Текст книги "История барышни-гусара и поручика в платье (СИ)"

Автор книги: Ася Минина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 5. Гувернантка и воспитанница

Знаменское – милое местечко в тридцати верстах от Москвы, вопреки своему названию, было знаменито в общественных кругах всего тремя вещами.

В первую очередь, давней историей любви матери и отца Ольги. Тогда Мария, единственная наследница графа Евдокимова, погибшего на войне с турками, весьма некстати влюбилась в простого корнета Дмитрия Вишневского, сумевшего покорить истинную леди до мозга костей непосредственностью и любовью к жизни. Однако строгая графиня Евдокимова, мама Марии и бабушка Ольги, была против этого брака, не столько из-за разницы в положении, сколько из опасений, что ее дочь быстро станет вдовой, как и она сама. Мужчинам свойственно погибать и калечиться на войне. Поговаривали, что дело даже кончилось дуэлью между матерью и дочерью! В то время женские дуэли были делом обычным, спасибо Екатерине Великой. Слухи это или нет, а в библиотеке усадьбы все еще висели две шпаги. К слову, в итоге Мария с Дмитрием обвенчались. Жаль только, что счастье их долго не продлилось – Вишневский рано стал вдовцом с дочерью на руках.

Второй знаменитостью Знаменского был приусадебный парк. Он так широко раскинулся по берегу Москвы-реки, что не обнесенные забором края его терялись в подмосковных лесах. Зато лучше места для конных прогулок и охоты во всей округе не сыскать. Тем более теперь, в середине августа, когда июльская жара уже спала, а осенние морозы еще не успели ударить.

Наконец, третья примечательная особенность – совершеннейшая скука, свойственная только отдаленным от городов и крупных дорог местечкам глуши, где никогда ничего не происходит.

Первые две примечательности радовали Ольгу. Последняя – нагоняла невыносимую тоску.

Вот уже три дня как Ольга томилась, словно принцесса в башне, не зная чем занять себя в ожидании принца, а точнее гувернантки. Отец целыми днями работал с документами в своем кабинете, а Ольга маялась от невозможности надеть любимый костюм для верховой езды и прогуляться на Буцефале хотя бы до реки.

А сегодня еще и должна была приехать гувернантка…

Ее прибытие застало Ольгу в гостиной, где отец рекомендовал ей заняться фортепиано. Клавиши стояли нетронутыми, а Ольга смотрела в окно, считая ворон и потраченные впустую минуты жизни.

Гувернантка приехала в старомодной коляске самого непримечательного вида. Расплатившись с извозчиком, она степенно приняла помощь отца Оли и спустилась. Тут-то Оля и заметила даже издалека, что новая гувернантка отличалась весьма крупной фигурой и широкими плечами, а также странным вкусом в выборе наряда. К слову, одета она была в темное наглухо закрытое платье, а лицо прятала под плотной вуалью.

Отец и гувернантка направились в дом. Оля тут же села за фортепиано и принялась мучить бедный инструмент, выстукивая по клавишам звуки, похожие на страдания кошки. Пусть эта гувернантка сразу знает, что Оля ей не рада.

– Ольга, прекрати эту какофонию и поприветствуй как положено свою новую гувернантку Евдокию Петровну Хвалову, – громко приказал отец, морщась от звуков. Евдокия же Петровна ничем не показала своего неудовольствия. Впрочем, разглядеть ее лицо под плотной вуалью Ольга не могла, как ни старалась.

– Я всего лишь музицировала, как вы и велели, папенька, – Оля поднялась и сделала кривенький реверанс. Нарочно, чтобы позлить отца.

– Вот, сами видите, без вашей помощи мне совсем не справиться, – тяжело вздохнул отец.

– Вы правы, этой юной леди совершенно необходимы уроки хороших манер, – голос Евдокии Петровны звучал так нарочито пискляво, что Оля даже подумала, что ее игра на фортепиано не так ух плоха. – Я с удовольствием займусь воспитанием вашей дочери.

«Ей бы сначала заняться собственным голосом. Разве можно что-то преподавать, когда ты говоришь так?» – озвучивать свои мысли вслух Ольга, разумеется, не стала.

– Спасибо вам, – отец Ольги по привычке пожал руку в качестве благодарности, а после сурово посмотрел на дочь и сказал, – Ольга, я надеюсь, что ты с уважением отнесешься к Евдокии Петровне, она очень мудрая женщина, недавно потерявшая супруга на войне.

«Надо же, траур,» – хоть гувернантка и не понравилась Оле, но она все же испытала сочувствие к ее утрате: «Что ж, это объясняет темный наряд и вуаль».

– Не буду вам мешать. Всецело вручаю тебя заботам Евдокии Петровны, – с этими словами отец удалился, оставив Олю в гостиной наедине с гувернанткой.

Где-то с полминуты в комнате висела тишина. Никто не решался начать диалог.

– Ну, так чем займемся?

– Погода сегодня чудесная.

Наконец раздалось одновременно с двух сторон. Оля тут же почувствовала неловкость. Вот так всегда – она сразу прямо, а все вокруг юлят разговорами о погоде!

– Погода как погода, – раздраженно пожала Оля плечами.

– Ольга Дмитриевна, что ж вы так неласково со мной? Или не узнали? – пропищала Евдокия Петровна, подходя ближе.

Ее слова вызвали у Оли недоумение, но ровно до того момента, как Евдокия Петровна наклонилась и откинула вуаль с лица.

– Опять вы?! – воскликнула Оля с удивлением, увидев знакомые темные глаза и усы, за которыми пряталась улыбка. – Что все это значит?

– Тише, Ольга Дмитриевна, – зашептал поручик Муратов своим обычным низким голосом. – Вы просто так убивались на балу из-за гувернантки и неудавшегося побега, что я не придумал ничего лучше, чтобы искупить свою вину. То, что вы говорили тогда… Я бы не простил себе, что из-за меня вы лишились возможности быть свободной. Я так хорошо понимаю вас. Особенно теперь. Это платье – просто орудие пытки! А корсет так и норовит удушить,– пожаловался поручик.

Это признание прозвучало так искренне, что Ольга не выдержала и рассмеялась. А как тут не рассмеяться, когда поручик переоделся в женское платье, лишь бы она приняла его извинения! Еще никто и никогда не делал ради нее ничего подобного.

Разбавленная смехом и отогретая теплотой от столь неординарного жеста обида растаяла в груди Оли, уступая место чему-то более светлому и нежному. Как бы там ни было, а поручик Муратов вовсе не со зла спутал ее планы и помешал побегу. То была нелепая случайность, которую теперь все равно уже не исправить.

Да и надо ли исправлять? В конце концов, она познакомилась с таким интересным человеком, не побоявшимся даже надеть женское платье. Судьба забрала у нее шанс на побег, зато подарила кое-что иное. Кое-что, чему Ольга пока не могла найти определения.

– Так вы не злитесь на меня, Ольга Дмитриевна?

– Как я могу злиться на вас, когда вы в платье? Право слово, эти кружева очень подходят… вашим усам.

Кажется, только после замечания Оли поручик понял, как он выглядит. И тоже не сдержал смеха от нелепости собственного маскарада.

– Может, теперь вы согласитесь составить мне компанию пусть и не в танце, но в прогулке по парку? Думаю, я еще смогу вас удивить.

– Сильнее, чем уже удивили? Что ж, в таком случае я просто не могу отказаться. Однако отец…

– О, не переживайте, эту проблему я беру на себя. В конце концов, что плохого в том, чтобы прогуляться на свежем воздухе, а после почитать в тени деревьев? Тем более что погода на улице стоит и правда чудесная.

На это у Оли не нашлось возражений.

Не нашлось возражений и у генерала Вишневского, так что полчаса спустя «гувернантка» и воспитанница степенно прогуливались по парковым дорожкам меж вековых деревьев, наслаждаясь свежим лесным воздухом, дубовой прохладой и интересной беседой.

– А я все же считаю, что Татьяна поступила смело, признавшись первой в своих чувствах. И нет в том ничего постыдного для барышни, чтобы иметь право на чувства и собственное мнение, – упрямо защищала героиню бессмертного творения Пушкина Оля.

– Но позвольте, где ж это видано, чтобы барышни открыто говорили о своих чувствах? Нет, правила общества такого не приемлют, а значит и письмо Татьяны – жест скорее безрассудной безысходности, – не соглашался с ней поручик Муратов. Благо вокруг не было ни души, так что мужской голос «гувернантки» и «ее» усы никого не удивляли.

– Вот именно что безысходности! А что еще остается делать девушке в обществе, где любое проявление чувств с ее стороны, где даже безобидные увлечения или страсть к чему-либо считаются неподобающими? Нас учат быть холодными и неприступными. Нас учат держать лицо и оставаться беспристрастными даже в кругу друзей. Но разве может живой человек не иметь никаких чувств? Это же глупо.

– Глупо, – кивнул поручик Муратов. – Как же хорошо я вас понимаю. Сам порой чувствую себя заложником нелепых светских правил и условностей. Кому и что ты должен говорить, с кем дружить, а кого сторониться, кого любить, кого ненавидеть – порой мне кажется, что все это давно решено за нас и не нами.

Так перемешались в разговоре мысли о литературе с рассуждениями о жизни, споры о героях книжных – с общностью мнений людей живых и настоящих. И в этом разговоре, свидетелем которому были только деревья, кусты, цветы и ветер, Ольга и поручик Муратов находили как интеллектуальное удовольствие от общения с приятным собеседником, так и душевное тепло от радости встречи с кем-то хоть и чужим на первый взгляд, но таким родным, словно знакомым всю жизнь.

Ольга думала о том, что впервые после Ромы она встретила человека, с которым приятно общаться, который понимает ее, казалось бы, даже больше, чем Рома. Ведь кто такой по сути Рома? Так, детская дружба и легкое увлечение. А с поручиком Ольга испытывала странное пока еще ощущение неразрывной связи. Будто он понимал ее еще до того, как она что-то говорила. Без слов, без объяснений, без недопонимания и недомолвок.

А темы, что они обсуждали с поручиком! Еще ни с кем Оле не приходилось говорить так открыто и свободно, и было в этом невероятное наслаждение, граничащее с чем-то запретным, но вместе с тем совершенно прекрасным. Как тот поцелуй с Ромой. Хотя нет, даже лучше.

Поручик Муратов же впервые поймал себя на мысли, что находит блаженство в разговоре большее, чем во флирте и прочих утехах, свойственных разгоряченным сердцам. И это открытие поразило его до глубины души.

Он, повеса, кутила и волокита, думал вовсе не о том, как бы соблазнить красавицу, украсть ее сердце и поцелуй (хотя все возможности для того были в наличии), а о том, как бы удивить ее широтой своих взглядов! Он делился своими мыслями и ценностями, раскрывая истинного себя, которого он прятал за бокалами шампанского, дуэлями, веселыми кутежами с друзьями и пассиями.

Ольга в глазах Муратова была не просто очередной юбкой-кокеткой. Он видел в ней равного, с которым просто приятно говорить и проводить время, как с его другом Николаем. Никогда прежде он не испытывал такого по отношению к женщинам. Другие были для него объектом, пусть и желанным, но все-таки неодухотворенным. Ольга же прочно утвердилась в его голове и сердце как человек – живой, искренний, открытый и свободолюбивый, имеющий свое мнение и не боящийся защищать его даже на дуэли.

Так, общаясь и удивляясь собственным открытиям в процессе общения, Ольга и поручик Муратов дошли до поляны.

– Так что же за сюрприз вы мне приготовили? – настойчиво спросила Ольга.

Поручик улыбнулся и достал из складок своего пышного платья револьвер.

– Один плюс у женских нарядов все-таки есть – кажется, в них можно спрятать все, что угодно, – заметил он шутливо.

– Вот это да! – Ольга тут же выхватила драгоценное оружие и принялась пристально его рассматривать. У Спицыных ей довелось пару раз стрелять из охотничьего ружья вместе с Ромой. Но то ружье, а это револьвер. – Он заряжен?

– Разумеется. Я подумал, что вы захотите пострелять.

– Конечно! – глаза Ольги загорелись с воодушевлением.

– Только, пожалуйста, не в меня.

– Не переживайте, я уже победила вас один раз в дуэли, так что считаю конфликт исчерпанным.

– Вот и замечательно, – кивнул поручик и достал из складок еще и несколько бумажных мишеней. С ловкостью, воспитанной силой привычки, он разместил мишени на близлежащих деревьях.

Ольга тут же вскинула руку и прицелилась.

– Постойте, постойте. Ольга Дмитриевна, так не пойдет. Во-первых, ноги на ширине плеч, а колени чуть согните. Надо встать устойчиво. Во-вторых, держите лучше обеими руками. Одна быстро устанет, и из-за напряжения мышц прицел собьется. Вот так.

Поручик Муратов подошел к ней сзади и помог правильно развернуть корпус по направлению к мишени. Их руки соприкоснулись, вместе удерживая грозное оружие. Спокойное дыхание Муратова опалило щеку Ольги, и ее сердце невольно забилось быстрее. Вспомнился такой же урок и такая же близость с другим. С Ромой. Близость, закончившаяся предательством и разбитым сердцем. Даже тремя разбитыми сердцами: Оли, Ромы и Юли.

– Не задерживайте дыхание. Дышите спокойно, иначе напряжение мышц помешает выстрелить точно, – голос Муратова звучал так близко и одновременно так далеко, смешиваясь с болезненными воспоминаниями о прошлом. – Сфокусируйтесь на мушке и расположите посередине между краями целика, а после наведите на цель. Как будете готовы, взведите курок и стреляйте на выдохе. Только плавно, подушечкой пальца, не дергайте рукой.

Как гувернантка Муратов едва ли мог научить чему-то юную леди. Но вот стрелять он любил, даже больше, чем сражаться на шпагах. Холодное оружие для тех, кто обладает холодным рассудком. А огнестрельное больше подходит тому, у кого горячее сердце.

Ольга сделала три глубоких вдоха, пытаясь успокоить так некстати напомнившее о себе сердце. Ей очень не хотелось ударить в грязь лицом. Она боялась разочаровать поручика, но еще больше боялась разочароваться сама в себе.

Мысли ее были далеко о мишени. Где-то там с Ромой и поцелуями. И одновременно здесь с поручиком и новыми для себя чувствами от близости.

Вдох, выдох…

Улыбка Ромы перед глазами.

Вдох, выдох…

Слезы Юли от боли предательства.

Вдох, выдох…

Два омута темных глаз Муратова.

– Чего же вы ждете, Ольга Дмитриевна?

Сердце пропустило удар…

Выстрел!

– Мимо! – посетовал поручик Муратов. – Но вы не расстраивайтесь, Ольга Дмитриевна. Москва тоже не сразу строилась.

Вслух он сказал лишь это, умолчав о том, что тогда шпагой ей удалось его ранить, задеть, завлечь, а теперь револьвером она, сама того не осознавая, хоть и промахнулась мимо мишени, зато попала прямо ему в сердце.

Глава 6. Возлюбленный и жених

Летние деньки пролетают быстро, особенно когда они наполнены делами, приносящими удовольствие. Вот и в Знаменском все шло своим чередом.

Поручик Муратов, изображая гувернантку, день ото дня развлекал Ольгу забавами, милыми ее сердцу. То на прогулку выведет под благовидным предлогом полезности променада на свежем воздухе, то интересную книгу предложит якобы в рамках занятий литературой. Один раз даже уговорил генерала Вишневского на урок верховой езды – леди ведь должна уметь держаться в седле. А уж во время прогулок по парку Ольга вдоволь резвилась стрельбой из револьвера, и с каждым разом выстрелы становились точнее, а сама Ольга – увереннее в себе и своих чувствах.

Однажды, где-то неделю спустя после появления «гувернантки», Ольга и Муратов лежали после урока стрельбы в тени раскатистого дуба. Тот день выдался неожиданно жарким, будто лето решило напомнить о себе напоследок перед приходом осени.

– Как же так вышло, что тебе больше по душе стрельба и фехтование, чем фортепиано и вышивка? – спросил Муратов. К тому моменту темы разговоров уже перешли с литературно-философских на более личные, а официозное «вы» сменилось сердечным «ты».

Оля вздохнула с потаенной грустью. Всего с одним человеком она делилась настолько личным, и в тот раз все закончилось печально. Но пересилив груз воспоминаний о прошлом, она все же решилась:

– Знаешь, моя мама умерла, когда я была еще совсем малышкой. А отец… Он очень любит меня, но он всегда так занят делами полка. Вот он и поручил заботы обо мне своим подчиненным. А в военном гарнизоне развлечений для девушки не так уж много, так что я как-то невольно пристрастилась к мужским забавам. Жаль только, что теперь мой отец так рьяно против.

– Да уж… Грех такой талант в землю зарывать. Поверь, я много видел стрелков и фехтовальщиков, и половина из них тебе даже в подметки не годится! – Муратов посмотрел на Ольгу с восхищением, и ее щеки заалели.

– Спасибо, – смущенно отозвалась она, чувствуя себя барышней настолько, насколько ни одно платье не способно заставить. – А ты?

– А что я?

– Как же так вышло, что оказался сейчас, здесь, вот в этом платье?

– О, тебя именно платье волнует? – хмыкнул Муратов.

– Скорее твое прошлое.

– Что ж… Я родился в Москве, рано потерял отца и мать. Стараниями друга отца, князя Воронцова, был записан в военное училище, а после сразу же отправился на фронт. Воевал с турками и персами, а после и на Кавказе. А нынче вот выпросился в отпуск и приехал на родину. От дома моего здесь, правда, ничего не осталось. Но я не особо горюю. Тот, кто видел смерть, привык радоваться тому, что имеет, а не печалиться из-за несправедливости жизни.

– Ты так много всего повидал. Должно быть, интересно так жить, путешествовать, совершать подвиги.

– На войне ничего интересного нет, – отрезал Муратов.

– А какая она… война? Страшная? – затаив дыхание, спросила Оля.

– Сначала страшно от того, что кругом взрывы, свист пуль, крики раненных. А потом страшно от того, что привыкаешь к аду вокруг, и все перестает казаться тебе неправильным.

Говоря это, Муратов смотрел вдаль, словно сквозь пелену леса все еще видел поле боля. Он привык хвастать боевыми подвигами, особенно перед дамами, пряча за напускной бравадой глубинную боль – неизбежную спутницу войны.

– Впрочем, – он тряхнул головой, прогоняя наваждение, – все это просто мысли. Для мужчины нет службы более достойной, чем служба военная. И я счастлив служить своей стране.

Внезапное взаимное откровение поразило их обоих. Будто своими ответами они обнажили друг для друга самое дорогое – собственные души.

Подул свежий летний ветер, которого так не хватало этим знойным днем. Но даже он не мог охладить тот огонь, что зажегся в сердцах Ольги и Муратова.

Их повлекло друг к другу неведомой силой, которую одни именуют роковой страстью, а иные – настоящей любовью. И едва ли кто-то из них бы однозначно сказать, кто первый преступил эту черту.

Глаза в глаза, уста к устам, рука к руке – они слились в поцелуе и в объятиях. Два сердца, две души – столь различных и столь похожих одновременно.

Сердце Ольги замерло. Пусть это и был не первый в ее жизни поцелуй, но уж точно первый, от которого по телу шли мурашки, все мысли улетали прочь, а реальность отступала, оставляя только ощущение блаженства. Тогда, с Ромой то было лишь баловство, любопытство, интерес. Сейчас с Муратовым это было проявление чувства искреннего и настоящего, настолько сильного, что оно пугало и завораживало.

Муратов же, привычный к поцелуям и ласкам красавиц, растерялся, словно юнец, никогда не целовавшийся ранее. Эмоции захлестнули его с головой, вывернули наизнанку нутро и переполнили все его существование. Он вдруг внезапно понял, что поцелуи бывают такими разными. И целоваться развлечения и флирта ради, и целоваться по любви – вещи настолько же далекие друг от друга, как Арктика от Антарктики.

Это осознание и проснувшаяся, неведомая ему доселе чувственная искренность привели его в смятение, и он, хоть и с неохотой, но все же прервал поцелуй.

– Прости, я не должен был… – начал оправдываться Муратов.

– Нет, это я не должна была… – смутилась в свою очередь Ольга.

Они отскочили друг от друга, обжегшись собственными чувствами.

Муратов еще раз взглянул в чистые, как зелень после дождя, глаза Ольги, а она все никак не могла вынырнуть из черной бездны его глаз. То, что началось как интерес к беседам и интеллектуальное удовольствие от обмена мнениями, теперь переросло в близость и привязанность не столько физическую, сколь душевную.

– Мне лучше… Я, пожалуй, пойду, – окончательно растерявшийся Муратов пошел по тропинке в сторону усадьбы, оглядываясь, будто призрак поцелуя все еще преследовал его.

– Куда же ты? – теперь и Ольга совершенно запуталась. Неужели что-то было не так? Ведь ей же не показалось, что вспыхнувшая искра чувств была взаимной, или…?

– Я… Мне срочно нужно в город. Да-да, срочно в город. Дела. Предупредите батюшку, что к ужину меня можно не ждать, – он убежал так быстро, как только мог в неудобных пышных женских юбках.

А Оля осталась в одиночестве на поляне под старым дубом, гадая, что же она на этот раз сделала не так.

Вечером за семейным ужином генерал Вишневский вопреки обыкновению был в необычайно веселом расположении духа.

– Оленька, а где же Евдокия Петровна?

– Она просила передать извинения. У нее возникли срочные дела в городе. Обещала скоро вернуться, – выдала как на духу заготовленное объяснение Оля.

– Хм… очень жаль, – нахмурился генерал Вишневский. – Я хотел бы обсудить с ней твои успехи в занятиях и особенно хорошие манеры. Твой жених прислал письмо, что выехал из Петербурга и скоро прибудет к нам в гости.

Румянец сошел с лица Ольги.

– Мой… жених? – спросила она упавшим голосом, невольно вспоминая сегодняшний поцелуй с Муратовым.

– Да, твой жених. Алексей Толстовский, чиновник в архиве иностранных дел. Между прочим, очень уважаемый и достойный господин. И всего лишь немного старше тебя, – ответил отец, будто и не заметив бледности Оли.

– А как же офицер? Ты же говорил, что посватал меня к какому-то офицеру, – быстро протараторила Ольга, стараясь отвлечь отца разговором, чтобы он не заметил ее смятения.

– Увы, погиб в бою. Царствие ему небесное, – отец замолчал на пару мгновений, выпивая за упокой души несостоявшегося жениха Оли. А после продолжил как ни в чем не бывало, – Поэтому на сей раз я решил, что лучше найти тебе мужа на гражданской службе. Все люди, конечно, смертны, но боевые офицеры смертны чаще и, увы, внезапно.

«И поручики в их числе,» – проскочила непрошенная мысль в голове у Оли. Она вдруг представила, что Муратов может погибнуть, и необъяснимый первобытный ужас захватил ее. «Нет, Бог этого не допустит. Даниил не раз видел смерть, не раз сталкивался с врагом, но до сих пор жив. И будет жить».

– Что-то на тебе совсем лица нет, Оленька. Или ты не рада приезду жениха? – заметил-таки отец ее состояние.

– Рада, очень рада. Просто устала после занятий. С вашего позволения, папенька, я пойду отдохну, – она отложила приборы и встала из-за стола.

И уходя из столовой, она вдруг поймала себя на мысли, что жизнь слишком коротка, чтобы лететь по ней свободной одинокой птицей. Зато достаточно длинна, чтобы разделить этот полет с любимым человеком.