Текст книги "Слишком хорошая няня (СИ)"

Автор книги: Ашира Хаан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

17

Отворачиваюсь и вглядываюсь в снежную мглу сквозь решетку ворот в надежде, что Карим подъедет и можно будет избежать этого разговора. Но на улице разыгралась метель и, похоже, он застрял где-то в пробке.

– Мы со Светой подруги, – повторяет женщина. – Меня Таня зовут.

– Допустим… – равнодушно отзываюсь я.

Честно говоря, меньше всего мне хочется общаться сейчас с собутыльницей Дининой мамы.

Это все вообще не мое дело, если честно.

Та достает сигарету из пачки и выуживает откуда-то зажигалку, уже забыв, что обратилась ко мне под этим предлогом. Закуривает и глубоко затягивается.

– Мы поддерживали друг друга. Когда ее муж бросил, а мой шлялся по командировкам да по бабам.

– Насколько я знаю, – говорю холодно. – Александр никого не бросал.

– Да что ты знаешь… – машет она рукой и садится на скамейку. – Ничего, что я на «ты»? Вы ее в рехаб засунули и думаете, что решили все проблемы. Но главная проблема не в алкоголе, понимаешь?

– Нет, – я поднимаюсь со скамейки и прохожусь туда-сюда вдоль ворот. Хочется уже закончить этот разговор, но выходить в метель и возвращаться в квартиру одинаково глупо. – Извините, Таня, я не совсем понимаю цель этого разговора.

Она стряхивает пепел на асфальт и кладет ногу на ногу.

Только вместо расслабленной позы получается сжатая, будто она пытается от чего-то спрятаться.

– Просто не хочу, чтобы вы Динке голову морочили, что ее мать алкоголичка и дрянь, – говорит она, и в голосе проскакивают нотки близких слез. – Видела я ее муженька, как он вернулся. С таким лицом, будто говна понюхал. Как будто он сам ни в чем не виноват!

– Насколько я знаю, – оборачиваюсь я. – Он как раз не виноват. За Диной не уследила мать.

Секунду или две она смотрит на меня, впиваясь блестящими глазами в мое лицо, а потом взрывается:

– Да ты знаешь вообще хоть что-то о нашей жизни, чтобы так говорить! Мы со Светкой сразу сошлись, потому что одинаковые! У меня малой, три года ему, у нее девчонка. В одиночку просто не вывезешь! Ни пожрать, ни поспать нормально, ни расслабиться! Мы с детьми сидели по очереди, чтобы хоть выбраться куда-то!

– Так это вас надо благодарить за то, что Дина оказалась на улице и никто о ней не забеспокоился?

– Может и меня… – Таня сгорбилась, съежилась, словно стараясь занимать меньше места. – Светка наверное думала, что я за ней слежу. А у меня муж вернулся! Выволок меня из ее квартиры, даже предупредить не дал!

Она смотрит на тлеющую сигарету, словно решая, что с ней сделать, но так ничего и не придумывает. Затягивается, выпускает дым вместе с потоком слов:

– Нахрена я за него выходила, дура… Думала, раз богатый и щедрый – отхватила свой кусок пирога, осталось прожевать. Ну да, бабок полно, а толку? Сижу как крыса в клетке в этой квартире. С насле-е-е-е-едником… – издевательски протянула она. – Никуда не сунешься. Ни друзей, ни подруг. Михайловский за углом, Русский музей из окна видно, а я – веришь? – не была ни там, ни там. Кто меня с трехлеткой пустит? А нянь он запрещает – зачем рожала? Сам-то он себе ни в чем не отказывает, а со мной, видите ли, скучно стало. Светкин еще хуже – вообще свалил. Но не разводится! Контролирует! Никакой жизни – ни туда, ни сюда. Сидишь, как приложение к ребенку…

Я не знаю, что сказать.

Передо мной никогда не стояло такого выбора. Никто не предлагал мне золотую клетку в обмен на свободу. Я бы и рада похвастаться, что у меня таких проблем никогда не было, но ведь их не было не потому, что я приложила какие-то усилия.

Поэтому я молчу и смотрю на Таню, пока она ежится под порывами метели, швыряющей под арку дома горсти мелкого снега.

Из темноты выныривает автомобиль и светит ослепляющими фарами прямо на нас.

Я машу рукой Кариму. Пусть подождет.

– Что случилось с Диной в тот вечер? – задаю я самый важный вопрос. – Почему она сбежала? Другие гости ее не трогали?

– Что? Господи, нет! – машет руками Таня, роняет сигарету и придавливает ее каблуком остроносой туфли. – Ты что! Никаких ужасов! Просто Светка, как напьется, вспоминает, что детей надо любить. Ну… Или правда любовь пробивается. И она начинает лезть к Динке с объятьями. Ее шатает, она неуклюжая, Динка пищит и вырывается, эта обижается и ревет. В общем, для всех кошмар. Так что я думаю, она увидела, что мама опять пьяная и решила пойти погулять.

– А говорить тогда почему перестала?

– Не знаю, – пожимает та плечами. – Я ж не психолог. Вообще Светку бесило, когда та болтала. Говорила, что она отца толком не видит, а говорит прямо как он.

Хмурюсь. Вроде бы сходится, но…

Не знаю. Поговорю с психологом.

– Где хоть Светка, в каком рехабе? – Спрашивает Таня, доставая пачку сигарет.

Она просто вертит ее в руках, не закуривая.

– Думаете, стоит снова с ней общаться? Вам бы тоже… – обрываю себя.

Не мое дело.

Но она не злится на такое вмешательство в свои дела.

– Ну лягу я туда, – говорит она тоскливо, глядя в стену. – А толку? Выйду – а жизнь все та же…

– Можно развестись.

– Да все они одинаковые.

– Не думаю, – качаю я головой.

Хотя какой из меня эксперт, в самом деле?

– Да ладно! Если б Динка не сбежала, хрен бы этот Летников вспомнил про дочь и жену! – Горько усмехается Таня. – Нашел бы новую бабу, завел бы нового ребенка. Бабла бы отваливал, чтоб совесть не мучила, да и все. Это сейчас он… изображает. Но это ненадолго.

Карим, устав ждать, сигналит, и я пользуюсь случаем, чтобы прервать этот тягостный разговор.

Прощаюсь, иду к калитке в воротах, а Таня мне вслед говорит:

– Я в двадцать первой живу. Заходи, если надо чего будет. Подстраховать или поговорить…

Вежливо благодарю и иду к машине, а по спине пробегает холодок.

И дело отнюдь не в метели.

18

– Местные, конечно, не купаются, им холодно. На нас смотрят, как на психов. Как им объяснить, что у нас пруд летом холоднее, чем их море?

– Никак, Вика. Ты просто вообрази, что две трети населения Земли никогда не видели снега. У них такой температуры даже в холодильнике не бывает, при какой ты в детстве по три часа гуляла.

– Ой, слушай, а мясо какое тут вкусное! Ему уколы водой не делают ради веса. Разделали и через пару часов привезли в магазин. Я не могу перестать жрать, Лар!

– Вы там работаете хоть? – вздыхаю я.

Вика, которая уже с полчаса разливается соловьем, как там у них на чужбине хорошо, несмотря на отсутствие центрального отопления, вдруг грустнеет:

– Конечно, работаем. Что тут еще делать? Бары только по пятницам и субботам открываются, по будням – летом, в туристический сезон. Что нам еще остается? Только работать!

Не могу удержаться от смешка.

С каждым днем Вика обнаруживает все больше потерь по сравнению с Россией. Но пока держится, утверждая, что теплое море все компенсирует.

– А ты-то как? – вспоминает она о вежливости. – Давно не слышались. Про то, что уволилась – знаю. Новую работу нашла?

– Ну-у-у-у-у, – тяну я. – Скорее нет, чем да. Но кое-что есть.

– Секретное? – понимающе спрашивает она.

Бывает, что даже название компании неизвестно, не говоря уж о проекте. Такие дела, айти – стратегическая индустрия. Мы шутим, что скоро программистам воинские звания будут давать. И не выпускать из страны. На всякий случай.

– Вроде того.

– Окей. А что с той девочкой стало? За которой ты помчалась в ночь?

– А! – вспоминаю, что так и не поделилась с ней результатами спасательной операции. – Ну, я за ней присматриваю сейчас.

Вроде и не соврала, но и не призналась полностью.

– Узнала, почему она на улице оказалась? Как она?

– Мать лечится от алкоголизма, отец приехал из Москвы за ней присматривать.

– Вместе с тобой присматривает? – хмыкает Вика. – Красивый?

– Ну такой… – пытаюсь оценить Александра с точки зрения вкуса Вики. Ей нравятся красивые и тупые качки. Не ее типаж. – Представительный.

– Богатый?

– Да, вполне.

– О! – активизируется Вика. – Ты уже думала о том, чтобы стать ребенку второй матерью?

– Если ты будешь изображать мою бабушку и тетю, я буду с тобой общаться так же часто, как с ними, – предупреждаю я.

Мне хватает родственников, которые утверждают, что не побывать замужем до тридцати – что-то ненормальное.

– Лар, когда ты последний раз на свидании была? – вздыхает Вика.

– Бранчи с разработчиками считаются? – пытаюсь выкрутиться я.

– Нет.

– Тогда три года назад.

– Лара! – падает она в обморок, не выпуская телефона из рук. – Срочно хватай этого богатого и представительного, а то забудешь, что с мужиками делают!

– Вика! – в тон ей отзываюсь я. – Вот сейчас мне совсем не до этого, клянусь! Да и богатые мужики предпочитают другой типаж.

– Какой?

– На три размера меньше, с длинными ногами и таких, чтобы на поддержание внешнего вида уходила вся моя зарплата.

– Что, все богатые мужики таких любят?

– Большинство. Да и небогатые тоже.

– Ну так нам не нужно большинство! – радуется она. – Нужен всего один, Лар! Такой, которому понравишься именно ты! Отец этой девочки – вполне подойдет!

– С чего ты взяла, что я ему понравлюсь?

– С того, что мужчины просто так с женщинами не общаются. Если он подпускает тебя к своей дочери – у него на тебя виды!

– Все совсем не так, как ты думаешь! – упрямлюсь я.

Вот уж не думала, что проблема подкрадется с этой стороны.

Попалась в собственную ловушку.

Как теперь ей объяснить, что Александр – не пылающий страстью тайный поклонник, а просто мой работодатель? Одно утешение – через два с половиной месяца проблема отпадет сама собой.

Вика весело хмыкает, что в ее исполнении означает «вот увидишь!» и снова переходит на восхваление своего нового места жительства. Куда более безопасная тема, как по мне.

В пятницу вечером Александр звонит мне в середине дня и сообщает, что задержится и просит остаться с Диной. Я вежливо напоминаю ему о нашем договоре и просьбе предупреждать заранее.

– У вас были планы? – так озабоченно спрашивает он, что я ощущаю укол совести. – Я компенсирую вам билеты!

– Нет, не было, – сдаюсь я. – Но могли быть!

– Хорошо, я запомнил, – говорит он, но вообще-то он и в прошлый раз так говорил.

Дина, к моему удивлению, вполне спокойно воспринимает отсутствие папы. Без возражений ужинает одна, купается и ложится в постель, чтобы послушать в очередной раз про Баду и зоков.

Может быть, дело в том, что мы сегодня много гуляли, рассматривая уточек, которые кучкуются под мостами, где реки и каналы еще не до конца замерзли, и незаметно прошли приличное расстояние. Мы обе устали, не до капризов.

Она засыпает почти мгновенно. Да и я клюю носом, устроившись на диване перед телевизором. Звук у него выключен, я просто бездумно слежу за мельканием картинок и борюсь со сном.

Зря я не спросила, на сколько задержится Александр! Может, он на всю ночь в загул ушел, а я тут сижу, как Ярославна у окошка, жду.

В тот момент, когда я уже решаюсь ему позвонить, я слышу поворот ключей в замке и просыпаюсь. Выключаю телевизор окончательно и, мягко ступая в толстых носках, тихонько выхожу в прихожую.

А вот Александр тишину не рвется соблюдать!

Он громко роняет вешалку, потом ключи, потом тяжелый металлический рожок для обуви, вслух обзывает рожок нехорошим словом, а когда я включаю свет, потому что он это все делал в темноте, вообще шарахается в сторону, чуть не снося тумбочку, и заслоняет глаза.

Я понимаю, что происходит, когда подхожу еще на пару шагов и чувствую запах перегара, исходящий от него.

– У-у-у-у-у-у… – говорю я насмешливо. – У кого-то вечер удался! Давайте чуть потише, пожалуйста. Дине не стоит вас видеть в таком состоянии.

– В смысле, не стоит? – он довольно связно говорит, но вот фокус со снятием ботинок, балансируя на одной ноге, ему не удается. Приходится упереться ладонью в стену и только тогда все получается. – Я хочу пожелать Дине спокойной ночи!

Я преграждаю ему путь в детскую и спокойно и очень серьезно говорю:

– Нет, Александр. Я не знаю, как она отреагирует на запах алкоголя от вас. Посоветуйтесь с психологом. Возможно, вам пока вообще не стоит показываться ей на глаза пьяным.

Он стоит напротив меня, уперевшись ладонью в стену для устойчивости, но темные глаза смотрят довольно ясно. Не похоже, что он совсем ничего не соображает.

Только смотрит исподлобья – хмуро и упрямо.

– Не пустите меня поцеловать дочь на ночь?

– Не пущу.

– Тогда я поцелую вас.

Он качается вперед, и я упираюсь лопатками в дверь.

Александр

У нее блестят глаза.

У нее теплая кожа.

От нее пахнет так уютно и чуть-чуть сладко, словно эта женщина сделана из молока и меда.

Это не духи, это ее собственный запах, который я улавливаю иногда, обнимая дочь на ночь.

И еще его можно почувствовать, если зайти в ее комнату, где она переодевается.

Сейчас этот запах такой густой, что кажется разлитым в воздухе, и я в нем захлебываюсь.

Каждый день я прихожу домой, и они вдвоем с Диной встречают меня, радуются, зовут за стол и рассказывают о том, как прошел день. Лара гордится моей дочерью, когда та говорит «папа» и участвует в разговоре хотя бы мотая головой или соглашаясь, а то и крича на нее, когда та начинает шутить.

Это так тепло, так непривычно и одновременно хорошо, что иногда получается забыть, что у нас не нормальная семья, а ее замена за деньги.

Помню, как-то психотерапевт прервал наше общение, сказав мне напоследок, что мне нужно просто найти хорошего друга. А не его платную имитацию. Я сказал, что найду другого терапевта.

И вот снова оказался в той же ситуации. Через два с половиной месяца Лара мне скажет, что надо найти настоящую маму Дине.

Но я не представляю, где еще найти жену, с которой интересно поговорить. Дом, где меня будут ждать на ужин. Не идеальный дом, не идеальный ужин, но теплый, уютный и вкусный. Если не считать сырников.

Но непропеченые сырники – такая малая плата за это ощущение…

Хоть на пару часов получается забыть.

О том, что надо что-то решать со Светкой, когда она выйдет из клиники. Уже скоро.

О том, что Дина все еще говорит только три слова.

О том, что контракт с Ларой закончится, и я должен буду выполнить обещанное.

Но пока она тут, у меня дома.

Сердится, глаза блестят.

Теплая. Руки тянутся сами.

– Тогда я поцелую вас.

Откуда это дурацкое «вас»? Тебя…

Она отшатывается, но поднимает ко мне лицо и приоткрывает губы. Которых я касаюсь, мгновенно выпивая из них столько молока и меда, что захлебываюсь и хочу еще, еще, еще!

Рука сама зарывается в светлые кудряшки на затылке, вторая ложится на талию, и я накрываю ее рот, чувствуя, как она поддается. Расслабляется в моих объятиях, прикрывает глаза, откликается.

Но это длится всего мгновение.

В следующее я получаю отрезвляющую оплеуху, от которой звон разносится по всему телу.

И ледяное:

– Не припомню оказания интимных услуг в нашем договоре, Александр.

Отступаю назад. Глаза уже не блестят, а сверкают, руки скрещены на груди, она вся напряжена. Неужели показалось? Показалось, что она поддалась и раскрылась?

Черт…

Тру щеку ладонью, разгоняя кровь. Она горит огнем. Хорошо приложила, так сразу и не скажешь, что маленькая Лара может быть таким бойцом. Хотя женщина, которая вытащила мою дочь с улицы иной быть и не могла.

– Всего доброго, Александр, – говорит она, проходя в коридор. – Я поеду. Все-таки не заходите к Дине, если не хотите продлить ее терапию еще на пару лет.

Язвит, а у самой лопатки сведены под моим взглядом.

– Я отпустил Карима, – говорю я. – Думал, вы уже спите. Оставайтесь на ночь.

Оборачивается, обжигая холодом взгляда, поднимает брови:

– Вы шутите? После того, что вы… – она машет рукой в воздухе. – Мы еще поговорим об этом, когда вы протрезвеете!

– Лара, я вам обещаю, что с моей стороны не будет никаких поползновений, – говорю серьезно, а самому хочется рассмеяться. Она действительно меня боится?

– Давайте я не буду рисковать! – рвет с вешалки свою курточку, будто вымещая на ней злость. – Такси вызову.

Сумасшедшая женщина! Ну кто тебя отпустит!

Шагаю к ней, отмечая, что она бросает на меня быстрый взгляд, а потом сначала качается ко мне, а потом от меня. Мне кажется, девочка, ты сама себя не понимаешь сейчас.

Надеваю ботинки и выпрямляюсь, ловя ее удивленный взгляд.

– Я вас провожу, – говорю я. – Доеду с вами на такси до дома. Таксистам я не доверяю.

– И оставите Дину одну в квартире? – поднимает она брови еще выше.

Черт.

Эта женщина подумала о моей дочери, а я не подумал.

Все-таки у них это встроенное, что бы ни говорили феминистки.

– Хотя бы вызовите бизнес, – сдаюсь я. – Я посажу вас в машину. Это пять минут.

– За пять минут может случиться что угодно, – качает она головой. – Нет, Александр.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Дину мы одну не оставим, а я вас одну не отпущу. Что будем делать? Карим давно спит.

Она стоит в замешательстве, на половине жеста прервав наматывание шарфа на шею. Хмурится, думает.

Снова тру зудящую щеку.

– Лара, я человек, который отвечает за свои слова, – распускаю галстук посвободнее, вдыхаю полной грудью – и жалею об этом, потому что мои легкие вновь наполняются молоком и медом и хочется сказать ей, что она глупышка, пусть идет ко мне скорее.

Беру себя в руки:

– Прошу прощения за мой неуместный порыв, больше такого не повторится без вашего разрешения. Если вы опасаетесь за реакцию Дины, тем более прошу вас остаться, чтобы помочь ей, если ей что-то понадобится ночью. Дочь для меня важнее всего, поверьте.

Уже колеблется, и меня раздирают противоположные чувства.

С одной стороны, мне надо убедить ее остаться.

С другой – я-то знаю, что не стоит верить пьяному мужчине, который хочет женщину.

То, что я – исключение, никак не оправдывает ее доверчивость.

– В вашей комнате, кстати, есть замок.

– Ладно… – она роняет сумку на банкетку и начинает стягивать куртку. – Но…

Поднимаю руки ладонями вперед и отступаю.

19

Сначала иду проверить, не проснулась ли Дина.

В ее комнате тихо, слышно лишь сопение. Крутится светящийся ночник, бегут по потолку разноцветные картинки-тени. Меньше всего хочется вновь волновать эту девочку, которой и без того досталось. Поправляю на ней одеяло и с улыбкой трогаю разметавшиеся по подушке кудряшки.

Я согласилась стать ее няней только потому, что кроме меня было некому. И чувствовала поначалу только тяжелую ответственность. Но иначе – никак. Раз уж так вышло, что помочь могла только я.

Но теперь… Когда она тянет меня за руку и поднимает глаза, умоляя прочитать в них то, что она не может сказать… Когда прижимает к себе моего зайца… Когда вот так спит, и по бледным щечкам бегут отсветы ночника…

Я чувствую незнакомую мне щемящую нежность.

Ответственность – да, но совсем другую.

Теплую.

Ухожу в гостевую комнату и, мгновение поколебавшись, запираю замок.

Спать я в этой квартире не собиралась, так что из домашней одежды у меня тут только футболка и спортивные штаны, в которые я и переодеваюсь. Ложусь в расстеленную постель, укрываюсь одеялом и чутко вслушиваюсь в фоновый шум квартиры.

Не то, чтобы я думала, что Александр будет ломиться и продолжать домогательства, но все равно мне немного тревожно.

Слышно, как на кухне открывается и закрывается холодильник, звон графина о стакан, шум воды. Потом шаги – по коридору мимо, с маленькой заминкой у комнаты Дины.

Затихают они в спальне.

Негромко начинает бормотать телевизор, включается вода в душе, выключается, а потом затихает и телевизор. И все. Тишина.

Заснул?

А мне не спится.

Занавески открыты, и в комнате слишком светло. Зимней ночью в Петербурге почти так же светло, как летней – от иллюминации и выпавшего снега. Даже через закрытые окна слышен шум неспящего Невского, иногда и вдоль канала проезжают машины, грохая крышкой водопроводного люка.

Наверное, летом тут вообще не уснуть из-за экскурсионных катеров, на которых гиды вещают про Храм Спаса на Крови.

Тихонько выбираюсь из-под одеяла и подхожу к окну.

Качаюсь вперед, прислоняясь лбом к холодному стеклу.

Вода в канале уже замерзла, но видно трещины, которые тоже скоро срастутся, их покроет снег – слой на слоем, и Северная Венеция заснет до поздней весны.

Отпираю замок и на цыпочках выхожу на кухню.

Здесь так тихо, что слышно как гудит пламя в колонке и сопит в своей комнате Дина.

Света достаточно, но я все равно включаю подсветку над раковиной и прислушиваюсь.

В глубине квартиры – мертвая тишина.

Стараясь не грохнуть дверцей шкафчика, достаю стакан, наливаю себе воды из графина.

Делаю несколько глотков, поворачиваюсь – и чуть не роняю его!

Александр стоит напротив меня с другой стороны кухонной стойки.

Как он так неслышно подкрался?

– Мне тоже налейте, пожалуйста, – говорит он низким полушепотом.

У меня подрагивают руки, пока я наливаю воду и подаю ему стакан. Он выпивает его быстро и жадно, в несколько глотков. Ставит на стойку и спрашивает:

– Не спится?

Мотаю головой.

Мелкими глотками допиваю свою воду, наблюдая за Александром краем глаза.

– Поставьте чайник тогда, что ли…

Он взгромождается на барный табурет с другой стороны стойки, и я подвигаю к себе такой же и щелкаю кнопкой чайника.

Мы так и сидим молча в полутьме – ждем, пока он вскипит.

Я из-под ресниц изучаю Александра.

Его темные волосы еще влажные и торчат как попало, так и тянет пригладить один самый идиотский вихор, вылезший из-за уха. Черно-серые клетчатые пижамные штаны, белая обтягивающая футболка.

Под ней видно литые мышцы груди и плоский живот. Фигура у него явно лучше, чем мне казалось из-за костюма. Под дорогими костюмами вообще очень легко скрыть пузо или слишком широкие для мужчины бедра – за это их модельеры и получают свой кусок хлеба с икрой.

Но тут все обстоит наоборот. В костюме Александр – просто массивный шкаф, а сейчас видно, что он весьма атлетичный и даже подсушенный. Не считая рук – бицепсы у него ого-го! Рукава футболки аж лопаются.

Хмурое обычно лицо сейчас расслаблено, жесткие морщины разгладились. Нос – с легкой горбинкой, словно его ломали, но хорошо поправили. В полутьме глаза кажутся темными, но я помню, что у них с Диной они одинаково серые.

Он задумчиво смотрит в стену и машинально барабанит длинными пальцами по столу.

Чайник пищит и выключается, и мы оба вздрагиваем, приходя в себя.

Быстро отворачиваюсь, пока он не заметил, как пристально я его рассматривала.

– Вам черный?

– С бергамотом, – отвечает он, и я бросаю в чашки два одинаковых пакетика.

Переставляю их на стойку и достаю вазочку с марципановыми конфетами.

И мы сидим и молча пьем свой чай в тишине.

Постепенно я расслабляюсь, опускаю плечи, перестаю думать о том, как это все неловко.

Даже достаю конфету из вазочки, разворачиваю – и понимаю, что не хочу ее.

Кладу на стол и придвигаю к Александру.

Тот смотрит на нее, потом поднимает быстрый взгляд на меня – и снова на нее.

Берет двумя пальцами и откусывает кусок.

Почему-то от этого мне становится так смешно и уютно, что я прячу улыбку в еще одном глотке горячего чая из чашки.

Александр смотрит мне в лицо, и его сурово сжатые губы тоже на мгновение теряют свою гранитную твердость. Они раздвигаются в стороны буквально на пару миллиметров – еще чуть-чуть, и он улыбнется!

Но вместо этого он ставит чашку на стойку и говорит негромко:

– Расскажи. Как так получилось, что ты совсем одна?