Текст книги "Fremione (ЛП)"

– Все кончено, – прошептала про себя Гермиона, не смея поверить в свои слова. Теперь, спустя годы и годы борьбы, Волан-де-Морт наконец повержен. Мертв. И никогда не возродится. Толпа грязных, оборванных магов взорвалась оглушительными аплодисментами, из волшебных палочек в небо взвились снопы разноцветных кружащихся искр. Всеобщее ликование. Всеобщее, если не учитывать Гермиону Грейнджер.

Многие жизни сегодня оборвались, но несмотря ни на что люди торжествовали. Гермиона не могла винить их в этом, да и никто бы не смог. Они прощались с веком зла и встречали новую эру, где каждый живет в безопасности. Одни праздновали со своими семьями, благодаря небеса, что все родные живы. Другие же радовались тому, что умершие близкие наконец отомщены. Но мир Гермионы все еще был погружен во тьму и мрак. Девушка отвернулась от толпы и быстро зашагала к своему секретному месту. К их секретному месту.

Уходя к Запретному лесу, она чувствовала на себе чьи-то печальные, сочувственные взгляды. Наверное, это были Гарри и Рон, но сейчас Гермиона не хотела их участия. Они никогда не поймут, что она чувствовала теперь.

Она стояла не шелохнувшись, наблюдая, как ее мир трескается и распадается на осколки. Он умер. Рыдая, Гермиона упала на колени, а перед глазами ее проносились картинки его безжизненных глаз, смотрящих в пустоту. Продираясь сквозь лесную чащу, она чувствовала себя так, словно попала в несуществующую черноту небытия. Воспоминания, одно за другим окутывавшие ее, прорывались новыми и новыми слезами.

Их первый поцелуй. А на следующий день он первый раз сказал, что любит ее. Тогда, на шестом курсе, когда она тайком сбежала из замка, а он нашел ее здесь. Тогда, когда он помогал пережить ей смерть Дамблдора.

Как бы сильно она не пыталась отогнать от себя мысли, его бездыханный образ всплывал перед глазами снова и снова. Она потеряла его. Самый страшный кошмар стал явью. Гермиона, обездвиженная воспоминаниями, снова слышала их последний разговор:

– Миона, мы оба будем в порядке, слышишь? Мы оба переживем всю эту кутерьму и будем смеяться над тем, какой страшной она нам казалась, – чуть дрожащим голосом заверял Фред, со спешной нежностью вытирая слезы с ее перепачканных в бою щек.

– Откуда тебе знать? Там сотни Пожирателей, люди умирают каждую секунду и я… я не могу потерять тебя.

– И ты не потеряешь. С нами обоими все будет хорошо. Но, на всякий случай, Гермиона Джин Грейнджер, знай, что я люблю и всегда буду любить тебя. Обещаю.

– Я тоже, Фред Уизли, я тоже. Всегда.

В последний раз Фред притянул ее за шею и, сильно поцеловав, нырнул в пеструю толпу сражающихся. Ни Гермиона, ни Фред не знали, что в следующую встречу один из них будет мертв.

Эхо прикосновения его губ все еще дрожало на ее губах, его слова доносились из ленивых порывов ветра, широкая улыбка его растекалась по закрытым векам и пальцы почти ощущали под собой его ладонь.

– Гермиона…

Это галлюцинации. Нет ни одного обстоятельства, при котором он мог бы произнести ее имя прямо сейчас и прямо здесь. Но нетвердая, зыбкая надежда все-таки взяла верх.

– Почему ты плачешь, Миона?

Уверенные руки обвились вкруг ее талии, и Гермиона почувствовала, как прижалась спиной к чьей-то груди. Каждая клетка ее напрягшегося стального тела истерично прислушивалась к дыханию за спиной.

– Почему ты плачешь, Миа? – повторил голос слишком знакомый, слишком родной, чтобы не послать по позвоночнику сноп мурашек.

– Ф-фред? – выдохнула она, ощущая как внутри, в горле, рождается вулкан, готовый вот-вот извергнуться.

– Кто же еще? Мерлин, мы не виделись каких-то три часа, а ты уже успела меня забыть, – по интонациям его можно было без труда понять, что он улыбается.

Гермиона набралась смелости и обернулась. Это и в самом деле оказался Фред. Совершенно живой и ухмыляющийся, несмотря на все порезы и запекшуюся на лице кровь, Фред Уизли.

– Но ты мертв.

Усмешка сползла с его лица:

– Как скажешь.

– То есть, подожди, ты не умирал?

– Умирал. Мое сердце остановилось. Кругом была темнота, Миа, и я подумал, что больше никогда тебя не увижу. Ничего паршивее, кстати, в своей жизни не чувствовал. А потом я услышал твой голос, – растерянно продолжил Фред. Вид у него был такой, будто он сам не до конца верит в произошедшее.

– Ты слышал мой голос? – ошеломленно переспросила Гермиона и Фред, глядя на нее, хихикнул. Слишком уж обескураженным было лицо девушки.

– Да, но я… я не знаю, что произошло. Просто я знал, что должен вернуться к тебе и следующее, что я помню, как очнулся в Большом зале и до смерти перепугал всех.

Порывисто обняв его, Гермиона упала лицом в грудь Фреда, и мысленно благодарила те неизвестные силы, что вернули его.

– Прости меня, – бормотал Фред в ее шею, поглаживая каштановую макушку. – Прости. Я больше никогда тебя не оставлю.

Гермиона подняла голову, щеки ее блестели от пролитых слез, и прошептала: «Да уж, лучше не надо», прежде чем предоставить Фреду осушить ее лицо поцелуями.

========== VII. Сослагательное наклонение ==========

Больше я от себя не желаю вестей

И прощаюсь с собою до мозга костей,

И уже, наконец, над собою стою,

Отделяю постылую душу мою

Дети выросли и предыдущее поколение, вздохнув то ли с грустью, то ли все-таки с облегчением (а вероятнее сего и с тем и с другим), стало потихонечку разводиться. Из всех семерых Уизли брак сумели сохранить только Билл, Джордж и Перси. Чарли так и не был женат, Билл и Флер жили тихой и беззаботной жизнью в «Ракушке», Джордж погиб, насколько было известно Гермионе, в полном согласии с семьей, сами они с Роном как раз оформляли документы, а Гарри и Джинни разъехались три года назад.

Мисс Грейнджер, экс миссис Уизли, аккуратно ступала по упругому влажноватому грунту. Утро было серым-серо, и в министерство ее сейчас не смогли бы затащить ни собственная охота, ни даже чувство долга.

Вчера, после делового ланча между главами департамента по международному магическому сотрудничеству и департамента по надзору за сохранностью темных искусств, Драко Малфой, широкоплечий, желчно-сдержанный и, увы, тоже разведенный, провожая Гермиону до офиса (после войны они прекрасно ладили с ним по работе, ибо, к удивлению Гермионы, Малфой, в отличие от дражайшего супруга, оказался весьма ответственным, неглупым и надежным сотрудником), предложил ей бежать. Мол, только заслышав о ее разводе, он решился использовать свой шанс. Говорил, что на юге Италии у его семьи есть родовое поместье; что он вовсе не предлагает быть любовниками; что хочет помочь ей восстановиться; что просит только провести с ним месяц-другой по… ну, по-дружески.

Гермиона, взрослая и пока еще замужняя дама, побледнела и отчитала мистера Малфоя совсем таким же тоном, каким, бывало, МакГонагалл шерстила напакостившего первокурсника. Сегодня ей было ужасно стыдно, и именно потому она решила хотя бы день не появляться в Министерстве. Благо впереди выходные.

Трасгрессировавшая Гермиона огляделась: уже добрых несколько минут она задумчиво мерила шагами окраину Хогсмида, как раз возле горы, куда они на четвертом курсе ходили навещать Сириуса. Два десятилетия назад. Теперь пришло их, взрослых, время улыбаться детям с запыленных фотокарточек; их время рассказать о тех, кто не дожил до светлого будущего, которое, увы, оказалось не таким уж безоблачным; их время объяснять, почему мама и папа больше не могут жить вместе.

Гермиона поежилась и, подивившись контрасту буйного вереска и собственной министерской одежды (она с самого утра знала, что ни на какую службу не отправится, но все равно оделась по-деловому, дабы Рональд, с озлобленной угрюмостью собиравший вещи, не стал задавать вопросов и еще больше накалять обстановку), отправилась куда глаза глядят.

До Хогвартса рукой подать, но ноги в замок не шли. Гермиона упрямо преодолевала милю за милей, углубляясь в окрестности все дальше. Острые невысокие каблуки корректных деловых туфель то и дело погружались в мягкую землю, но хозяйку их это, казалось, ничуть не заботило. Она брела и брела пока, наконец, вдали не замаячила низенькая, увитая тусклой зеленью кованая ограда. Хогсмидское кладбище. Гермиона вспомнила, что читала о нем на втором курсе, в «Истории Хогвартса»: одно из самых старых кладбищ в Британии, кроме того, на нем похоронены только волшебники. Какими далекими и бестелесными тогда, в двенадцать лет, казались и смерть, и сам Хогсмид.

Старые могильные плиты были выедены дождем и ветром, на многие из них ложились едва овеваемые ветром плети старых необъятных деревьев. Если подойти ближе, можно даже услышать, как блеклые, словно запыленные листья негромко шуршали о камень.

Гермиона с меланхоличным интересом рассматривала надгробия. Те из них, что еще поддавались расшифровке то и дело плевались в нее знакомыми фамилиями – ничего удивительного чистокровных семей не так уж и много, а значит, большинство чародеев приходились друг другу родней. Краучи, Гойлы, Эйвери, Дамблдоры, Трелони, Лонгботтомы, Лавгуды… далекие предки ее однокашников, коллег, преподавателей и друзей безмолвно возлежали в безразличной, напитанной ливнями земле.

Древние накренившиеся могильные камни сменились чуть более свежими. Имена на них читались совершенно без затруднений – здесь те, кто погиб во времена первой магической войны. Стоило преодолеть и этот участок, как камни стали совсем юными – за многими из захоронений до сих пор ухаживали близкие родственники умерших во второе пришествие Волан-де-Морта. Гермиона и сама когда-нибудь окажется здесь, бок о бок с теми, кто сражался за ее будущее.

Братья Криви – под аккуратным, почти уютным, белоснежным камнем, на который Гермиона взмахом палочки опустила пушистую охапку бессмертника. Лаванда Браун получила лиловатый букет, перевязанный трепещущейся жемчужной лентой; Люпин и Тонкс – гирлянду из глициний, мягким покрывалом укутавшей оба надгробия. Тяжелый темный камень Винсента Крэбба после секундного колебания Гермионы удостоился столь же темной и тяжелой ветви мальвы, глянцевито поблескивающей угольными цветами.

Она бродила, осыпая надгробия чарами, и над кладбищем взвилась едва уловимая какофония запахов множества самых разнообразных цветов, теперь украшавших почти все окрестные могилы.

Остановившись у высокой, в человечий рост стелы белоснежного с венозными прожилками мрамора, в которую была вмурована фотография Сириуса, Гермиона нерешительно прикоснулась к чуть теплому, впитавшему ускользающее осеннее солнце камню. Почему-то сейчас Гермионе страшно захотелось, чтобы ее обнял Сириус. Или Гарри. Но лучше все-таки Сириус, как обнимал он ее всего однажды, в далеком девяносто пятом году под Рождество. Тогда, на радостях, что ему не придется справлять праздники в компании Кикимера, Сириус перезаключал в объятия всех своих гостей, и в ту минуту ей почудилось, что Сириус и ее крестный тоже. Гарри об этом она рассказала многими годами позже, убедившись, что подобное признание не расстроит его и не заставит уколоться ревностью.

Сосредоточившись, Гермиона направила палочку в самую середину стелы и прямо под именем Сириуса, высеченным потемневшими от времени буквами, появилось изображение смоляного растрепанного пса. Нужно было бы, конечно, посоветоваться с Гарри, но она была уверена, что тот возражать бы не стал.

Пес развалился на животе и, сложив передние лапы крест на крест, опустил на них лохматую голову, бросавшую лукавые взгляды. Гермиона гладила его за плоским ухом, когда до слуха ее донесся звук яростно выдираемой травы. С изумлением оглянувшись (пес тоже вскинул умную морду), она обнаружила, что забрела на участок кладбища, отведенный Уизли. Они, как и многие чистокровные семьи, испокон веков имели собственную секцию под захоронения.

Кивнув вилявшему хвостом псу, Гермиона спешно двинулась на звук и миновав множество фамильных надгробий, которые с каждым шагом становились все свежее и свежее, наконец, обнаружила источник звуков.

Анджелина, стоявшая на коленях у могилы Джорджа, остервенело выдирала сорняки. Она была так увлечена, что, похоже, не замечала не только Гермионы, но и капающей с ладони крови – видимо она порезалась о тонкие стебли.

– Анджелина? – негромко позвала Гермиона.

Женщина у могилы замерла на мгновение – но не оглянулась (наверное ей подумалось, что она ослышалась) – и снова принялась хватать сорняки голыми руками.

Гермиона в ужасе смотрела на нее. Во всех движениях Анджелины было что-то подрагивающее, нездоровое, губы ее беспрестанно шевелились. Женщина что-то бубнила себе под нос.

– Анджелина, – в полный голос повторила Гермиона и на всякий случай подошла поближе.

Могила Джорджа упиралась в растресканый древесный ствол и потому единственным местом, где могла остановиться Гермиона – стало изножье Фреда, его захоронение было всего в нескольких десятках дюймов левее.

Взгляд ее больно обожгли крупные буквы, разбросанные по двум надгробиям. «Шалость» – у Фреда, и «Удалась» – у Джорджа. Не успела Гермиона сглотнуть сухой ком, взметнувшийся к горлу, как Анджелина подняла на нее удивленные глаза, но узнав в пришельце родственницу (иногда Гермионе казалось, что при посредстве Уизли все их поколение приходится друг другу родней), только кивнула на землю рядом с собой.

– Помочь?

Анджелина покачала головой и принялась с тройным упорством ощипывать растительность на могиле Джорджа. Оттого, что они находились совсем рядом, контраст двух братских захоронений особенно бросался в глаза. У Фреда могила ухоженная, яркая, усыпанная крохотными разноцветными цветочками; у Джорджа – идеальный бледно-зеленый газон, травинка к травинке. Гарри однажды сказал, что таким газоном бы гордилась тетя Петунья.

– Как дети? – тихо поинтересовалась Гермиона.

Вздохнув, Анджелина разогнулась и, утерев со лба пот грязной рукой, впервые подала голос:

– Нормально. Фреда отправила погостить в «Нору» на сегодня, а Роксана пробудет у Чарли до начала семестра. А твои?

– У родителей.

– Я только что была в «Норе», и Молли не говорила…

– Нет, нет, – поспешила поправиться Гермиона. – У моих родителей. Они взяли их во Францию, тоже до начала семестра. В «Нору» мне сейчас путь заказан.

– Слышала, – хмыкнула Анджелина, снова нагибаясь к земле. Из кармана она выудила маникюрные ножнички и теперь равняла каждую травинку отдельно. – Малфой все пытался в Министерстве эту новость замять, но слухи задушить даже ему не под силу. Разводитесь?

Кивнув, Гермиона опустилась на колени в изножье Фреда. Рыхлая прохладная земля мягко пружинила.

– Давно пора, – заключила Анджелина. – Заметила, что у нас почему-то ничего с этим не выходит? Из тех, кто сразу после войны женились, никто спокойно не жил.

– Почти никто.

– Почти, – эхом повторила она.

– Вы-то с Джорджем были образцовой семьей, – утешила Гермиона, но вместо того, чтобы ободриться Анджелина вздрогнула, натянуто улыбнулась, и еще ниже склонилась к выдранной пожелтевшей травинке.

Гермиону все больше беспокоила собеседница: никогда прежде Анджелина не испытывала особой тяги ни к уборке, ни к по-магловски ручному труду.

– Часто ты здесь?

– Каждый день, – отрезала женщина.

Гермиона невольно усомнилась в том, что погибни Рон, она стала бы навещать его с таким усердием.

– Я должна, – как-то хрипло гаркнула Анджелина, и Гермиона заметила в ее красивых миндалевидных глазах слезы.

Мгновение она решительно не знала, что делать, никогда прежде Анджелина, стойкая, строгая, собранная, не плакала при ней. Даже на похоронах Фреда. Неуверенно протянув руку к ее спине, Гермиона замерла в ожидании – оттолкнут ее или примут неизвестно.

К вящим изумлению и облегчению Гермионы, Анджелина упала на ее плечо и разразилась беззвучными рыданиями, крупно колотившими все ее тело.

– Мне очень, очень жаль, – шептала ей в лохматую макушку Гермиона. Темные волосы, кое-как собранные в хвост топорщились и щекотали ее шею. – Но вы прожили отличную жизнь, и Джордж, я уверена, был счастлив и умер…

– Из-за меня, – так же хрипло, но совершенно отчетливо закончила женщина.

– Ну что ты, это просто несчастный случай. Неудачный эксперимент.

Недобро хохотнув, Анджелина вскинула голову:

– И какую же интересно детскую игрушку можно начинить ядом, Грейнджер?

Гермиона вздрогнула. Девичьей фамилией ее называл только Рон, когда они особенно сильно ссорились. Но Анджелина словно не заметила ее оцепенения и продолжила:

– Может в забастовочные завтраки добавить? Или в любовные напитки? Чтобы сразу, да? Одним махом?

– Ты никогда не упоминала…

Анджелина натужно рассмеялась:

– Он все понял, представь себе. Не таким уж и дураком оказался, а?

– Я всегда считала их с Фредом выдающимися, первоклассными магами. Не хотела тебя обидеть и ничем не давала повода разговаривать в таком тоне, – твердо оборвала ее Гермиона.

– Вот это видишь? – Анджелина, поглощенная своими мыслями, нисколько не обратила внимания на увещевание и указала вымазанным в земле пальцем на могилу Фреда. – И угадай-ка, что произошло после его смерти?

Гермиона пожала плечами. Первые несколько лет после войны с Джорджем никто, кроме Анджелины не мог ни встретиться, ни связаться. Говорили, что он днями напролет просиживал в чердачном помещении «Всевозможных Вредилок», но наверняка никто не знал, а сам Джордж, после того, как стал мало-помалу появляться в кругу семьи, ничего не рассказывал.

– Он чокнулся от горя, Гермиона. Они оба были с придурью, с самого первого курса, но этот спятил настолько, что я уже собиралась везти его в Мунго. Разговаривал с зеркалами. А потом решил похоронить себя и жить за брата. Мне он, разумеется, об этом не говорил, да я и не спрашивала, следила только, чтобы он время от времени что-нибудь ел. Когда он втемяшил себе, что Джордж умер, а Фред жив, ему полегчало. Иногда он стал спускаться в лавку. Ничего не говорил, просто сидел и глазел на меня. Тогда, думаю, он старался смотреть на мир и на меня глазами Фреда. Найти во мне что-нибудь, что можно было бы полюбить. А потом сделал предложение.

В груди у Гермионы нехорошо вертелось что-то склизкое. Она всегда считала, что Джордж и Анджелина были счастливы вместе, но теперь тон Анджелины был каким угодно, но явно не таким, каким женщина вспоминает погибшего возлюбленного. Скорее, в ее словах сквозили бессильная злоба и отчаяние заплутавшего путника.

– Почему ты согласилась? – спросила Гермиона насторожено, вовсе не уверенная, что хочет слышать искренний ответ.

– Если бы ты его тогда видела, то не стала бы спрашивать, – веско сообщила собеседница, сжимая и разжимая правую ладонь в кулак. – Он думал, что я любила Фреда, – добавила она так, словно это могло бы объяснить все.

– А ты разве не?..

Она расхохоталась пуще прежнего, и так невесело, что Гермиона даже не успела задуматься над бессмысленностью собственного вопроса – казалось, что Анджелина сию же секунду снова расплачется.

– Нам было по шестнадцать, Грейнджер. О какой любви здесь вообще может идти речь? Большинство наших «свиданий», – последнее слово она взяла пальцами в кавычки, – проходили на тренировках и уроках (на тех, разумеется, куда они с Джорджем соизволили явиться). А, еще в Хогсмиде. С Ли и Джорджем. И целовались мы один раз. Точнее, пытались, а он завопил, что ему мокро и заржал так, будто его покусала Смехотворка. Очень романтично, верно? Тет-а-тет мы виделись раз семь. Первый раз – на святочном балу. И знаешь почему он меня пригласил? Думай, Грейнджер, попробуй догадаться.

На ум Гермионе пришло нелепое происшествие: на четвертом курсе, наутро после святочного бала, ей в кубок с тыквенным соком угодил самолетик из клочка пергамента. Развернув его, Гермиона обнаружила всего несколько строк, спешно нацарапанных почти сухим пером: «В отличие от моего братца, я знал, что ты девчонка еще до бала. Просто для справки». Озадаченно оглядев гриффиндорский стол в поисках отправителя, Гермиона поймала на себе взгляд Фреда. Он подмигнул, и ей пришлось спешно опустить глаза долу – совершенно очевидно, что у близнецов на уме была очередная недобрая шуточка. Полуночный скандал в факультетской гостиной – чем не повод? Ей страшно хотелось бы верить, что Фред говорит всерьез, но всерьез он, казалось, не делал ничего. Всю следующую неделю ей удавалось вполне удачно игнорировать всех Уизли, благо пустующая библиотека всегда была к услугам учеников.

– Джинни проболталась, что ты идешь с Крамом, и он не смог тебя пригласить, – устало выдохнула Анджелина. – Он об этом позже рассказал, на седьмом курсе. После отработки у Амбридж, пошли на астрономическую башню, сливочного пива выпить, он все и выложил. Совсем мальчишкой был.

Нервно покусывая губу, Гермиона сверлила взглядом «Шалость» на надгробии Фреда. Что ей сказать? Рассказать Анджелине, что ее собственный брак был еще менее оправдан? Что юная заучка, дабы обезопасить свое бесстрашное (во всем, кроме романтических взаимоотношений) сердечко, предпочла вариант, который наверняка поддастся дрессуре (к чести Рона нужно было заметить, что за время их брака, этого все-таки не произошло) и точно окажется ей по зубам? Предпочла оригиналу плохонький, едва походящий на образец эрзац? Что Гермионе Грейнджер четырнадцати лет отроду даже в самом радужном сне не могло пригрезиться, что Фред Уизли (которого она мгновенно научилась отличать от Джорджа) обратит на нее внимание не с целью насмешки?

– Джордж должен был знать, он бы… – попыталась возразить Гермиона.

– Фред никому не рассказывал, – замотала головой Анджелина. – Ни Джорджу, ни Ли – они бы его просто засмеяли. Ты-то его поймешь, наверняка у вас с Гарри есть секреты, в которые Рон и носа не кажет. Не потому, что вы ему не доверяете, а потому, что это тайна на двоих.

Вспыхнув, как бывало только в школе, Гермиона отвела глаза – тем, которые она могла обсудить только с Гарри, и в самом деле было огромное множество. Что удивительно, после замужество количество их не только не уменьшилось, но и стало стремительно расти, поскольку характер Рона отнюдь не стал менее вспыльчивым и обидчивым.

– Вот именно, – подтвердила Анджелина совершенно спокойно, но стоило вялому летнему солнцу выбраться из драного савана мышиного цвета облаков и бросить на Джорджа пару несвежих, будто поношенных лучей, как ее снова пригнуло к земле в жутковатом аграрном порыве.

Гермионе самой перфекционизм был ничуть не чужд, однако в Анджелине читалась неприкрытая патологичность.

– Ты сказала, что приходишь сюда каждый день. Чтобы?..

– Чтобы ухаживать за могилой Джорджа, – уткнувшись в газон, ответила Анджелина.

– А тебе не кажется, что ты чуточку слишком усердствуешь?

Анджелина пожала плечами, и на шею ее упали несколько темных матовых прядей.

– В Мунго тоже так считают.

– В Мунго?

– Ну да, я же все лето оставляла детей у Молли. Сначала она подумала, что у меня любовник, попросила какую-то свою подругу в Министерстве за мной следить. А потом, когда узнала, что я бываю только здесь, отправила в Мунго.

Гермиона снова залилась краской, но на сей раз от негодования.

– За тобой шпионили? – с ужасом прошептала она.

– И старушонка оказалась страшно хороша в этом, – прошелестела Анджелина сквозь зубы. – Если бы Молли мне не рассказала, я бы так и не узнала. Целители в Мунго сказали, что меня кто-то проклял, но магловский врач…

– Ты была у психолога? – воскликнула Гермиона.

– Была, – кивнула Анджелина, – я же знала, что меня никто не проклинал. У этого всего есть мудреные названия, мне даже дали полною колбочку талбеток.

– Таблеток, – машинально поправила Гермиона.

– Какая разница! – потрясла головой женщина. – Только я не могу их пить, пока дети дома. Сильное седативное, когда их принимаю, сама не своя становлюсь. Зато помогает не думать…

На горизонте вздыбила темную шерсть грозовая туча и угрожающе подрагивая и потрескивая поплелась в сторону кладбища.

– Дождь собирается.

– … точнее, не думать о том, что я во всем виновата, – дребезжа зубами, закончила Анджелина.

В верхушке деревьев протяжно зашипел ветер, и все цветы на могиле Фреда разом обернули свои головки на Гермиону. На секунду ей даже померещилось, что в их игривом покачивании есть что-то от озорной мальчишеской улыбки вечно нестареющего Уизли.

Одна ошибка двадцатилетней выдержки. Исправить ее – и все пошло бы иначе. Жизнь стала бы другой: Фред и Джордж, оба живые и здоровые; у нее, Гермионы, был бы муж, не обижающийся на каждое карьерное продвижение, и дети, еще более огненно-рыжие и куда более неуемные; Анджелина, никому ничем не обязанная, была бы счастлива; Фред, человек, которого Гермиона не разрешала себе любить (а он и не спрашивался – любился сам, не интересуясь ее мнением), был бы рядом, чтобы делить с ней множество таких разных и таких прекрасных дней.

Все это на миг почудилось Гермионе с такой ясностью и отчетливостью, будто бы действительно произошло в недавнем, осязаемом прошлом. Почудилось с таким неукротимым чувством правильности, словно так, только так и никак иначе быть не могло.

– Ты ни в чем не виновата. Я уверена, они оба тоже так считали бы, – ободряюще пожав плечо Анджелины, негромко произнесла Гермиона. – А теперь идем, сходим в «Три метлы», погреемся.

Подняв на нее глаза, Анджелина кротко кивнула, позволила поставить себя на ноги и исцелить все кровоточащие порезы на сухих мозолистых ладонях. Гермиона взяла ее под руку, и обе женщины исчезли с тихим хлопком.

Над беспечно улыбающимися цветами еще подрагивала тень несбывшихся жизней.

Комментарий к VII. Сослагательное наклонение

Эпиграф:

А. Тарковский, «Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был».

________________________________________________________

Кроме того, автор спешит объясниться:

поскольку персонаж писался впервые и автором еще не прощупанный, тайм лайн взят такой, где ООС был бы простителен;

стиль текста и повторы – попытка стилизации под привычные большинству русскоговорящих переводы;

структура текста размыта специально – в данном случае автор рассчитывал написать вырезку из жизни (а в ней, зачастую, не соблюдается ‘экспозиция – завязка – кульминация – развязка – эпилог’).

========== VIII. О случайных признаниях ==========

Suddenly my eyes are opened

Everything comes into focus.

По углам подземелий, как и всегда, ютились жутковатый полумрак и зыбкий холод. Последний, увы, от присутствия друзей не только не рассеивался, но и усиливался, словно при приближении дементоров. Рон заносчиво косился на Гарри, то и дело шепча на ухо Гермионе, что «предателя» следовало бы хорошенько взгреть, и ни на одно из ее увещеваний не реагировал. Сам же Гарри от страха за грядущий первый тур на окружающее и окружающих внимания обращал столько же, сколько в жаркие весенние дни, предваряющие каникулы, на лекции по истории магии.

Поэтому нет ничего удивительного, что Гермиона, в тщетных попытках помирить мальчишек, старалась чаще оставлять их наедине. Вот и теперь, после звонка, оповещающего о конце занятий, она, наполнив колбу образцом заданного зелья, одной из первых втиснулась в неровную шеренгу учеников.

Стоящий перед ней Невилл боязливо вытянул вперед потные пальцы со своим бутыльком (зелье пузырилось, шипело и вместо канареечного цвета, было бурым). Обернувшись, он нервно хихикнул и со значительной конфиденциальностью сообщил Гермионе, что ни за что не понес бы зелье первым, но боязно, что оно причинит больше хлопот, если затянуть со сдачей. Девушка ободряюще улыбнулась и покосилась на идеально прозрачное золото, омывающее стенки ее колбы, искренне надеясь, что предсказание Невилла не сбудется.

Когда тот протянул Снеггу пухлую ладошку, Гермиона уже готова была вздохнуть с облегчением, но стоило пальцам профессора коснуться стекла, как пузырек с оглушительным грохотом (гораздо большим, чем можно было бы ожидать от такого крохотного образца) взорвался. Перепуганный Невилл моментально опрокинулся назад, сбив Гермиону с ног. Та, дабы восстановить потерянное равновесие, принялась хвататься за что-то. Безуспешно. В следующее мгновение Гермиона обнаружила себя на полу: с затылка по волосам текло нечто тягуче-теплое, ладонь была усеяна осколками и бодро кровоточащими ранками, а «Что-то» оказалось шкафом с сотнями аккуратно подписанных профессорских зелий.