок банку конфет «Загнат» и «Риз». Я поблагодарил её и протянул руку, для рукопожатия.

Мою левую руку.

Миссис Най, конечно же, приняла руку и потрясла. Она так и осталась в её ладони, я завопил, словно покалечился и миссис Най тоже завопила, от страха и потрясения, и уронила руку на землю.

Миссис Най в ужасе вытаращилась на меня.

И мне это понравилось.

Очень.

Близнецы
Кевин Стрэндж

Трейвон вытаскивает близнецов из машины и подводит к дверям похоронного бюро. Он нарядил их обоих в чёрные костюмы, белые рубашки, чёрные галстуки. Он увязал их афропричёски в тугие «грядки». Чем пристойнее выглядят эти пятилетние дети, тем легче будет убедить распорядителя похорон, что они – пасынки покойной. Что это их мачеха лежит там в гробу.

Распорядителя похорон зовут Боб. Старый лживый белый засранец. Бывший коп. Этих убедить легче всего.

Боб встречает их у парадной двери. Хороший знак.

Вина белых – всегда беспроигрышный вариант. Разве два маленьких чернокожих мальчика из родни не захотят увидеть свою жившую отдельно мачеху? Наплести баек про их настоящую мать, умершую при родах. Что эта покойница – всё, что они всегда считали семьёй. Что её белая семья избавилась от них при первой же возможности. Вот почему их нет в списке родственников. Почему их нет в списке посетителей.

Проще простого.

Раньше Трейвон входил вместе с ними внутрь. Теперь он стоит у машины. Боб думает, что это – знак уважения к новой семье. По правде говоря, Трейвон просто устал смотреть на все эти смерти.

Боб заводит близнецов внутрь. За ним закрываются двери. Проходит немного времени, когда начинаются крики. Он видел это столько раз, что может в точности вообразить происходящее, лишь по приглушённому шуму.

Во-первых, семья спрашивает Боба, что это за дети. Замешательство. Выкрики. Пока безутешные родители усопшей бранятся с Бобом и угрожают лишить его работы и всего прочего, близнецы проскальзывают мимо и подходят к гробу.

Это должен быть открытый гроб. Однажды Трейвон ошибся, пустив близнецов к закрытому гробу. Вот почему он всё время носит повязку на правом глазу и кожаную перчатку на левой руке.

Тогда те, вывалившиеся из их ртов, мясистые голубоватые мешки, покрытые извивающимися трубками, не удалось остановить, пока они не насытились.

* * *

Трейвон не желал такого. Когда его затопило горе. Когда весь смысл исчез. Когда в нём осталась лишь пустая дыра, он обратился к бессмыслице.

Церковь. Нахрен её. Зачем платить кому-то деньги за лживые слова, что увидишься со своим умершим сыном в другой жизни, когда можно заплатить тому, кто говорит, что его можно вернуть из могилы?

Жена Трейвона, Тамара. Она пыталась держаться. Пыталась быть сильной. Она сумела пережить такое. Но это она переехала Трея-младшего на подъездной дорожке. Она говорила по телефону. Не увидела его. Услышала хруст, подумала, что это его велосипед.

Это был его череп.

Тамара замкнулась в себе. Пустые глаза. Её воинственный дух покинул тело задолго до того, как Трейвон перерезал ей горло на полу кухни. Задолго до того, как он получил доступ к Даркнету. Тайный Интернет. Прежде, чем он снял все сбережения, четыреста одну тысячу и обналичил пенсионный счёт, чтобы заплатить незнакомцу, встреченному в онлайне, который предоставил ему доступ к тайнам Ватикана. К чёрной магии.

Перерезанная Тамарина глотка стала вишенкой на торте. Она сама подставила ему шею. Она могла бы и сама её перерезать, если бы он попросил. Нет. Самое трудное? Самым трудным было выкопать тело Трея-младшего. Вытащить из земли маленький гробик.

Они заплели ему волосы в дреды. Облачили его в хороший костюм. Но голова у него осталась в три раза больше нормального размера, а левый глаз был набит ватными тампонами и покрыт трупным гримом, чтобы заполнить дыру, откуда его мозги брызнули на подъездную дорожку.

Трейвон почти впал в истерику той ночью, когда пытался вернуть Трея-младшего из мёртвых, слёзы его страха мешались с кровью от убийства, которую он щедро размазывал по всему трупу своего сына, как советовал Интернет. Он чертил символы, распевал слова и машинально выполнял инструкции, словно ведомый лишь извращённой потребностью бросить вызов Богу. Изменить то, что случилось. Обмануть судьбу. Он остолбенел, даже после всех этих денег, убийства, эксгумации, когда кровь Тамары слилась воедино и образовала толстую прочную корку на теле Трея-младшего.

Пока они были ещё маленькими, пока мешки и трубки ещё болтались снаружи их тел, Трейвон был слишком измучен, чтобы их убить. Тварей, что взломали скорлупу на трупе Трея-младшего. Тварей, что вылезли оттуда.

Конечно, он ждал чересчур долго. Но тогда он этого не знал. Не понимал правил.

Трейвон пытался их утопить. Безуспешно. Огонь. Ни признака ожога. Яд. Так он выяснил, как их замедлить. Погрузить их в сон.

Стазис.

Чтобы убить, он напоил их бальзамирующим составом. Вот почему он теперь водил близнецов на похороны. Сначала они стремятся к этой смертельной жидкости, потом засыпают и воспроизводятся медленнее.

Чтобы научиться этому способу, потребовалось много времени. Много времени. Множество смертей.

Но если он не станет этого делать. Если они выпьют чистой крови теми трубками до бальзамирующего состава, то немедленно размножатся.

Вот почему их было двое. Одинаковые близнецы. Одинаковые с Треем-младшим

Сперва, когда внутри мёртвого тела его сына был только один из них, то он подкормился трупом Тамары. Прежде, чем Трейвон схватил лопату и отсёк трубки от мёртвой жены, тварь в Трее-младшем стала двумя тварями. Раз – и всё.

В следующий раз кормились уже они обе. Когда он привёл в дом бродячую собаку, то растоптал маленьких шевелящихся тварюшек, которые полезли наружу из тел близнецов, пока те питались.

Именно тогда они слабее всего. Это – единственное время, когда они слабы. Лишь несколько мгновений после того, как они… рождаются?

* * *

Трейвон берёт из багажника пожарный топор и заходит в похоронное бюро.

Боб мёртв. Родители мертвы. Все мертвы. Убиты, прежде, чем поняли, что происходит. Их тела покрыты отметками присосок там, где трубки выкачивали паникующую, сломленную горем жизнь. Из ран капало зелёным.

Близнецы следовали правилам. Хорошие мальчики.

Сначала они подошли к мёртвой белой женщине. Её труп был похож на швейцарский сыр. Трубки, введённые в одни отверстия, выпили из её вен драгоценный смертельный нектар, затем вышли через другие, перед тем, как напасть на растерянных плакальщиков.

Мысленным взором Трейвон представил её труп, восстающий из гроба, приплясывающий, как марионетка на ниточках. Он представил потрясённые лица родителей, когда их внимание привлекло движение. Их бедная мёртвая девочка, тряслась в трёх футах над гробом, словно очутилась на электрическом стуле.

Здесь и теперь, он смотрит на их оторопевшие трупы с насмешкой и ухмылкой.

Люди, отправившиеся поглазеть на смерть, ничуть не ожидали, что она так скоро коснётся и их. Их эгоистичная скорбь. Их любимых оторвали от них так резко, так несправедливо.

Не тогда, пока я ем свой быстрый обед.

Не во время моего телешоу с Опрой.

Они слепы к опасности. Они пали, будто скот.

Они околели легче бродячих собак.

Трейвон переступает через мёртвые тела. От бальзамирующей жидкости близнецы в стазисе. Закапсулированные в прочную скорлупу. Даже при таком замедлении, у Трейвона есть лишь несколько минут перед тем, как корчащиеся твари окрепнут, сформируются и откажутся умирать.

Он упустил их, когда ошибся с закрытым гробом. Когда с самого начала не накормил близнецов овощами.

Когда лишился глаза и руки.

Те корчащиеся твари оказались в противопожарном сейфе похоронного бюро. Погрузились на дно океана, когда Трейвон вывалил их недалеко от берега.

Последним, что он услышал, пока топил сейф за волноломом, были крики маленьких мальчиков, скребущих внутри ногтями: – Нет, папа! Не бросай нас! Не дай нам умереть!

Они не умерли. Они никогда не умирают.

Может, они питались рыбой. Может, они выросли больше сейфа и свободно плавают. Множатся. Сборища из десятков маленьких Треев-младших пожирают гигантских кальмаров и косаток. Их голубоватые мешки и трубки тянутся за ними, поглощая креветок и тунцов.

Его не заботило. Его не заботило ничего из этого. Уже нет.

Он был хранителем. Уборщиком. Его работа состояла в том, чтобы подчищать Тамарин бардак. Его бардак. Каждый третий лунный цикл.

Убить людей. Накормить близнецов. Убить корчащихся. Повторить.

Сколько ещё? Что случится, когда старость одолеет его? Близнецы не стареют. Они выросли из тех корчащихся тварей, с висящими мешками и трубками, в прекрасные копии Трея-младшего, а потом остановились.

Двенадцать лет прошло. Они должны стать подростками. Они должны стать выше. Мускулистее. Как отец Трейвона. Игроки в баскетбол. Стипендии.

Что случится, когда он сдастся и уйдёт? Кто остановит их? Кто хотя бы будет знать, как их остановить?

Трейвон взмахивает топором. Осколки скорлупы первого близнеца. Корчащиеся уже вырываются из маленького личика Трея-младшего. Трейвон вновь машет топором, пробивая скорлупу второго близнеца.

Он таращится на корчащихся, вылезающих из мальчиков. Он позволяет им колотиться о паркетный пол похоронного бюро.

Он позволяет топору выпасть из рук.

Он садится на пол и ждёт. Наблюдает.

Что произойдёт, когда корчащиеся заберут первую кровь? Что произойдёт, когда они отрастят симпатичное личико Трея-младшего? Что произойдёт, когда в каждом уголке, каждом горном пике, каждом глубоком ущелье во всём обширном мире будут кишеть его прекрасные малыши?

Что произойдёт?

Трейвон закуривает сигарету и пинком отшвыривает корчащегося. У того уже растут трубки, пытающиеся высосать жизнь из подошвы ботинка. Пока из лиц близнецов выпадает ещё полдюжины корчащихся, Трейвон делает длинную затяжку.

Он улыбается растущему легиону маленьких Треев-младших.

– Давайте посмотрим.

Добавка к Хэллоуину
Дэвид Б. Сильва

Когда я был ребёнком, Хэллоуин ещё оставался Хэллоуином. Мама помогала вам сделать свой костюм, который обычно выглядел наподобие ковбоя, бродяги, а, может, привидения и домашняя выпечка попадала к вам в мешок гораздо чаще шоколадных батончиков. Тогда не проверяли рентгеном, есть ли в угощении иглы или булавки. Вы знали своих соседей. С несколькими друзьями вы отправлялись клянчить сласти. И вашим родителям никогда даже не приходила мысль о том, что вы можете не вернуться целыми и невредимыми.

На тот самый Хэллоуин мне было восемь и все эти восемь лет своей жизни я провёл в одном и том же районе. Узкие и кривые улочки. Никаких тротуаров. Никаких уличных фонарей. Деревья затеняли почти каждый квадратный дюйм этой области из трёх кварталов. Дома были небольшими и оригинальными по-своему, зачастую так затейливо отделённые от дороги, что невозможно было утверждать, где они в точности расположены.

Со мной была сестра, годом младше и два приятеля моего возраста. Мы с рекордной скоростью обошли нашу обычную территорию и, впервые за мой хэллоуиновский опыт, решили нарушить правила и посмотреть, соберём ли что-нибудь в следующем квартале.

Прямо за углом высился старый дом в колониальном стиле. Белый. Громадные колонны. Необъятный передний двор. Вьющиеся по стенам виноградные лозы. Шелушащаяся краска. Всё это освещалось лишь несколькими фонарями с домов через дорогу. Для восьмилетнего – совершенное воплощение дома с привидениями.

Там была ещё одна примечательная вещь. Огромная миска с конфетами, стоящая на бетонном крыльце, прямо у входной двери.

Эти люди ушли куда-то на вечеринку и оставили миску конфет, почти скрытую тенями, уповая на то, что первый ребёнок, достаточно отважный, чтобы пересечь в темноте пустынный передний двор, направляясь к миске, окажется и достаточно благородным, чтобы не выгрести все конфеты одним махом. Каждый из нас приложил все усилия, подзуживая и уговаривая прочих подойти туда, но никто не хотел в одиночку даже пытаться. В конце концов, мы решили отважиться на это все вместе. Храбрым быть легче, если ты – часть толпы. Это первый урок, который я извлёк в тот день. Вторым уроком, оказавшимся более важным из этих двух, было то, что иногда правила существуют неспроста. От безделья мы забрели в незнакомый район.

Пересечь двор оказалось вовсе не так страшно, как мы считали. Однако, опустошить миску с конфетами – совсем другое дело. Это случилось в моей жизни давным-давно, поэтому, признаюсь, я не уверен, что из этого действительно произошло, а что относится к фантазии восьмилетнего ребёнка. В любом случае, я оказался тем, кого в итоге выбрали взаправду похватать эти конфеты.

Миска стояла на маленьком столике на крыльце, рядом с передней дверью, под узким окном с жалюзи. Я поднялся на бетонное крыльцо, оглянулся на друзей ради поддержки, затем уставился на миску конфет. Насколько помню, там были далеко не лучшие лакомства – уйма карамелек, перемешанных с несколькими шоколадными – но миска полна до краёв, я потянулся и схватил пригоршню, куда не поместилось бы больше ни конфетки, даже, если бы от этого зависела моя жизнь, собрался бросить всё это в сумку и…

Планки жалюзи с щелчком раскрылись.

Они затрещали о стекло, что отозвалось в моём уме точно так же, словно затрещали бы кости.

Я застыл на месте. Потом между двух планок протянулась рука. Это была не человеческая рука, по крайней мере, насколько помню – нечеловеческая. Она была тёмной и чешуйчатой, с толстыми длинными ногтями, заострёнными, как иголки. Эта рука помахала в воздухе, будто вслепую нашаривая меня.

Я испустил вопль, который наконец-то заставил мои ноги двигаться.

Не уверен, что кто-то из остальных вообще видел эту руку, но они кинулись бежать вместе со мной, назад за угол, назад, на знакомую территорию, где мы наконец-то ощутили себя в достаточной безопасности, чтобы остановиться и отдышаться.

Я и по сей день не знаю, устроил ли кто-то просто хэллоуинский розыгрыш или я вообразил что-то, чего там никогда не было. Я понял, что никогда не вернулся бы к тому дому ещё раз, и не вернусь туда и сегодня, даже за деньги.

Погрузиться в забвение
Сторм Константайн

Иногда места становятся прекраснее во время упадка, неважно, насколько изящными и величественными были они при расцвете. Исчезают прямые линии стен и крыш, исчезают ровные дороги, опрятные сады. Мягкий октябрьский свет золотит древний камень ещё стоящих непокорных шпилей. Солнце падает в забрызганное облаками небо, облачая его в цвета урожая. Палитра Осени шумит на тёмных холмах, деревья ещё красуются в пышных нарядах, наверное, приберегая их для бала, для праздника: это Канун Всех Святых. Взирая на такую сцену, нельзя не испытать меланхолию, печаль о мире, который вы никогда не знали, но понимаете, что он утрачен навсегда и не может истинно возродиться или быть восстановлен, даже в виде тематического парка. В любом случае, этот утраченный мир был величественнее пришедшего ему на смену.

Теперь осталось не так много потайных мест, не так много нераскрытых тайн – везде. Нам известны секреты Иннсмута или, по крайней мере, то, что предполагаемые очевидцы столь давно поведали нам. Минуло почти сто лет. Город искусно закрывает истину покровами; те, кто действительно видел, если они это делали, утратили здравый рассудок и им уже нельзя полностью доверять. Возможно, никто из них не узнал правды. По-моему, оставшиеся записи похожи на суды над ведьмами – больше вымысла, чем фактов.

И всё же, забавно стоять здесь, на мосту через бурную реку Мануксет и глазеть на море. Фактически, я хочу, чтобы это оказалось правдой, всё это.

Я отправилась в Иннсмут, чтобы уловить в кадрах дух города – это моё увлечение, а не работа. Я посещаю места с дурной или необычной славой и выкладываю в блоге результаты этих набегов. Хэллоуин выглядел подходящим временем года, чтобы нанести визит в это, предположительно гиблое место. Так что – я на каникулах, отстреливая воспоминания о монстрах, но не из ружья.

Я уже начала составлять текст, который сопроводит мои снимки. Думаю, старые истории основывались на фактах, но за все эти годы разрослись. Единственный человек, раскрывший «правду» – это Зедок Аллен в 1920-х и навряд ли он являлся верным источником, будучи престарелым и бестолковым пьяницей. Роберт Олмстед, собравший и опубликовавший алленовские бредни, казался столь же ненадёжным. Утверждая, что является «потомком» знаменитой семьи Маршей, он закончил жизнь в сумасшедшем доме. Отчёты показывают, что опухоль на мозге изменила его поведение и заставила гоняться за иллюзиями. Большинство интересующихся городом историков верит, что Аллен и Олмстед состряпали самую эпатажную историю. Аллен, погружённый в пьяные фантазии, подпитываемые паранойей и явным помешательством, обнаружил в Олмстеде внимательного и доверчивого слушателя, который подзуживал его, вытаскивая из старого пьянчуги всё более сомнительные рассказы.

Когда я только прибыла в город, то, как, полагаю, и все прочие, начала выискивать «иннсмутский облик» на лицах жителей – следы происхождения от земноводных, морских тварей и их смешанное потомство. Но вскоре выяснилось, что большинство современного населения явилось из каких-то других мест. Теперь тут найдётся немало работы. Иннсмут стоит в одном ряду с Салемом и Аркхэмом, как туристическое направление. На главной дороге стоит огромный указатель, красующийся весёлым рыбочеловеком, который машет вновь прибывшим перепончатыми руками и заявляет: «Добро Пожаловать В Темнейший Уголок Новой Англии». Я с трудом удержалась, чтобы не купить кислотно-зелёную плюшевую тварь из сувенирной лавки, мимо которой проходила, хотя и представила, что эта игрушка восседает на моём рабочем месте и как она подойдёт к прочим моим фетишам. Но, вопреки этому китчевому зову, я ощутила отвращение, большее, чем когда-либо прежде. Тем более, что, несмотря на сувенирную лавку и приветственный знак, в этом месте всё ещё узнавался город, обращённый в руины в начале двадцатого века. Известные старинные достопримечательности оставались, пусть даже на главной площади прибавилось ещё несколько кафе. «Отель Джилмен-Хаус», крупнейшая городская гостиница, был отремонтирован до состояния потёртой роскоши – теперь туда можно было пускать посетителей. Те, кто управляет Иннсмутом, должны понимать, что большая часть городского шарма – а, значит, и их средств к существованию – происходит из того, чем он был и это не следует вычёркивать.

Разумеется, я должна была остановиться в «Джилмен-Хаус». Даже при том, что у других гостиниц в этом районе были привлекательные названия: «Привал Овида», «Суматрай» и «Коттедж Элизы Орн», я сомневалась, что люди, которые в них работали, были местными уроженцами.

Я зарегистрировалась в фойе, увешанном плетёнными гирляндами из мелких кукурузных початков, окрашенных в различные оттенки красного, оранжевого и золотистого. Перед столом лежала груда толстых тыкв, с вырезанными гримасничающими лицами.

Войдя в свой номер, я обнаружила, что он благоухал пряным супом и сладостями, несомненно, по милости сезонно-тематического освежителя воздуха.

Сейчас я глазею из окна. В свете гаснущего дня Иннсмут довольно красив. Тем не менее, хотелось бы оказаться поближе к морю. Я поужинаю в отеле, а потом сделаю первые шаги по городу, без багажа – истинное начало моего исследования. Я предпочитаю впитывать атмосферу места, настроиться на него чувствами, прежде, чем уловить его дух моей камерой. Однако, вполне позволительно сделать несколько снайперских выстрелов из телефона.

«Джилмен-Хаус» стоит на городской площади и первые снимки я сделаю из окна. Посреди площади стоит фонтан, с деревянными скамейками вокруг него. Там играют дети. Громадные каменные рыбы с безумными глазами изрыгают воду в широкую ракушкообразную чашу.

Предполагается, что старинные семьи Иннсмута вымерли или погибли, но за прошедшие годы от их династий выросли боковые побеги, из других, зачастую далёких мест. Может, они и самозванцы, но, с благословения муниципалитета, заполучили назад дома своих предков. Теперь они тоже стали частью туристической отрасли, пусть даже у них не выпучены глаза и заметные двойные подбородки вместо прискорбно отсутствующих жабр.

Согласно Олмстеду, когда он посетил этот город, то, в конце концов, ему пришлось бежать, преследуемым его чудовищными обитателями. Я полагаю, что, возможно, его изгнали из города, но, разумеется, лишь потому, что это было закрытое сообщество, несомненно, по кровному родству и терпеть не могущее, когда посторонние суют к ним свой нос. Скорее всего, многие из них были уродливы, по вине своей наследственности. Возможно, легендарный мореплаватель Абед Марш действительно привёз странные идеи из своих путешествий в Полинезию. Но чтобы обитатели Иннсмута скрещивались с рыболюдьми? Хотя эта идея импонирует тем, кто любит странности и загадки, я так не думаю. Признаю, возможно, они поклонялись богам моря и верили, что миссионеры тех богов – рыбообразные создания, способные выходить на сушу. Тайный Орден Дагона, чей храм ещё стоит, несомненно, являлся ответвлением масонства, усвоившего новую религию, которую принёс в город Марш. Люди верили в это и город – особенно рыболовство – процветал; внушение – мощная штука. Поверьте во что-то достаточно сильно и сделаете это истиной.

Без сомнения, происходило нечто неприглядное, побудившее правительство совершить облаву на город в 1927 году. Официальный отчёт утверждает, что причиной послужило бутлегерство и, несомненно, так и было. Бутлегеры оказали сопротивление и многие были убиты. Возможно, они спрятали часть своего добра под водой, что объясняет взрывы, якобы имевшие место рядом с Рифом Дьявола.

Я уверена, в этом есть правда, но и вымысел тоже, и принятие желаемого за действительное.

Однако, я должна открыться всем возможностям и искать. Я окунусь в атмосфере Иннсмута, разнюхаю его дух.

В «Отеле Джилмен-Хаус» элегантная столовая в эдвардианском стиле. Персонал молчаливый, но любезный. Ужин, который мне подали, оказался искусно приготовленными морепродуктами. Интересно, что подумал бы призрак Роберта Олмстеда, сиди он рядом со мной и рассматривай это, с любовью обновлённое, здание. Нетрудно вообразить его тут, напротив меня. В поношенном тёмном костюме он выглядит несколько угрюмо.

– Видите, Роберт, – тихо говорю я ему, – все ваши усилия оказались бесполезны. Город не затопило море. Известность, приумноженная вами, сделала его таким. Это блюдо просто отменно.

Оставшийся в памяти аскетом, если не скрягой, без сомнения, он не одобрил бы столь роскошный стол.

Я частенько создаю вымышленных существ, для компании в своих разъездах. Я считаю их щупальцами из глубочайших омутов моего разума, которыми те со мной общаются. Пожалуй, стоит брать идею Роберта с собой на прогулки. Пускай он беседует со мной, посмотрим, что выйдет из такой фантазии.

Мы перебираемся через реку по магистрали, Федерал-стрит, где проходит самый большой мост. Под нами, в гавани, воды перекатываются через край обрыва, устремляясь к морю. Воздух наполнен туманом и запахами водяных брызг, влажной скалы, привкусом соли.

На мосту через Мануксет, что выглядит хрупким над буйными водами, я останавливаюсь, чтобы заснять эту сцену. Я делаю несколько снимков на телефон – пометки на будущее.

Роберту неуютно, а, может и страшно.

– Это было давным-давно, – говорю я ему. – Теперь ничто не повредит вам, даже воспоминания.

В записях говорится, что, умирая, Роберт Олмстед твёрдо верил, что живёт во дворце на дне океана, возможно, поэтому его тульпа боится недавних перемен в Иннсмуте больше, чем городской истории.

На другом берегу Мануксета мы сворачиваем на восток, на Ривер-стрит и следуем по ней, пока не добираемся до Уотер-стрит и гавани. Всё смотрится старинным и поблёкшим, но не заброшенным – намеренный эффект. Начался прилив и рыбачьи баркасы в доках трутся друг о друга. Я задумываюсь, пользуются ли ещё ими для рыбалки или просто, чтобы возить туристов, а, может, и не только для этого. На набережной есть кафе и рыбные рестораны, ещё сувенирные лавки и маленький морской музей. Вдобавок, здесь груды тыкв, по большей части на продажу, громоздящиеся у маленьких лавчонок. Их запах пропитывает воздух, мешаясь с ароматом моря. Наверху парят чайки, испуская вопли, которые неумолимо вызывают в памяти бесконечное лето детства. По гавани туда-сюда прогуливаются семьи. Меня обгоняет ребёнок в ведьмовской шляпе, держащий зелёный воздушный шарик с изображением рыбьей морды.

На воде качаются несколько кукурузных початков – случайно выпали из магазинной упаковки или местный обычай? Я снимаю эту сцену на телефон.

Гавань выстроена вокруг чашевидного мыса, с открытой стороной справа от меня. Полоска земли еле-еле виднеется за водой. Помимо того, океан там становится бурным и диким, в отличие от этого тихого берега. Возможно, дальняя сторона больше походит на первоначальный Иннсмут. Когда я разглядываю её, то место источает потрясающее впечатление заброшенности.

Поскольку близится ночь и температура падает, серая пелена тумана поднимается с неспокойного моря, но, кажется, я почти различаю тёмную кляксу рифа, виднеющуюся из дальних вод к северо-востоку от мыса, где о него разбиваются волны.

Роберт упрямится. Когда я приглашаю его на беседу, всё, что он может, это твердить в моей голове: «Меня не заставят застрелиться».

Пожалуй, откажусь на время от его компании.

Оставив его бубнить у воды, я возвращаюсь по мосту к обветшалым, живописно разрушающимся, причалам. Вокруг них теснится уйма ярко раскрашенных лодочек, беспокойно поднимаясь и опадая на приливных волнах, словно чайки, ждущие кормёжки. Но потом я замечаю, что они скованы вместе и держатся у земли благодаря замкам. Как гласит рисованная вывеска на мостках, опять с карикатурными изображениями развесёлых рыболюдей, эти судёнышки могут нанять туристы. Вдобавок, организованные поездки на барках возят людей к Рифу Дьявола, где можно всматриваться в волны, надеясь увидеть нечто жуткое, что всмотрится оттуда в ответ. Я могла бы отправиться туда завтра.

По мне, причалы смотрятся просто прелестно. Они не чересчур «приукрашены», а их прогибающиеся доски навевают скорее успокоение, чем тревожный намёк на неминуемое угасании.