Текст книги "Фантасофия. Выпуск 3. Андеграунд и Эротика"

Автор книги: авторов Коллектив

№ VIII

 
Я в дремучих лесах
Гамаюна искал.
Изгоняя свой страх,
Скалы приступом брал.
 
 
По ущельям бродил,
Рыскал в чаще густой.
В путь с добром уходил,
А вернулся пустой.
 
 
Не нашел, что хотел,
Мне теперь все равно.
Отыскать не сумел
Я жар-птицы перо.
 
 
Где ж волшебный тот дар,
Мне завещанный в снах?
Я теперь уже стар,
Мне обещан лишь прах.
 
 
Строить дом на песке —
Вот мой жалкий удел.
Захиревший в тоске,
Снова я не удел.
 
 
Замок мой в небесах
Синей птицей манит.
Кот Баюн в сапогах
Мне на помощь спешит.
 
 
Встрепенувши меня,
Луч надежды блеснул.
Успокоился я
И счастливый уснул.
 

№ IX

 
Мы плывем мимо дремлющих скал
На потеху проказливым пери.
Крупной дрожью трепещет штурвал.
А в каютах – плаксивые звери.
 
 
Пьяным курсом пройдем по судьбе,
Не моргнув и не дунув в усище.
Лишь кораблик на бурной воде,
А на мостике хамский козлище.
 
 
Ветер стонет и рвет паруса,
Он скотина удержу не знает.
Стрелки пляшут на адских часах,
Миг расплаты моей приближают.
 
 
Мне отмщенья усладу сулят
Говорливые мелкие птахи.
В голове бьет церковный набат,
И топорик сверкает на плахе.
 
 
Всё абсурд, суетни маята.
Я добавлю ветрила бесстрашно.
Там, где твердь удержат три кита,
Мы построим последнюю башню.
 
 
Остолопом войду я в чертог,
Бросив под ноги шляпу маркиза.
На развилке вселенских дорог
Мне отпустят небесную визу.
 

Рустам Нуриев
Возможности

Этот рассказ возможно невозможен, и он, возможно, не попадёт на дискету, а возможно окажется на невозможной по своим бесконечным возможностям дискете. Можно ли так рассуждать, возможно, можно. Нужно ли так возможиться по мере сил и нужд. Чего я жду и небрежно собираю буквы? Кому подражаю я? Возможно себе. Возможно, это невозможно. Даже топтание на месте – движение. Возможно, движение вперёд – налицо. Чем невозможнее оно кажется (в моей ситуации), тем оно более оказывается возможным. Невозможно надеяться только в этом ракурсе из многих возможных ракурсов. Можно выбрать другой курс, но никак не выбирается оный, может быть это только, кажется, надо перевозможиться и уйти вбок на работу с учёбой. Всё возможно – 4000 вариантов из 4001-го. Все мы возможно разные в своей разности, и невозможно похожие в невозможных переживаниях, пеших хождениях. Можно свести все температуры желаний к нулю и думать о собственной точке покоя.

Физическая усталость – самая возможная роскошь и возможность лежать на полу (у себя дома). Невозможным чудом можно сочинить что-нибудь ещё…

Я живу на берегу Океана, с ним можно говорить обо всём, про игры (по Фрейду и Берну), про новомодные брошюрки, про старомодность новомодности, про недостижимую функцией величину при стремлении аргумента к бесконечности, про то как рационально тратить деньги, о том как завоёвывать друзей и оказывать на них влияние, о том как за два дня написать последний институтский реферат, правда, наш институт переименовался в академию, видимо евроремонт сказал своё веское возможное слово.

Я спокоен до благодушия, я обаятелен, иногда до безобразия, у меня неясная пунктуация и ясная попытка найти в себе новые возможности – возможности крутить в руках слова. Это возможно и не рассказ, это невозможный из возможных рассказ, это я живу в бумажном доме, который открыт для будущего и будущего читателя. Сочинитель-оформитель-построитель нот всегда прачитатель относительно читателя, старше читателя на 5 минут. Раньше любой китаец мог переспорить любого из возможных, похожих на меня (я знаю такого, его зовут Ше). Хорошо, что именно это возможно придумать, возможно это не тот любой, который возможнее других любых. У меня нет хотения бежать с боевым листком безграничных возможностей и комбинаций, хотя бы и внутри этого текста. Возможно, невозможнее комбинаций, чем эта, пока нет. Но и это предложение обращено в возможное из многих невозможностей будущее, которое читает с упоением о прошлом и с лихвой перечитывает настоящее. Настоящее – момент невозможного переживания возможного, возможного переживания невозможного. Пока будущее не стало настоящим невозможным, оно ещё возможно множеством вариантов. Настоящее переживает только «этот» вариант, прошлое складирует все осуществившиеся возможности в невозможном порядке. Прошлое учит настоящее на будущее, будущее стреляет из пушки, как бы там ни было. Будущее неожиданно, прошлое непредсказуемо.

Настоящее – вот оно. Невозможных возможностей нет – есть возможные из невозможностей. Но на самом деле есть возможность того, что есть и невозможные невозможности, и возможные невозможности, и невозможные возможности, и возможные возможности. Возможная возможность (быть здесь в тексте) овозможивается-осуществляется, и я действительно здесь невозможный в невозмутимой сложности и страшности. И я действительно действителен пока, чуть-чуть действую, хотя бы в рамках возможного. Так сложно складывать эту песню весьма несложную возможно. Эта непохожая на другие непохожие друг на друга песни похожа своей несхожестью и невозможной похожестью на всё похожее из песен.

Прочие непохожие песни прочны, пока похожи на непохожесть, и эта песня сама по себе прочна и прочее, она иная, относительно прочих, впрочем. Невозможно прочитать всё это с первого возможного раза? Возможно с не первой и тем самым невозможной попытки.

Чай без заварки, без сахара, без кипятка – это возможный кофе без кофе, без сахара, без кипятка, без молока, это, может быть, ключевая вода без возможности кипятить, сахарить и засыпать заваркой. Только одного предложения, возможно, не хватает, но вот и оно, как это ни невозможно, написано.

Р.Н. 24.03.2003

Провинциал

Е. Напалкову

1.

Процесс валяния в траве, прогресс налицо на лице, технозвёздочка веломеханизма мягкомехово обняла мою штанину и я упал на берег. И как только волшебное пиво не раскололось на кривые зеркала? Секундовые попевки радиодинамиков «Искусство последнего дня» – это кирпичи реальности…

Ненужное сочетание функциональной музыки и образов-архетипов рекламирует всё, что угодно. Я пью обычное бутылочное. Я всё ещё в траве, крутится колесо, нет смысла в смысле.

2.

Сквозняка нет, но нагромоздить нужно себя в порядок. Это влюблённость в процесс созерцания причудливых годиков. «Да – А. Ц. обозревает нас» А я валяюсь в траве, обременённый велосипедом. Не мудрено, ведь ветер и пиво, ветер и пиво, и скрипка может смеяться. Чем не сюжет? Словоохотливая скрипка скачет назойливо-весело по поляне. Нежность – нагромождённое, лёгкое как летнее платье лето. Все женщины прекрасны.

3.

В полулете в полуботах на полувелосипеде – в глазах снежинки – лежу в траве, пиво уцелело, нет скучнее, нет проще развития, чем отсутствие присутствия здесь. Слова не нужны, и вместо того, чтобы бежать слушать квартет Гайдна, я нирванюсь-ленюсь в кафе «Бегущая безделица», здесь на траве, где отсутствие присутствия меня. Ну и пафос с ними в наличии. Многоточием можно прикрыть отсутствие сюжета. Я не умею уметь, я умею не уметь, умею греметь, и шарики крутятся, я здесь отсутствую, делать мне больше нечего. Плыву по теченью, плыву.

4.

«Два тракториста, напившихся пива идут отдыхать на бугор». «Пусть идут неуклюже». Мороз приходит на улицу и 8-я Шостаковича сопровождает телепередачи о страшном прошлом, да-да курить вредно. Длинные ноги уличных фильмов способны достать. В способных на это фильмах есть язычества чуть-чуть. Я не знаю, как договорить эту мысль, но солнце поёт, поэтому неважно, что и как, и зачем. Разве можно быть самым возможным из тех, что «я есть я»? И что ещё можно в далёкой перспективе найти из овозможенного-мороженого? Вот так-то.

5.

Я упал с велосипеда с велосипедом этим самым – этим самым – этим самым жёлтым бутылочным солнцем и как оно только оно не раскололось…

Можно привыкать к Нью-Йорку, питаясь апельсиновой коркой и погрузиться со временем в самосозерцание, как и в Уфе-городе, в городе драгоценном, и бороться с тошнотой, с трезвостью, с пьянством, с собственным имиджем, с толстыми писателями, с диагональными поэтами с бесплатных книгоприлавков. И возвращаться к себе, как это и не было-было вычурно.

Рустам нуриев
Для тех, кто в пути

I

Сидя на берегу Янцзы, Ци Шао думал и мыл ноги в воде. Вода, будучи мягкой субстанцией, не обращала внимания ни на ноги, ни на Ци Шао, именно об этом и думал он самый. Ведь если мягкое побеждает крепкое, то и вода ни в чем не старалась убедить Ци Шао; Ци Шао потому-то и задумался о той мере или грани непротивления естественному ходу вещей. В этом-то и состояла школа.

«Не надо торопить события» – вдруг осознал сидящий на берегу.

«Он ещё вернется» – думала река. Трудно представить, как думают реки, да и если не вернется именно этот Ци Шао, появится любой-другой и, однажды побывав у Янцзы, уйдёт просветленным.

II

«Найти в себе шепот камышового ветра» – такая преследовала мысль Автономова, преследовала короткими вспышками в неожиданные моменты, то посреди «междусобойчика» после работы, то где-нибудь в автобусе по дороге на юга. И не только его одного занимала эта совершенно бесполезная мысль, но и любого из нас потому, что бесполезность такого толка важна в человеке, потому, что и ты, и я, и Автономов всю жизнь ищем оттенки.

III

Чемоданов прекрасно знал, что от себя не убежать и потому-то он придерживался тактики ничегонеделания и умения ловить волну. Например, вчера, ещё вчера Чемоданов сидел дома, а сегодня он уехал незнамо куда, это волна подхватила его, взяв на себя всю ответственность за обычную беззащитность человека, которую Чемоданов не осознавал до конца, впрочем, мало кто хотел бы знать об этом по-взрослому. Отъезд в незнаемость для Чемоданова был тем самым очередным моментом, где неясность брала верх, но это было лучше, чем право сидеть у окна и думать о том, что ничего не происходит. Не происходило в принципе ничего, но может быть, путешествие зажгло в Чемоданове его чемоданно-путевую, до сих пор спящую смену тональности, смену минора на мажор, которую любили композиторы эпохи Баха.

Фуги и прелюдии обещали нечто большее, смену обстановки. Откуда я вот только знаю, что Чемоданов – это не просто Чемоданов в том простом понимании, а то самое нечто большее, родственное Баху и Моцарту? И мы все растем в эту сторону, хотя бы хочется в это верить.

IV

В провинции Талые ничего особенного не происходило. Разве, что покупка новой сельхозтехники произошла недавно. Только недавно состоялось 5 лет назад, поэтому о каких-то переменах ничего нельзя сказать. Но в том-то и дело, что изменения происходили в горожанине Семафорофф, он чувствовал что-то необъяснимое. И каждое лето в деревню Морковкино провинции Талые, и каждое лето с глухого вокзала ст. Талые он томился-ехал в проворном «пазике», и каждую весну он, так или иначе думал об электричке «Ишимбай – Талые», каждую зиму он смутно догадывался, что всё-таки уедет и найдёт себя там, где каждое лето ничего особенного и не происходит – там, где каждую осень сапоги обрастают грязью, там, где не сразу объясняется объяснимое, там, где не объяснимо, почему же так хорошо.

V

В радиосводках местных новостей бытия шла привычная для уха лапша, вываливаясь из пластмассовой коробки репродуктора. Монгольский С. ел бутерброды и запивал чаем. Вообще-то он уже второй день в гостях у господина Чернова и поэтому обилие черновских пластинок было весьма кстати. Безмолвие, которого он жаждал-искал, обрушилось после завтрака на него, жаждущего, ждущего из ватных стоваттных колонок суггестивными тембрами, хай-хаё-хэтами и волынками из Гребенщикова. Суггестивные т. е. густые, т. е. набросанные кистью на холст тембра в темпе 120 ударов в минуту зодиакально вибрировали убористым почерком, космические трансмембраны свербили-бурили звузыально уши Монгольского, воспоминания о тихой заводи, костёр и спиртные проносились воспоминательно в ушах и визуальной, образной памяти товарища-господина М-ского и чудесный тембр тромбоново-мумбоюмбово продолжал утешать и продолжал лежащего от счастья на полу – комсомольца Монгольского.

Где-то в Улан-Баторе или в Эрденете монгольский комсомолец Жанмын Суггеддиин тембристо-домброво брал верхние ноты из степных кладовых маленькой чудесной страны, которая когда-то владела половиной мира, двуструнность щипкового инструмента преобразовывала тайные необъяснимые чаяния комсомольца в разливистую песню степи с ритмическим рисунком топота коня, прапра – и ещё раз прапра – другого коня, на котором мог восседать, если не сам Чингисхан, то кто-нибудь из его приближенных.

Безмолвие степной песни и суггестивной густоты хотело стать глобальным, всемирным, но не это глобально, а то, что люди едины в своих сокровенных единственных мечтах и перемещениях, тоже сокровенных.

VI

Игра отражений тех вещей, которые можно увидеть воспоминанием и та призывает быть самим собой с помощью пути следования за неизвестностью.

И те неизвестности отражаются в ежедневном и еженедельнособытийном, в умении общаться разнолюдно. И вот следующий день ещё насыщеннее, чем вчерашнее феерическое настроение, и ежедневность уже кажется радужноцветастой и налицо хотение говорить с облаками. Я пел песню в то время, когда ревербератор повторял за мной. В то время, когда ревербераторный повтор самомнительно искажал моё мнение, я пел тогда. Когда я пел песню, за мною шёл по пятам ревербератор и развеивал все мои сомнения, он махал за моей спиной вентилятором и весь электорат был моим – где-то в количестве 15-ти человек, и было прохладно, так как вентилятор махал на вербальном уровне полотенцем фейербахово. И я берусь упоминать о Фейербахе, не углубляясь в философские глубины и новости от Гомера, не буду больше.

Вот и солнце подоспело к обеду и лучеватых прожекторов дня хватит на отличный самонастрой.

Найдёт ли Холмовский-Холмсский – не найдёт ли вовсе – всё равно игра отражений где-нибудь найдётся, может быть возможность некоего узнавания самого себя в Холмсском, в двух «эс» фамилии, в перемещении из левого канала в правый стереоусилителя. Это только нагромождение слововищ, когда охота пуще неволи, и лень сильнее часового механизма, и сомнение на сантиметр короче ростом, чем самолюбование. И мне самому будет интересно почитать об иллюзиях подводного мира. Найдёт ли Космосов простое человеческое счастье?

Солнцеподобный император отпустил (по собственному приказу) погибать самолеты. Кодекс чести имеет большее место во всех японских явлениях, если перемешивать разные столетия, если варить суп из крапивы. Большое место, если белая ворона согласится на житье-бытье в моей скучной компании до понедельника, если успеть взяться руками за голову и не стать немного сумасшедшим, если в себе искать чего-нибудь и не найти и быть всегда глуповатодовольным.

Вот, что я могу наврать в письме из сиюминутностей и из того, как наползают друг на друга пластинки в цветных конвертах.

Ревербератор перебирал слова и подсказывал мне, а я махал полотенцем и охлаждал его пыл. Пыль плыла, поезд разогревался, бело-зелёная быль абстрактноамбразурноузорно гудела как вентилятор.

VII

Сергеенко передвигался в медленном поезде, железная дорога замысловато перестукивала, и это помогало заглянуть в неисчерпаемую кладовую, в самого себя. Боюсь, что там ничего не было и за этим «ничего не было» спрятано и плохое, и хорошее, и если баржу толкает буксир, значит, лето будет таким же, как и в прошлом году.

Цзао Синь ловил рыбу, глядя на баржу. Он всегда отпускал пойманную рыбу, ведь фосфор не такая уж необходимость. Поэтому в Поднебесной царила благодать, что не могло не передаться Сергеенко, тем более, когда есть такая возможность смотреть из окна на товарные вагоны с длинными номерами: «60232097» с весомыми скобами, с пружинистой конструкцией на железных колесах. Кстати, вагонов в товарном составе всегда 56, и не больше.

VIII

Хочется простых вещей, в «тетрис» поиграть, например.

Бао Тао жил неподалеку от Ли Фэя, впрочем и это вода. Как-то намедни Ли Фэй зашел к Бао Тао, а того дома не было, так и не получил Ли Фэй спичек и «уровня» для проверки наклона садовых дорожек, которую вымостили чужестранцы из заморского государства Чжанфао и всё это предвещало вечер чудес и неограниченных возможностей. И причем здесь Бао и Ли? Есть ли жизнь на Марсе? В Датском Королевстве что-то случилось. И стоило клоуну лопнуть шарик, и тут же упала чья-то кепка.

Ли Фэй погрузился в телевизор, и в процессе смотрения стало ясно, что надо уезжать в города, в города: в Далянь, в Акапулько. В телевизоре была другая жизнь, на солнечные малые города упал летний удар, железяки звенят, будучи подвешенными за крючки, сколько воды попадает в бассейн, столько же и утекает. Уже не до спичек и не до игр с котёнком. Я ничего не понимаю в метаниях Ли Фэя. Но смеющееся солнце разжигало оптимизм.

Идрис Кипарисов-Мударрисов
Пародия на Б. Явраева

 
Там, где тысячи лет кочевали предтечи,
Выбивало копыто пушистую пыль,
Словно загнанный зверь, в марафонском забеге
Я паду средь степи, где постель мне – ковыль.
 
 
И приснится мне сон, где безжалостной паркой
Будешь жилы мне вить, оседлав, как ярмо.
Я тряпичным Пьеро, как постылым подарком,
Упаду в грязь лицом, обоняя дерьмо.
 
 
Твои ноздри взорвет, словно жерло вулкана,
Словно ямы воронок на страшной войне.
За восставший «ручник» тормознешь хулигана,
Задохнувшись в его шелковистом руне.
 
 
Ты потащишь раба на невольничий рынок,
Где без соли сожрешь, с алчным блеском в глазах.
И не выдержать мне похотливейших пыток,
Когда жадные пальцы обшарят мне пах.
 
 
Словно гады сплетутся в кровавом соитьи
Небывалый урод и мозгляк-имбецил.
Лесбиянки порвут себе губы и тити.
Сам себя подоит узколобый дебил.
 
 
Убегу из притона, бардачного мрака,
Не стесняясь людей и небесных глубин.
Сучьим соком плюясь, все равно как собака,
Я скажу себе: славненько я поблудил!
 

Идрис Кипарисов-Мударрисов
Пародия на Р. Ягудина

 
Пухлорыла луна у надгробной антенны.
Гулко, волгло, как в склепе, и продрись зари.
Мы как трупы теней заползаем под стены.
Я да с мертвыми бельмами глаз упыри.
Они дрючат меня, похотливые кошки,
Пьют из вены яремной, из сонной артерии пьют.
Щекотно и бесстыдно, как лобные вошки,
Через ноздри и уши с причмоком мне мозги сосут.
Из прогнившего савана лезут могильные черви,
Заползая мне в рот, даже в девственно сомкнутый зад.
И как струны поют этим стервам довольные нервы,
От блаженства стенают и мелкою дрожью дрожат.
Мои вены наполнятся тухлой мочой с трупным ядом.
Вместо мозга служить будет верно конклав червяков.
Трепещите враги и мычите беременным стадом,
Вы утоните в море зловонном помоев-стихов.
А, когда отпадут, моей крови напившись, пиявки,
На карачках с бордюра в зловонную лужу сползу,
Мое тело согреют живущие в лужи козявки,
«В изголовье повесят упавшую с неба звезду».
Буду пьян я от огненной жидкости, прущей по венам,
И меня, как обычно, бухого повяжут менты.
И никто не поймет, что ведь это непризнанный гений
В вытрезвителе плачет и просит с похмелья воды.
 

Идрис Кипарисов-Мударрисов
Пародия на рассказ И. Фролова «На охоте»

Горохом трясясь в летящей погремушке вертолета, они вальяжно балдели в предчувствии взрывных доз адреналина при виде отчаянно петляющей, пробуксовывая в сыпучих миллиардолетних песках мореподобных барханов, обезумевшей от предсмертного ужаса теплокровной жертвы.

И она как расторопная блудница не замедлила явиться в виде прокопченных на солнце в коросте многолетней грязи вонючих тел трех вшивых сук предположительно мужского пола, стоящих на двух искривленных рахитом жидких ножках и без признаков оперения.

Стрелок, шало скалясь в пароксизме взрывного безумия, впав в пролонгированный оргазм с верным любовником-пулеметом, как от приступа неуемного глупого смеха затрясся, спуская короткими очередями, стараясь не зацепить ненароком обалдевшую жертву.

Пришпоренная хлесткой пощечиной страха неразлучная троица ртутными шариками прыснула в разные стороны.

Началась ОХОТА…

Юрий Жарков
Из цикла «Дети природы»

Теремок

 
У тебя прелестные груди,
Элегантный плоский живот.
Между ног теремочек-чудо,
Только в нем никто не живет.
 
 
Ножки жаждут плеча мужского,
Груди требуют грубой руки…
Я хочу, если ты готова,
Тронуть страсти стальные курки.
 
 
Я могу, если ты готова,
Теремок твой сломать и сжечь!
Ну, так сбрось поскорей оковы:
Я не в силах удерживать меч…
 

Дети природы

 
Сначала мы забыли дома спички
И нужную другую ерунду,
Потом такси ловили, электричку —
Люблю затеять эту чехарду.
 
 
Мы будто бы куда-то долго топали,
По мне, так лучше ехать на коне,
А впереди Светлана ловко попою
Вертела, к сожалению, не мне.
 
 
Рюкзак меня в два раза потяжельше,
Но самое обидное не в том:
На всех, увы, нам не хватило женщин,
Все остальное было, блин, путем.
 
 
Раскинули быстрехонько палатки.
Проблемы разрешили не спеша.
Сварили суп, довольно-таки гадкий,
Зато водяра оказалась хороша.
 
 
С задором мы вопили под гитару,
Но вот пришла заветная пора —
Счастливчики рассеялись по парам,
Кретины только грелись у костра.
 
 
Какого черта снега намело?!
Вчера была погода прехорошая.
Наверно, прилетали НЛО:
Кругом бардак, раскидано, взъерошено.
 
 
Мы уберем, ведь мы не в том числе
Позорников, руководящих нами,
Любителей нагадить на земле
И скрыться в тень с почетом, орденами.
 
 
Забитые в бетонные гробы,
Условностей болото нарожали.
Вещей и обстоятельства рабы,
Мне жалко вас, признаться, горожане.
 
 
Свобода здесь, поймите верно нас,
С души сотрите ржавые наколки.
Нам нужен мир без городских прикрас,
Чтоб стать самим собою ненадолго.
 
 
Я рад за вас, друзья мои, канальи,
Природы дети. Всех желаю благ!
Продукты на потом мы закопали,
Пора спускать походный старый флаг.