Текст книги "Былины. Исторические песни. Баллады"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: А. Калугина,В. Ковпик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Забыли-то мы братца-то крестового,

Молода Михайлу Потыка Иванова».

Как тут скоро назад ворочалися,

Сами тут говорят таково слово:

«Ай же ты, да Марья – лебедь белая!

Куда девала ты да братца-то крестового,

А молода Михайлушку Потыка?»

Как тут она по поясу в окошко-то бросалася,

Отвечат-то им таково слово

«А ваш-то есте братец крестовыи -

Лежит он у расстанок у крестовскиих,

А у того креста Леванидова,

А белыим горючиим камешком».

Как тут оны поклонились, воротилися,

Как тут пошли путем да дорогою;

Смотрят, ищут братца-то крестового,

Проходят оны братца тут крестового;

Как этая калика перехожая

А говорит тут им таково слово:

«Ай же вы, да братья всё крестовые!

Прошли да вы что братца есть крестового,

А молода Михайлу Потыка Иванова».

Как тут-то воротился старичок тот был,

Приводит этих братьицев крестовыих

К тому горючему ко камешку,

Да говорит тут старичок таково слово;

«А скидывайте-ка вы, братцы, с плеч подсумки,

А кладьте вы еще на сыру землю,

А высыпайте вы да злато-серебро,

А сыпьте-тко все вы в одно место».

Как высыпали злато они, серебро

А со тыих, со тых да со подсумков,

А сыпали оны тут в одно место.

Как начал старичок тут живота делить:

Делит он на четыре на части бы.

Как тут-то говорят они таково слово:

«Ай же ты, да дедушко древний был!

А что же ты живот делишь не ладно бы,

А на четыре-то части не ровно-то бы?»

Как говорит старик тут таково слово:

«А кто-то этот здынет да камешек,

А кинет этот камень через плечо,

Тому две кучи да злата, серебра».

А посылат Ильюшенька Добрынюшку

А приздынуть тут камешек горючии.

Скочил-то тут Добрынюшка Никитич-он,

Хватил он этот камень, здынул его,

Здынул-то столько до колен-то он,

А больше-то Добрынюшка не мог здынуть,

А бросил этот камень на сыру землю.

Подскакивал ведь тут Илья Муромец,

Здынул он этот камень до пояса,

Как больше-то Ильюшенька не мог здынуть.

Как этот старичок тут подхаживал,

А этот-то он камешек покатывал,

А сам он камешку выговаривал:

«А где-то был горючий белый камешек,

А стань-ко тут удалый добрый молодец,

А молодой Михайло Потык сын Иванович.

Подлегчись-то, Михайлушка, легким-легко!»

Взимал-то он да кинул через плечо,

А назади там стал удалый добрый молодец,

Молодой Михайло Потык сын Иванович.

Как тут-то старичок им спроговорит:

«Ай же вы, богатыри русские!

А я-то есть Никола Можайскии,

А я вам пособлю за веру-отечество,

А я-то вам есть русскиим богатырям».

Да столько они видели старичка тут бы.

Как строили оны тут часовенку,

Тому оны Николе Можайскому.

Как тут этот Михайло сын Иванович

А говорит-то им таково слово:

«Ах же мои братьица крестовые!

А где-то есть моя молода жена,

А тая-то ведь Марья – лебедь белая?»

Как говорят оны таково слово:

«Твоя-та еще есть молода жена

Замуж пошла за царя за Ивана за Окульева».

Как говорит он им таково слово:

«Поедемте-ко мы, братцы, след с угоною».

Как говорят оны таково слово:

«Не честь-то нам хвала молодецкая

Идти нам за чужой-то женой, ведь за бабою.

Как мы-то за тобой, добрый молодец,

Идем-то мы да след-то с угоною.

Поди-тка ты один, добрый молодец,

А ничего не следуй-ко, не спрашивай,

А отсеки царю ты буйну голову,

Тут возьми ты Марью – лебедь белую».

Как скоро шел Михайло, он Потык тот,

А приходил в землю Сарацинскую;

Идет-то он к палаты ко царскии.

Увидла тая Марья – лебедь белая,

Как налила питей она сонныих

А тую эту чару зелена вина,

Сама тут говорит таково слово:

«Прекрасный ты царь Иван Окульев был!

А не отсек Михайле буйной головы,

А он-то нонь, Михайлушка, живой-то стал».

Как тут она подходит близешенько,

А клонится Михайле понизешенько:

«А ты, молодой Михайла Потык сын Иванович!

Силом увез прекрасный царь Иван Окульевич,

Как нунечку ещё было теперечку

Меженный день не может жив-то быть

А без того без красного без солнышка,

А так я без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович,

А не могу-то я да ведь жива быть,

А жива быть, не могу-то есть, ни пить,

Теперь твои уста были печальные,

А ты-то ведь в великой во кручинушке.

А выпей-ко с тоски ты, со досадушки

А нынечку как чару зелена вина».

Как выпил-то он чару, по другой душа горит,

А другу выпил, еще третью след.

Напился тут Михайлушка допьяна,

Пал он тут на матушку на сыру землю.

Как этая тут Марья – лебедь белая

А говорит-промолвит таково слово:

«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!

А отсеки Михайле буйну голову».

А говорит-то царь таково слово:

«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!

Не честь-то мне хвала молодецкая

А бить-то мне-ка сонного, что мертвого,

А лучше пусть проспится, прохмелится,

протверезится,

А буду бить его я ведь войском тым,

А силушкой своёй я великою.

Как я его побью, а мне-ка будет тут честь-хвала

По всей орды ещё да селенныи».

Как тут-то эта Марья – лебедь белая

Бежала ведь как скоро в кузницу,

Сковала тут она да ведь пять гвоздов,

Взимала она молот три пуда тут,

Хватила тут Михайлу как под пазухи,

Стащила что к стены-то городовыи,

Распялила Михайлу она на стену,

Забила ему в ногу да гвоздь она,

А в другую забила другой она,

А в руку-то забила она, в другу так,

А пятой-от гвоздь она оборонила-то.

Как тут она ещё да Михайлушку

Ударила ведь молотом в бело лицо,

Облился-то он кровью тут горючею.

Как ино тут у того прекрасного царя Ивана да Окульева

А была-то сестрица да родная,

А та эта Настасья Окульевна;

Пошла она гулять по городу,

Приходит ко стене к городовыи,

А смотрит тут задернута черная завеса:

Завешан тут Михайлушко Потык-он,

Как тут она ведь завесы отдернула,

А смотрит на Михайлушку Потыка.

Как тут он прохмелился, добрый молодец,

Как тут она ему воспроговорит:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Возьмешь ли ты меня за себя замуж?

А я бы-то тебя да избавила

А от тыи от смерти безнапрасныи». -

«Да ай же ты, Настасья Окульевна!

А я тебя возьму за себя замуж».

А клал-то он тут заповедь великую.

Как этая Настасья тут Окульевна

Скорым-скоро бежала в кузницу,

Взимала она клещи там железные,

Отдирала от стены городовыи

А молода Михайлушку Потыка,

Взимала там она с тюрьмы грешника,

На место да прибила на стену городовую,

Где висел Михайлушка Потык тот,

А утащила тут Михайлушку Потыка

В особой-то покой да в потайныи.

Как взяла она снадобей здравыих,

Скорым-скоро излечила тут Михайлушку.

Сама тут говорит таково слово:

«Ай же ты, Михайло сын Иванов был!

А наб-то теби латы и кольчуги нунь,

А наб-то теби сабля-то вострая,

А палица ещё богатырская,

А наб-то теби да добра коня?» —

«Ай же ты, Настасья Окульевна!

А надо, нужно, мне-ка-ва надо ведь».

Как тут она да скорым-скоро-скорешенько

Приходит да ко родному братцу-то:

«Ай же ты, мой братец родимыи,

Прекрасныи ты царь Иван Окульевич!

А я-то, красна девушка, нездрава е.

Ночесь мне во сне-виденье казалось ли,

Как дал ты уж мне бы добра коня,

А латы-ты уж мне-ка, кольчуги-ты,

А палицу еще богатырскую,

аблю да, во-третьиих, вострую,

Да здрава-то бы стала красна девушка».

Как он ей давал латы еще да кольчуги-ты,

А палицу ещё богатырскую,

Давает, в-третьиих, саблю-ту вострую,

Давал он ей еще тут добра коня.

Доброго коня богатырского.

Как тут она сокрутилась, обладилась,

Обседлала коня богатырского,

Как отъезжала тут она на чисто поле,

Говорила-то Михайлушке Потыку,

Как говорила там она ему в потай еще:

«Приди-ко ты, Михайло, на чисто поле,

А дам я теби тут добра коня,

А дам я теби латы, кольчуги вси,

А палицу еще богатырскую,

А саблю ещё дам я ти вострую».

А отходил Михайло на чисто поле,

А приезжат Настасья-то Окульевна

На тое, на то на чисто поле

А ко тому Михайлушке к Потыку,

А подават скоро ему тут добра коня,

Палицу свою богатырскую,

А латы-ты, кольчуги богатырские,

А саблю-ту ещё она вострую

Сокрутился тут Михайлушка богатырем.

Как тут эта Настасья Окульевна,

Бежала-то она назад домой скорым-скоро,

Приходит-то ко родному брату-то:

«Благодарим-те тебя, братец мой родимыи!

А дал-то ведь как ты мне добра коня,

А палицу ты мни богатырскую,

А саблю ты мне-ка да вострую,

А съездила я ведь, прогуляласе,

Стала здрава я ведь нунчу, красна девушка».

Сама она подвыстала на печку тут.

Как едет молодой Михайло Потык сын Иванович

Как на тоем на том добром кони.

Увидала тая Марья – лебедь белая,

Как ино ту подъезжат Михайло сын Иванович

Ко тыи палате ко царскии,

Как говорит-то Марья – лебедь белая:

«Прекрасныи ты царь Иван Окульевич!

Сгубила нас сестра твоя родная,

А та-эта Настасья Окульевна!»

Как тут эта Настасья Окульевна,

Скоро она с печки опущалася.

Как тая-эта Марья – лебедь белая

А налила питей опять сонныих,

А налила она тут, подходит-то

А ко тому Михайлушке Потыку:

«Ах молодой Михайло Потык сын Иванович!

Теперь-то нунчу, нунчу теперичку,

Не может-то меженный день а жить-то-быть,

А жить-то-быть без красного без солнышка,

А так я без тебя, а молодой Михайло сын Иванович,

Не могу-то я ведь жива быть,

Ни есть, ни пить, ни жива быть.

Как теперь твои уста нунь печальные,

Печальные уста да кручинные:

А выпей-ко ты чару зелена вина

Со тыи тоски, со досадушки,

А со досады с той со великии».

А просит-то она во слезах его,

А во тых во слезах во великиих.

Как тут-то ведь Михайлушка Потык-он

Занес-то он праву руку за чару-то,

Как тут эта Настасья Окульевна,

А толкнула она его под руку, -

Улетела тая чара далечохонько

Как тут молодой Михайло Потык сын Иванович

Наперед отсек-то Марье буйну голову,

Потом отсек царю да прекрасному Ивану Окульеву.

А только-то ведь им тут славы поют:

А придал-то он им да горькую смерть.

Как скоро взял Настасью Окульевну,

А взял он ведь ю за себя замуж;

Пошли оны во церковь во Божию,

Как приняли оны тут златы венцы.

Придался тут Михайлушко на царство-то,

А стал-то тут Михайлушко царить-то-жить

А лучше-то он старого да лучше прежнего.

Царь Соломан и Василий Окулович

Во славном то было Царе-граде

У царя ли у Василья у Окулова

Да заведен был да и почестный пир

Да на многи на князя, на бояра,

На многих на татаровей, на улановей.

И белой-от день идет ко вечеру,

Хорошо-басо да царь да распотешился,

Да выходит царь, проговариват:

«Да многи, многи вы, князья, вы, бояра,

Да вы, сильные могучие богатыри,

Да все вы, татарове да уланове,

Да все у меня в Царе-граде споженены,

Да девицы, вдовицы замуж выданы,

Да прекрасный Василий в холостых хожу.

Не знаете ли мне супротивницы,

Супротивницы да супротив меня?

Да телом ли была как лебедино крыло,

Да походка была бы златорогая,

Да у ней лицо-то – будто белый снег,

Да у ней брови черна соболя,

У ней очи – дак ясного сокола, -

Не была бы друга така на сём свети».

Да все на пиру да призамолкли сидят.

Да и старый карон сидит за середнего,

Да и средний карон сидит да за младшего,

А и от младшего царю ответу нет.

Да из-за того стола из-за окольного

Вставал Таракашка да Заморянин,

Да и сам говорит таково царю:

«Да ты, прекрасный Василь да Окулович!

Да я далече бывал за синим морем,

Я видал там царицу Соломаниду,

Что телом-то она да лебедино крыло,

Да походка-то была златорогая,

У ней личи-то – дак будто белый свет,

У ней очи – дак ясна сокола,

У ней брови – дак черна соболя, -

Не была бы друга така на сем свети». -

«Ты глуп, Таракашка Заморянин,

Ты как от живого мужа жену возьмешь?» -

«Да я знаю ведь, как от жива мужа жену отнять.

Ты построй-ка три корабля черненые,

Да и носы, кормы взводи-ка по-змеиному,

Да бока-то взводи по-звериному,

Да поставь-ка по древу кипарисному,

На древа посади птицы райские,

Чтобы сами там пели, тонцы вели,

Да тонцы вели на Еросалима,

Да утеха-то была да Царя-града,

Да утеха-то была б все царская,

Отбивала бы разум да в буйной голове.

Да еще ты, сударь, сделай повелённое:

Поставь-ка по древу кипарисному,

За очи место ты зращивай

По целой лисице по пещерскоей

Да по целому кобелю сибирскому,

Да еще ты, сударь, да сделай повелённое:

Навари-ка ты водки всё дворянские,

Навари-ка питья всё забудущего,

Да и дай мне писарёв-переписчиков,

Да и дай мне работников, не хороводников,

В поездку ту во Царь-града.

Привезу я царицу Соломаниду».

Да скоро-то Таракашка забирается,

Да в синее море попускается.

Да и будут да поблизи Ерусалима,

Поезжает Соломан-от во чисто поле,

Что пришел он к царице попроститися,

Говорит тут царица таково слово:

«Уж ты, премудрый царь Соломан да Ватасеевич!

Как мне ночесь мало спалось еще,

Да во снях-то мне много виделось:

Да из твоего из саду из зеленого

Да увезли-то лебедь белую.

Да еще ночесь да и мало спалось,

Да и мало спалось, да много во снях виделось:

Покатилась бочка новгородская,

Да посередь избы да рассыпалась».

Да умеет Соломан сам ведь сон судить:

«Хороша ты царица Соломанида!

Сама ты спала, ещё сон видела».

Да и простился, поехал во чисто поле.

Да и взял Таракашка честны даровья,

Да пришел он к царице, поклоняется:

«Хороша ты царица Соломанида!

Да примай от меня да честны даровья.

Дай писарёв мне, переписчиков,

Торговать мне нонь в Ерусалиме».

Да дала писарёв да переписчиков,

Проводил Таракашка на первый корабль,

Подносил всё питья всё забудущего.

Подводил Таракашка на другой корабль,

Подносил всё водки всё дворянские.

Да тут писаря да упивалися.

Да пришел ко царице, порасплакался:

«Хороша ты царица Соломанида!

Да не писарев мне дала, не переписчиков,

Да дала ты мне голь кабацкую,

Будто все не пивали зелена вина,

Да лежат, как скотинка крестьянская».

Да сама ли царица подымалася,

Да и брала ли силы до пяти ли сот.

Да приводил Таракашка на первой корабль,

Подносил ей водки всё дворянские.

Проводил Таракашка на другой корабль,

Подносил ей питья забудущего,

Да и тут ведь царица упивалася,

Да сама говорила таково слово:

«Да и где твоя кроватка слоновых костей,

Где твои-то перинушки пуховые?»

Проводил Таракашка на третий корабль,

Во ту ли во ложню-то во темную,

Да и тут ли царица засыпала-то.

Закричал Таракашка зычным голосом:

«Уж вы, братцы мои, работнички,

Поднимайте паруса полотняны

Да вы скоро побегайте во сине море».

Подымали нонь паруса полотняны,

Да и скоро побегали во сине море.

Да и будут ведь поблизи Царя-града,

Да и царица тут просыпалася,

Да и сама говорит таково слово:

«Ты ведь глуп, Таракашка гость Заморянин,

Ты сам про себя[13]13
  Про себя – для себя.


[Закрыть] везешь – так я и нейду,

Так если про друга везешь, – так я и пойду». -

«Хороша ты царица Соломанида,

Не про себя я везу, а про друга,

Про царя ли про Василия про Окулова.

Да и наша-то вера лучше вашего,

Да и в середу и в пятницу скором кушают».

Да и вера эта ей прилюбилася.

Затянули во гавань корабельную,

Встречает Василий-царь да Окулович,

Да берет ведь царицу за белы руки,

Да целует в уста ей сахарные,

Проводили ведь их-то да во Божью церковь,

Да и брали они венец по-своему,

Да и стали ведь жить-быть да век коротати.

Да и приехал ведь царь Соломан из чиста поля, -

Да и не стала царица Соломанида.

Да и брал ведь силы он сорок тысячей,

Да иных сорок тысяч да всё кольчужныих,

Да поехал тут царь да круг синя моря.

Оставляет он силу всё под рощами,

Да и силе ведь всё наказ дават:

«Да и вы, братцы вы мои, воины,

Да и буду у смерти я у скорые,

Слободите меня да смерти скорые,

Я и первый раз сыграю во турий рог, -

Да вы скоро седлайте добрых коней.

А другой раз я сыграю во турий рог, -

Да и вы скоро садитесь на добрых коней.

А и третий раз я сыграю во турий рог, -

Дак вы будьте у рели у дубовые».

Попрощался царь, приехал да во Царь-город,

Приходит он к царице, поклоняется:

«Хороша ты царица Соломанида,

Да подай-ка ты мне милостыню!»

Говорит тут царица таково слово:

«Да я вижу, не калика ты не перехожая,

Я вижу, ты премудрый Соломан-царь да Ватасеевич.

Да пожалуй-ка ко мне да во высок терем,

Напою да накормлю да хлебом-солию».

Да заходит Соломан да во высок терем,

Да поит, да кормит, много чествует.

Приехал Василий со чиста поля,

Застучал во кольцо во серебряно,

Говорит тут Соломан таково слово:

«Хороша ты царица Соломанида,

Куда-ка мне нонь да подеватися?»

Отмыкала замки-то двудорожные,

Запущала Соломана премудрого,

Замыкала-то замки двудорожные,

Да садилась сама на новый ларец,

Да сама говорила таково слово:

«Да прекрасный Василий-царь Окулович!

Да сказали, Соломан он хитёр-мудёр,

А теперь Соломана глупее нет,

Да сидит он под… под женскою». -

«Хороша ты царица Соломанида,

Да покажь-ка Соломана премудрого».

Сама говорит да таково слово:

«Да ты, премудрый Василий-царь да Окулович!

Да Соломан ещё ведь да хитёр-мудёр,

Да подай-ка смерть ты ему скорую».

Да говорит тут Соломан таково слово:

«Да прекрасный Василий-царь Окулович!

Да не казни-ка меня по-собачьему,

Да казни-ка меня да ты по-царскому,

Да устрой-ка мне в поле дубовую рель,

Да повесь три петли шелковые.

Да перву петлю шелку черного,

Да вторую петлю шелку белого,

Да третью ту петлю шелку красного.

В перву положи да буйну голову,

Да в другую положи да руку правую,

Да и в третью положи да руку левую, -

Да и так казнят царей по-царскому».

Устроили в поле дубовую рель.

Сели они в карету, поехали.

Говорит тут Соломан таково слово:

«Да и первы колеса уже конь везет,

Да и задни колеса зачем черт несет?»

Да и никто ведь этому не догадается.

Да приехали ко рели да дубовое,

Да выходит Таракашка гость Заморянин,

Да выходит Василий-царь Окулович,

Да выходит царица Соломанида,

Да выходит да Соломан Ватасеевич

Да сам говорит да таково слово:

«Ты прекрасный Василий-царь Окулович,

Дай мне сыграть раз во турий рог».

Да и все тут у рели усмехнулися,

Да сказали: «Соломан хитёр-мудёр,

А и теперь у Соломана смерть пришла,

А и хочет у смерти наигратися».

Да и в первый раз сыграл ведь он во турий рог,

– Да ведь сила-то вся да сколыбалася,

Да и мать-то земля да пошаталася,

Да и убоялся Василий, всполохался:

«Да ты премудрый царь Соломан Ватасеевич,

Да и что это в поле стучит-бренчит?» —

«Да не бойся, Василий, не полошайся,

Да у меня ведь из саду из зеленого

Полетела ведь птица во темный лес,

Крыльями бьет крыло о темный лес».

Да другой раз сыграл он во турий рог, -

Да и сила-то вся ведь всколыбалася,

Да ведь и вся мать земля вся пошаталася.

Говорит Василий тут царь Окулович таково слово:

«Премудрый Соломан-царь Ватасеевич,

Да и что в чистом поле конь стучит-бренчит?» -

«Да не бойся, Василий, не полошайся,

Да у меня ведь кони, кони пошли со стояла,

Да и только бьют копытом о сыру землю».

Да и в третий раз сыграл он во турий рог, -

Да и сила-то вся обрыскала,

Будто серые волки обскакали,

Да и снимали Соломана премудрого

Да и со той ли петли, с рели со дубовые,

Да и положили ведь Василья нонь Окулова;

Во ту ли во петлю шелку красного

Да положили ведь царицу Соломаниду,

Да во ту во петлю шелку черного

Да положили Таракашку Заморянина.

Князь Роман и Марья Юрьевна

Жил князь Роман Васильевич.

И стават-то по утру-ту по раннему,

Он пошел во чисто поле гулятися,

Он со Марьей-то со Юрьевной.

Как во ту пору да и во то время

Подхватил Возьяк да Котобрульевич,

Подхватил он Марью ту дочь Юрьевну,

Он увез-увел да во свою землю,

Во свою землю да во Литовскую,

Во Литовскую да во Ножовскую.

Он привез ко матушки Оруды Бородуковны:

«Уж ты ой еси, матушка Оруда Бородуковна!

Я слугу привел тебе, работницу,

Я работницу тебе, пособницу».

Говорит тут матушка Оруда Бородуковна:

«Не слугу привел мне, не работницу,

Ты привел себе да сопротивницу:

Она сидять будет у тя во горнице

Сопротив твоего лица белого».

Тому Возьяк да не ослышался.

Он заходит во гринюшку столовую,

Он берет ей за белы руки,

Еще хочет целовать да в сахарны уста.

Говорит тут Марья та дочь Юрьевна:

«Уж ты ой еси, Возьяк да Котобрульевич!

Не бери меня да за белы руки,

Не целуй меня да в сахарны уста.

Еще греет ле у вас да по два солнышка,

Еще светит ле у вас да по два месяца,

Еще есть ле у одной жены по два мужа?

Ты сходи-съезди ты во ту землю,

Ты во ту землю да во Литовскую,

Во Литовскую да во Ножовскую;

Ты не увидишь ле там князя Романа Васильевича?

Ты ссеки у него да буйну голову,

Я тогда тебе буду молода жена».

Тому Возьяк да не ослышался,

Он ушел во ту землю да во Литовскую,

Во Литовскую да во Ножовскую.

Как во ту пору да и во время

Вздумала Оруда себе бал собрать.

Наварила она да пива пьяного,

Накурила она да зелена вина,

Назвала себе татарочек-углавночек,

Посадила татарочек тут всех за стол

И тут садила Марью ту дочь Юрьевну.

Еще все на пиру да напивалися,

Еще все на честном да наедалися,

Еще все на пиру да пьяны-веселы,

Как одна сидит Марья та невесела,

Буйну голову сидит повесила.

«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!

Уж ты что сидишь, наша, невесела,

Буйну голову сидишь повесила?

Еще рюмою ле те обнесла,

Еще чарою ле те обделила?» —

«Ты ни рюмою меня не обнесла,

Ты ни чарою ты не обделила;

Еще нет у вас да зеленых садов,

Еще негде мне да прогулятися».

Говорит тут матушка Оруда Бородуковна:

«Уж ты ой еси ты, Марья дочь Юрьевна!

Еще есть у нас да зелены сады;

Ты поди гуляй да сколько хочется,

Сколько хочется да сколько можется,

Сколько можется да докуль я велю».

Тут брала ведь Марья золоты ключи,

Отмыкала тут Марья золоты замки,

Вынимала перлышка жемчужные,

Рассыпала эфти перлышка ти по полу.

Тут ведь стали татарочки сбиратися;

Котора посбирает, та и ослепнет,

Тут ведь все татарочки ти ослепли.

Тут и стала Марья думу думати,

Еще как попасть да на святую Русь.

И пошла тут Марья дочь Юрьевна,

Дошла до лесов да до дремучиих;

От земли стоят лесы ти ведь до неба;

Не можно Марье умом подумати,

А не то попасть да на святую Русь.

Поклонилась лесам она низешенько:

«Уж вы ой оси, лесы дремучие!

Разодвиньтесь вы, лесы ти, надвое,

Пропустите меня да на святую Русь,

Еще за труды ти я вам заплачу».

Говорят тут лесы ти дремучие:

«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!

Ты стояла, Марья, за закон Божий,

Не сронила ты с главы да златых венцей».

Разодвинулись лесы ти ведь надвое.

Тут прошла Марья та дочь Юрьевна,

Положила шапочку ту золоту,

И поклонилась лесам она низешенъко:

«Уж вы ой еси, лесы дремучие!

Вы задвиньтесь, лесы, пуще старого,

Пуще старого да пуще прежнего,

Чтобы не прошел Возьяк да Котобрульевич».

И пошла тут Марья дочь Юрьевна,

Дошла до гор да до высокиих;

От земли тут стоят горы ти до неба;

Не можно Марьи умом подумати,

А и не то попасть да на святую Русь.

Поклонилась горам она низешенько:

«Уж вы ой еси, горы вы высокие!

Разодвиньтесь вы, горы ти, надвое,

Пропустите вы меня да на святую Русь;

Еще за труды ти я вам заплачу».

Говорят тут горы ти высокие:

«Уж ты ой еси, Марья та дочь Юрьевна!

Ты стояла, Марья, за закон Божий,

Не сронила ты с главы да золоты венцы».

Пропустили тут Марью ту дочь Юрьевну.

Она положила тут платьице им за труды,

Поклонилася горам она низешенько:

«Уж вы ой еси, горы вы высокие!

Вы задвиньтесь, горы, пуще старого

И пуще старого да пуще прежнего,

Чтобы не прошел Возьяк да Котобрульевич».

Тут пошла тут Марья та дочь Юрьевна,

Она дошла до матушки Бузынь-реки,

Течет матушка Бузынь-река,

Круты бережка да урываются,

А желты пески да унываются,

Со дна каменье да поворачиват;

Не можно Марьи умом подумати,

Не то попасть да на святую Русь.

Поклонилась тут Марья та дочь Юрьевна:

«Уж ты ой еси, Бузынь-река!

Становись ты, матушка Бузынь-река,

Переходами-ти частыма,

Перебродами-ти мелкима,

Пропусти меня да на святую Русь;

Еще за труды ти те заплачу».

Говорит тут матушка Бузынь-река:

«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!

Ты стояла, Марья, за закон Божий,

Не сронила ты с главы да золотых венцей».

И становилась матушка Бузынь-река

Переходами-ти она частыма,

Перебродами-ти она мелкима.

Тут прошла ведь Марья та дочь Юрьевна;

Поклонилась она матушке Бузынь-реки:

«Ты теки-теки, матушка Бузынь-река,

Пуще старого да пуще прежнего:

Круты бережки да урываются,

А желты пески да унываются,

Со дна каменье да поворачиват».

Она скинула рубашечку бумажную.

Тут пошла ведь Марья та дочь Юрьевна,

Она дошла до батюшка синя моря, -

На синем-то море плават тут колодинка.

«Уж ты ой еси, гнила колодинка!

Приплыви ко мне да ты ко бережку,

Перевези меня да на ту сторону».

Как приплыла гнила колодинка,

Она села, Марья-то дочь Юрьевна,

Она села тут да на колодинку.

Перевезла да ей колодинка

На свою да ей ведь тут на сторону.

Как по утречку тут по раннему

Тут стават ведь князь Роман Васильевич,

Умывается да ключевой водой,

Утирается да полотенышком;

Говорит тут ведь нянюшкам ведь,

Он ведь верным-то своим служаночкам:

«Уж вы ой еси вы, нянюшки, вы, манюшки,

Уж вы верные мои служаночки!

Я поймал будто оленя златорогого,

Златорогого да златошерстного».

Говорят ему нянюшки ти, манюшки,

Еще верны ти его служаночки:

«Уж ты ой еси, князь Роман Васильевич!

Не придет ле у нас Марья-то дочь Юрьевна?»

Он пошел тут, князь Роман Васильевич,

Во чисто поле да за охотами.

Он приходит тут ко батюшку синю морю, -

На синем тут море плават ведь колодинка,

На колодинке сидит ведь Марья-то дочь Юрьевна.

Тут берет ведь князь Роман Васильевич,

Он берет ведь ей да за белы руки,

Еще хочет целовать да в сахарны уста.

Говорит тут Марья-то дочь Юрьевна:

«Не бери меня да за белы руки,

Не целуй меня да в сахарны уста:

Я была во той земли да во проклятоей,

Во проклятой и… безбожноей,

Еще всякой-то я погани наелася,

Я поганого-то духу нахваталася.

Уж ты ой еси, князь Роман Васильевич!

Если я тебе да во люби пришла, -

Ты неси ты платьице тригневное,

Ты тригневное, необновленное.

Если я тебе да не в люби пришла, -

Принеси ты платьице мне черное».

Тому ведь князь Роман Васильевич,

Он тому да не ослышался,

Он пошел ведь к нянюшкам, тут к манюшкам,

Он принес тут платьице тригневное,

Он тригневное, необновленное.

«Ты своди меня да во Божью церкву,

Я тогда тебе буду молода жена».