Текст книги "Тайна бильярдного шара. До и после Шерлока Холмса [сборник]"

Автор книги: Артур Конан Дойл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я поставила лампу, Педро.

– Твое окно было третьим сверху?

– Первым сверху. Кто тебе сказал, что третьим?

– Твой двоюродный брат Альфонсо – мой единственный друг в твоей семье.

– Кузен Альфонсо просил моей руки, и я ему отказала.

Изувеченные руки взметнулись вверх в бессильной вспышке ненависти.

– Тише, Педро, тише! – зашептала она.

– Я не сказал ни слова.

– Прости его!

– Нет, никогда я его не прощу! Никогда! Никогда!

– Так, значит, ты не хотел оставлять меня?

– Я вступил в орден в надежде найти скорую смерть.

– И ты не забыл меня?

– Боже правый, помоги мне! Я не мог забыть тебя.

– Как же я рада, что ты меня не забыл. О Педро, бедные, бедные твои руки! Моя потеря обернулась даром для других людей. Я потеряла свою любовь, дав миру святого и мученика.

Тут он закрыл лицо руками, и его худые плечи сотряслись от рыданий.

– Что наши жизни! – сдавленно произнес он. – Что наши попусту потраченные жизни!

Сестры в обители святого Доминика до сих пор говорят о последней проповеди, которую им прочел отец Гарсия. В ней он говорил об ужасных превратностях судьбы, и какой благодатью они могут обернуться, когда на худом стебле взойдет и распустится цветок добрый. Говорил он также о душеубийственном горе, что может обрушиться на нас, и как мы сможем очиститься благодаря ему, если познаем и проявим глубокое и истинное сочувствие к горестям ближних наших. Затем он стал молиться и попросил паству молиться вместе с ним, дабы все «мужи несчастныя и жены кроткия» смогли воспринять горе подобным образом и дабы мятежный дух одного смирился, а слабый дух другого укрепился. Такова была молитва, вознесенная к Богу сотней монахинь, и если Пречистый и Благостнейший Господь услышал ее, молитва сия вновь привнесла мир в души матери настоятельницы Моники и отца Гарсии из ордена иезуитов.

ПАСТОРАЛЬНЫЙ УЖАС

Высоко над озером Констанс, примостившись в уютном уголке Тирольских Альп, лежит небольшой городок Фельдкирх. Он не примечателен ничем, кроме большого духовного училища ордена иезуитов и дивной красоты своих окрестностей. Во всей провинции Форарльберг нет места прекрасней этого. Из-за окружающих город холмов примерно в двадцати километрах от города тускло мерцает гладь озера, похожая на огромное ртутное пятно. Далеко внизу, в долинах, весело и резво несут свои воды Рейн и Дунай, пока еще ручейки, ничем не напоминающие величественные реки, в которые они превратятся через много дней пути отсюда. С плоскогорья, где находится Фельдкирх, видны сразу пять государств и великих княжеств – Швейцария, Австрия, Баден, Вюртемберг и Бавария.

Фельдкирх находится в самом центре этого идиллического края невысоких гор и густых лесов. Проезжий тракт, разделяющий город на две части, тянется до развилки у самого Анспаха, откуда более широкая дорога ведет сквозь долины Тирольских Альп в столицу провинции Тироль, город Инсбрук. Та, что поуже, вьется среди лесистых долин и заканчивается километров через пятнадцать в деревне Ладен, где распадается на великое множество тропинок. Я, Джон Хадсон, провел в этом пасторальном уголке почти два года – с июня 1865-го по март 1867-го. Именно в это время здесь произошли события, благодаря которым дотоле тишайшая деревушка снискала себе печальную известность и в течение нескольких недель в первый и, возможно, в последний раз не сходила со страниц европейской прессы. Краткое изложение случившегося, появившееся в британских газетах, оказалось неточным и весьма искаженным. К тому же быстрое наступление прусских войск, закончившееся их победой в битве при Садовой, отвлекло внимание общественности от того, что могло бы живо заинтересовать ее в более спокойные времена. Мне кажется, что теперь, наконец, настала пора детально изложить факты, доселе неизвестные подавляющему большинству читателей, тем более что я сам поневоле оказался активным участником той драмы, а посему вправе привести множество подробностей, которые до сих пор не являлись достоянием широкой публики.

Но сначала несколько слов о том, как я оказался в этой захолустной деревушке. Когда разорилась крупная лондонская компания «Сприндж, Вилкинсон, Спрэгг и Ко.», она смогла выплатить своим вкладчикам чуть меньше восемнадцати пенсов на вложенный фунт стерлингов, так что многие акционеры, включая меня, оказались на грани финансовой пропасти. Однако существовали некоторые обстоятельства юридического свойства, которые ставили меня в несколько привилегированное положение по сравнению с другими пайщиками, и это давало надежду все-таки получить дивиденды в полном объеме. Пока дело путешествовало по бесконечным судебным инстанциям, мои сбережения таяли, и вскоре их стало хватать лишь на самое скромное существование.

Поэтому я решил на некоторое время перебраться за границу, поскольку там я смог бы жить более экономно, а также избежать сочувственно-язвительных взглядов и слов тех, кто общался со мной в куда более благополучные для меня времена. За несколько лет до этого один из моих друзей описал Ладен как одно из самых уединенных мест из всех, где ему довелось побывать, а для меня уединенность и дешевизна всегда являлись синонимами. Я всерьез задумался над его словами. К тому же этот мой приятель обладал желчно-циничным нравом, так что мне захотелось на некоторое время избавить себя от его общества. Посему, прислушавшись к гласу бедности и отчасти мизантропии, я отправился в Ладен, где мое появление вызвало настоящий фурор среди деревенских жителей. И вправду, манеры и привычки рыжебородого «Энгландера», его обыкновение совершать долгие прогулки, его костюм в клетку, а главное – причины, побудившие его покинуть свой «фатерлянд», вызвали целый шквал сплетен, домыслов и пересудов среди завсегдатаев двух здешних пивных – «Грюнер Манна» и «Шварцер Бара».

В Ладене я ощутил себя счастливым человеком. Места там просто великолепные, а двадцать лет, прожитые мной в каменных мешках Брикстона, научили меня восхищаться природой и ценить каждый час, проведенный на свежем воздухе. В юности я довольно неплохо знал немецкий и уже через пару месяцев своего пребывания в Ладене уже мог вести пространные беседы на научные и абстрактно-отвлеченные темы с только что назначенным сюда католическим приходским священником.

Святой отец оказался для меня настоящей находкой, его мне словно сам Бог послал, поскольку он был образованнейшим человеком и замечательным собеседником. Отец Ферхаген – так его звали – в свои сорок с небольшим лет уже снискал себе блестящую репутацию как автор великолепной монографии по истории раннего папства. Маститые критики благосклонно сравнивали его книгу с работами фон Ранке. В глубине души я подозревал, что на самом деле именно высказанные в его исследовании смелые, неординарные взгляды, отличавшиеся от наставлений Ватикана, и послужили истинной причиной «ссылки» Ферхагена в заштатный сельский приход. Их можно было смело назвать ультралиберальными, и в пору своей пламенной юности он защищал свои позиции с оружием в руках. Об этом свидетельствовал глубокий шрам на подбородке, полученный им в схватке с драгунами на берлинских баррикадах в 1848 году. В общем, святой отец представлял собой весьма неординарную личность, и, несмотря на его несколько неприветливый и замкнутый характер, между нами вскоре установились теплые дружеские отношения.

Карл Шпицвег. Аромат розы

В Ладене царила такая атмосфера праведности и уважения к закону, что временами в нее с трудом верилось даже мне. Служба интенданта, или констебля, лейтенанта Вюрмса и его помощников давным-давно превратилась в синекуру. Отсутствие в церкви по воскресеньям или по престольным праздникам являлось тягчайшим грехом и преступлением, на которое решались самые «разнузданные» из сельчан. Иногда случалось, что какой-нибудь неотесанный Фриц или Андреас, немного перебрав в пивной, шатаясь, вваливался домой в десять вечера. Он даже мог отважиться отвесить тумака своей дражайшей половине, если та вздумала возмущаться. Но такое происходило весьма редко, и односельчане смотрели на провинившегося со смешанным чувством восхищения и осуждения, как смотрят на человека, совершившего нетяжкое правонарушение с целью самоутвердиться.

Именно в этом идиллическом уголке и разразилась серия громких преступлений, ужаснувших всю Европу. Запредельная жестокость, с которой они совершались, и окутывавшая их таинственность превосходили все, о чем дотоле мне доводилось когда-либо слышать или читать. Я постараюсь представить краткое изложение тех событий в хронологическом порядке, в чем мне окажет неоценимую помощь мой дневник, который я вел на протяжении почти всей своей жизни.

Итак, из него мы узнаем, что 19 мая 1866 года моя пожилая домохозяйка фрау Циммер буквально ворвалась ко мне в комнату, когда я потягивал чашку горячего шоколада, и, запыхавшись, выпалила, что в деревне произошло убийство. Сперва я не поверил своим ушам, но она продолжала настаивать, и весь ее вид говорил о том, что она сильно напугана. Я надел шляпу и вышел из дома, чтобы узнать, что же на самом деле случилось. Очутившись на главной улице, я увидел, как несколько человек торопливо шли впереди меня. Последовав за ними, я скоро оказался у маленькой ратуши – большого здания, похожего на амбар, где происходили всякого рода собрания. Там уже находилась большая группа людей, оживленно что-то обсуждавших. Подойдя поближе, я увидел, что они обступили труп некоего Мауля, который в свое время служил стюардом на одном из пароходов, курсировавших по озеру Констанс из Линдау во Фридрихсхафен и обратно. Этот Мауль слыл совершенно безобидным и довольно покладистым человеком. Он был небольшого роста, и в деревне его, в общем-то, любили. Все склонялись к тому, что о каких-то его личных врагах не могло быть и речи. Он лежал лицом вниз, судорожно вцепившись руками в землю. Волосы его слиплись от крови, которая стекла за воротник сюртука. Прошло почти два часа, как обнаружили тело, но, казалось, никто и понятия не имел, что с ним делать и куда его перенести. Мое появление, а также присутствие святого отца, который оказался у ратуши почти одновременно со мной, приободрили людей и вселили в них некую решимость. Под нашим руководством труп подняли по ступеням и положили на пол внутри здания. Здесь, убедившись, что перед нами тело без признаков жизни, мы продолжили его осмотр вместе с присоединившимся к нам здешним полицмейстером лейтенантом Вюрмсом. Лицо Мауля выражало полное спокойствие, что указывало на то, что он не подозревал об опасности до самого последнего момента, когда получил смертельный удар. Бумажник и часы остались нетронутыми. После того как мы смыли запекшуюся кровь с задней части головы, мы обнаружили одиночную рану треугольной формы. Орудие, которым наносился удар, раздробило кость и проникло глубоко в мозг. По всей видимости, оно представляло собой острый предмет пирамидальной формы. По-моему, отец Ферхаген высказал предположение, что удар, скорее всего, наносился небольшой мотыгой, киркой или ледорубом. Все они являются распространенными в здешних хозяйствах инструментами. Лейтенант с быстротой, достойной всяческой похвалы, где-то раздобыл мотыгу. После удара мотыгой по крупной брюкве, которую принесли для этой цели, мы обнаружили след, поразительно похожий на рану, виденную нами на затылке бедняги Мауля. Мы поняли, что обнаружили первое звенов цепи доказательств, которая могла привести нас к убийце. Прошло немного времени, прежде чем мы составили вероятную картину преступления.

В тот же день по факту убийства началось нечто вроде расследования, в котором принимали участие сельский староста Пфиффор, взявший на себя обязанности «председателя следственного комитета», полицмейстер, отец Ферхаген, почтмейстер Фреклер и я, выступавшие в роли «сыщиков». Любой житель деревни, способный пролить свет на это дело или же знавший что-либо о передвижениях и контактах жертвы в день убийства, мог добровольно прийти и дать показания. Свидетелей набралось немало, так что вскоре мы составили факты в единую цепочку. В половине восьмого вечера Мауль зашел в «Грюнер Манн» и заказал кувшин пива. В то время в отдельной комнате за стойкой сидели Вагхорн, деревенский мясник, и итальянский торговец по фамилии Челлини, который приезжал в Ладен три раза в год, предлагая дешевые украшения и прочие мелкие товары. Сразу же после прихода Мауля хозяин пивной проводил его туда и вскоре сам присоединился к «избранным» гостям. Все четверо провели вечер в отдельном «кабинете», куда простому люду вход был заказан. Из показаний Вагхорна и владельца заведения – оба они являлись людьми в высшей степени уважаемыми и заслуживающими доверия – следовало, что вскоре после девяти часов между покойным и торговцем возникла ссора. Разговор шел на повышенных тонах, и в конечном итоге итальянец ушел, заявив, что ни секунды не останется там, где позорят честь его страны. Мауль пробыл еще примерно с час и, воодушевившись тем, что обратил своего противника в бегство, в тот раз выпил больше обычного. Один из свидетелей встретил его часов в десять вечера, когда тот шел домой, и отметил, что Мауль действительно перебрал. Другой очевидец встретился с ним всего за пару минут до того, как Мауль дошел до ратуши, где и совершилось злодеяние. Показания этого человека явились наиболее ценными и важными. Он клятвенно уверял, что, проходя мимо ратуши еще до встречи с Маулем, он заметил какую-то фигуру, притаившуюся в тени здания. При этом он добавил, что этот некто, как ему показалось, был весьма похож на итальянца.

Таким образом, нам удалось установить два бесспорных факта. Первый: итальянец ушел из «Грюнер Манна» раньше Мауля, причем не на шутку разозленный. Второй: некто неизвестный поджидал кого-то у дороги, которой обычно ходил бывший стюард. И третье, пожалуй, самое главное звено в цепи доказательств, стало известно тогда, когда хозяйка, у которой квартировал итальянец, показала, что вчера вечером он вернулся где-то в половине одиннадцатого, что в Ладене считалось поздним временем. В таком случае что же Челлини делал и где был начиная примерно с девяти, когда он вышел из пивной, до десяти тридцати, когда вернулся к себе? Над торговцем начали сгущаться черные грозовые тучи.

Нельзя, однако, отрицать, что очень многое говорило и в его пользу, а обвинение против него строилось, скорее, только на косвенных доказательствах и уликах. Во-первых, в вещах Челлини не обнаружили ни мотыги, ни какого-либо другого инструмента, который мог использоваться для убийства. Во-вторых, непонятно, где он мог его раздобыть, поскольку не заходил домой в промежутке между ссорой и половиной одиннадцатого, как утверждала его хозяйка. Более того, как справедливо заметил Ферхаген, поскольку итальянец был в деревне своего рода «чужаком», он едва ли мог знать, какой именно дорогой Мауль собирался возвращаться домой. Этот довод, тем не менее, не явился убедительным, потому как, по свидетельству слуги покойного, за день до трагедии торговец назойливо предлагал свой товар прямо напротив их дома и вполне мог видеть Мауля в окне. Что же до задержанного Челлини, то сперва он вел себя вызывающе и даже посмеивался, при этом во всеуслышание заявляя о своей невиновности. Его оправдания состояли в том, что после пивной он долго шел по дороге, ведущей в Анспах, чтобы остыть и умерить свой гнев. Именно это и явилось причиной его столь позднего возвращения. Что касается убийства Мауля, то он, по его словам, не знал о нем, как говорится, ни сном ни духом.

Я столь подробно излагаю обстоятельства этого дела, поскольку вскоре произошли события, еще более запутавшие его. Я снова вернусь к дневнику, который очень аккуратно вел в течение всего своего пребывания за границей. Я не стану цитировать его слово в слово, а обращусь к нему как к источнику фактов, изложенных в хронологической последовательности.

Эрик Веренскьолд. У могилы

Двадцатое мая. В деревне только и говорят, что о недавней трагедии. Прочесали близлежащий лес и прошли по всему руслу ручья, надеясь найти орудие убийства. Чем больше я обо всем этом думаю, тем больше утверждаюсь в мысли, что убийца – именно Челлини. Сам факт того, что деньги не тронули, доказывает, что убийство совершено из соображений мести. А у кого еще было столько неприязни к бедняге Маулю, как не у мстительного горячего итальянца, которого тот оскорбил? Я нынче ужинал со старостой Пфиффором, и он полностью согласен с моим мнением по этому вопросу.

Двадцать первое мая. Насколько мне известно, никаких новостей ' по делу об убийстве не слышно. Беднягу Мауля похоронили нынче ' в полдень на маленьком деревенском кладбище. Патер с большим чувством провел заупокойную службу, на которой присутствовали все жители Ладена и которая то и дело прерывалась рыданиями и горестными возгласами. После похорон я немного проводил отца Ферхагена. Последние события глубоко потрясли этого чрезвычайно впечатлительного человека. Он очень бледен, и пальцы его заметно дрожат.

– Друг мой, – обратился он ко мне, беря меня под руку, – вы ведь немного сведущи в медицине. (В свое время я окончил два курса медицинского факультета.) В последнее время я что-то неважно себя чувствую.

– Вы очень переживаете из-за этого ужасного происшествия, – ответил я.

– Отнюдь нет, – возразил он. – Я некоторое время ощущал легкое недомогание, но в последние дни оно усилилось. У меня стреляющие боли здесь и здесь. – Он поднес руки к вискам. – Они бьют, словно удары молнии. Иногда, когда я закрываю глаза, я вижу яркие всполохи света, а в ушах как будто звенят сотни колоколов. Очень часто я даже не знаю, что я делаю, возникают какие-то провалы. Я очень боюсь как-нибудь потерять сознание во время мессы.

– Вы переутомились, это очевидно, – заключил я. – Вам нужно больше отдыхать и принимать что-нибудь общеукрепляющее. Вы сейчас что-нибудь пишете? Сколько вы работаете в день?

– Часов восемь, – тихо произнес он. – Иногда десять, а бывает – и двенадцать, если меня не беспокоят головные боли.

– Вы должны сократить работу до четырех часов в день, – авторитетно заявил я. – Вам также необходимо больше двигаться и бывать на свежем воздухе.

– Я пошлю вам немного хинина из своей аптечки. Насыпьте столько, чтобы он тонким ровным слоем покрывал пятишиллинговую монету, и принимайте эту дозу утром и вечером со стаканом молока.

Патер с благодарностями откланялся, заверив меня, что будет выполнять все мои назначения.

От старосты я узнал, что из Анспаха прибудут четверо полицейских, чтобы перевезти Челлини в тамошнюю тюрьму.

Двадцать второе мая. Сказать, что я поражен – значит не сказать почти ничего о том состоянии, в каком я нахожусь. Я разбит, раздавлен, напуган и ввергнут в панический страх. Минувшей ночью произошло еще одно страшное преступление. Фреклера нашли мертвым в его доме – того самого Фреклера, который днем раньше сидел рядом со мной на заседании нашего «следственного комитета». Я пишу эти строки в конце долгого и насыщенного дня, в течение которого я пытался помочь блюстителям закона. Жители деревни настолько парализованы ужасом от одной только мысли о том, что убийца – один из них, что если бы не наши усилия, Ладен давно бы охватила всеобщая паника. Фреклер, обладавший довольно странными привычками, жил один в доме, стоящем немного на отшибе. Беспокойство вызвало то, что нынче утром он не явился на службу и что в его доме не было заметно никаких признаков жизни. Собралась толпа, и в конце концов дверь взломали. Беднягу Фреклера обнаружили в спальне на втором этаже. Он лежал лицом вниз, причем так, что голова его оказалась в камине. Убили его точно так же, как Мауля, с той лишь разницей, что смертельный удар пришелся по лобной части головы. Пальцы рук были судорожно сжаты, а лицо искажено неописуемой гримасой ужаса, как мне показалось, пополам с изумлением. На лестнице обнаружили темные следы обуви, очевидно, принадлежавшие убийце, поскольку Фреклер надел домашние тапочки, прежде чем войти в спальню. Следы, к сожалению, оказались слишком нечеткими, чтобы хотя бы приблизительно определить размер ноги. Они располагались через две ступеньки на третью, что доказывало, с какой дьявольской скоростью этот негодяй несся наверх, чтобы настичь свою жертву. В доме обнаружилась значительная сумма денег, но не пропал ни один грош, ящики комода также остались запертыми.

Как только деревню облетела эта зловещая весть, все местные жители тотчас же собрались огромной толпой у дома убитого. Причиной тому, мне кажется, послужило скорее неосознанно-стадное чувство страха, нежели простое любопытство. Каждый подозрительно поглядывал на соседа. Люди большей частью молчали, а если и говорили, то шепотом, словно отчего-то боясь громких слов. В дом не пускали никого, кроме нас, членов «комитета», так что мы тщательно осмотрели место преступления. Однако мы не обнаружили ничего, что могло бы навести нас на след преступника, разве что заключили, что убийца хорошо развит физически, потому как он с легкостью перепрыгивал через две ступеньки. Кроме того, лейтенант Вюрмс подметил, что уже окоченевшая рука убитого вытянута таким образом, словно он хотел поздороваться с кем-то. Возможно, этот поздний гость и Фреклер хорошо знали друг друга. Но это, по всей видимости, в большой степени относилось к области гипотез и версий. Если что-то и дополняло зловещую картину убийства, так это то, что произошло оно не очень поздно – в половине восьмого вечера. Именно это время показывали часы с кукушкой, лежавшие на полу, которые Фреклер, очевидно, задел, когда падал.

Никто не слышал никакого подозрительного шума и не видел никого, кто бы входил в дом или выходил оттуда. Все произошло быстро, тихо и незаметно, поскольку по улице в то время еще ходило немало людей. Бедный Пфиффор и наш добрый патер просто в ужасе от всего происшедшего, да и я, признаться, сильно подавлен и пребываю в унынии, особенно когда схлынули нервное напряжение и возбуждение первых минут и часов, сменившихся трезвым анализом. Нынче весь день улицы почти пусты, зато отовсюду слышен стук молотков – местные жители ставят засовы на двери и решетки на окна. Многие мастерят все это из подручных материалов, потому как раньше никто и не думал превращать свой дом в крепость. Фрау Циммер приладила к двери такой огромный деревянный засов, который в иных обстоятельствах смотрелся бы смехотворно и нелепо, если бы вокруг не царила атмосфера всеобщего страха.

Уже поздно вечером я узнал, что Челлини выпустили из тюрьмы, потому что не нашлось никакого предлога содержать его под стражей. В ближайшие деревни разосланы депеши с указанием направить в Ладен всех полицейских, не занятых патрулированием.

Мои нервы так напряжены, что ночью я почти не спал. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я читал Тацита в новом переводе Гордона. Я также достал из чемодана револьвер, почистил его и зарядил, чтобы быть готовым ко всякого рода неожиданностям.

Двадцать третье мая. Полицию усилили – трое прибыли из Анспаха, а еще двое – из Тальштадта, небольшого городка, расположенного по ту сторону кряжа. Полицмейстер Вюрмс разработал очень эффективную схему патрулирования, так что мы можем считать себя в относительной безопасности. Сегодняшний день не принес никаких новостей касательно убийств. Общее мнение таково, что их совершает не кто-то из местных, а какой-то чужак, скрывающийся в лесах. Доводом к этому служит то, что в Ладене все всех знают с колыбели и что среди них вряд ли найдется тот, кто способен на подобные злодеяния. Некоторые горячие головы попытались сегодня прочесать лес, но безуспешно.

Двадцать четвертое мая. Дело принимает новый оборот, события развиваются стремительно. Не успели мы оправиться от одного кошмара, как тут происходит нечто такое, что вновь вызывает всеобщее беспокойство и страх. К счастью, это не очередное убийство, хотя новости достаточно тревожные.

Кое – кто из жителей все же увидел убийцу, причем не на лесной тропинке, а на проезжем тракте, и это доказывает, что тот по-прежнему жаждет крови и что полицейских подкреплений, присланных к нам со всей округи, совершенно недостаточно, чтобы гарантировать нашу безопасность. Я только что вернулся с заседания «следственного комитета», где Андреас Мюрх путано и сбивчиво рассказал нам о том, что произошло с ним вчера ночью. По его словам, он заблудился в горах из-за тумана. Лишь около одиннадцати вечера он, наконец, выбрался на дорогу примерно в трех километрах от деревни. Мюрх добавил, что, помня о недавних событиях, он сперва не на шутку перепугался, оказавшись один вдалеке от дома, да еще в столь поздний час. Однако туман вскоре рассеялся, выглянула луна, так что он немного успокоился и поспешил домой, хотя и устал. Примерно в полукилометре от деревни дорога резко поворачивает. Андреас дошел до этого места и вдруг услышал приближавшиеся из-за поворота шаги. Охваченный страхом, он спрятался в придорожной канаве, где лежал, боясь шевельнуться, и с ужасом и любопытством смотрел на дорогу. Шаги становились все ближе и ближе, затем из-за поворота появилась фигура человека, шедшего быстрым пружинящим шагом. Миновав укрытие, где съежился помертвевший от страха крестьянин, чье бледное лицо тускло освещала луна, неизвестный вдруг остановился метрах в двадцати от Мюрха и начал что-то искать в придорожной траве. Андреас с ужасом узнал в его руках длинную мотыгу. Незнакомцу, очевидно, показалось, что там кто-то прячется, поскольку он мог слышать шаги Андреаса. Покопавшись на обочине и в канаве с пару минут, он выбрался на дорогу и встал, опершись на свое орудие. Мюрх описывает его как высокого, худощавого мужчину, одетого в черное. Нижняя часть его лица была замотана какой-то повязкой, сверху от нее Андреас увидел лишь расплывчатое мертвенно-бледное пятно. Никаких черт лица, по которым можно было бы опознать неизвестного, Мюрх, конечно же, не различил, но ему кажется, что этого человека он никогда в жизни не видел. Постояв еще немного, мужчина с мотыгой вновь зашагал и вскоре скрылся в темноте, идя в том направлении, куда, по его разумению, пошел человек, который мог видеть его. Сам же Андреас, как легко предположить, пулей ринулся в деревню, где поднял на ноги полицию. Трое шуцманов, вооруженных винтовками, прошли по дороге километров пять, но не обнаружили никаких следов злоумышленника. Разумеется, существует вероятность того, что многое в рассказе Мюрха сильно преувеличено, поскольку, как известно, у страха глаза велики. Тем не менее это происшествие нельзя сбрасывать со счетов, ибо он лишний раз доказывает, что этот ужасный кровожадный демон все еще преследует нас.

В здешних местах обитает нелюдимый субъект с крайне зловредным характером по фамилии Хидлер. Живет он в небольшой лачуге на склоне горы Шпигельберг и кормится тем, что охотится на оленей и косуль, а также нанимается в проводники к редким туристам, – которые иногда попадают в эту глухомань. На него сразу же пало всеобщее подозрение, основанное лишь на том, что он высокого роста, худощав и обладает грубым и даже жестоким нравом. Сегодня его домик обыскали сверху донизу, но ничего важного не обнаружили. Тем не менее его все же арестовали и поместили в камеру, где недавно сидел Челлини.

На этом месте записи в моем дневнике прерываются примерно на неделю, поскольку наступило полное затишье, которое, как нам всем казалось, уже никогда больше не нарушится. Кто-то объяснял это тем, что ужасный незнакомец предположительно перебрался на новое, более безопасное для него место. Другие полагали, что нам удалось, наконец, схватить убийцу, а именно – негодяя и проходимца Хидлера. Как бы то ни было, в деревне вновь воцарились мир и спокойствие, и этих недолгих семи дней хватило, чтобы развеять нависшее над Ладеном тяжелое темное облако страха, ужаса и всеобщей подозрительности, хотя полиция ни на секунду не ослабляла бдительности. Открылся сезон охоты, и по этому поводу решили устроить праздник со стрелковыми состязаниями. В Ладене, как и в каждой тирольской деревне, есть свое небольшое стрельбище, так что сегодня целый день слышится отдаленное «бабах», «бабах». Здешние крестьяне – отменные стрелки, они бьют в яблочко с четырехсот метров. Даже лучшая в мире армия не одолеет их в горах, где они знают каждую пядь земли.

Днем мы с отцом Ферхагеном и старостой Пфиффором отправились посмотреть на соревнования. Патер сказал, что хинин пошел ему на пользу и что его аппетит весьма улучшился. Мы дружно согласились, что очень полезно устраивать людям развлечения, дабы они поскорей смогли забыть все те ужасные происшествия. Мясник Вагхорн выиграл приз, назначенный старостой. Он выбил пять из шести возможных со ста метров, что по всем стандартам считается отличным достижением.

Второе июня. Кто бы мог подумать, что день, начавшийся так безоблачно и радостно, закончится столь печально? С утренней почтой я получил письмо, из которого узнал, что компания «Сприндж, Вилкинсон, Спрэгг и Ко.» готова удовлетворить мой иск в полном объеме, хотя для окончательного разрешения дела и перевода денег потребуется несколько месяцев. Таким образом, мой ежегодный доход увеличится на четыреста фунтов – это очень важно, когда тебе скоро исполнится сорок семь.

А теперь к главным событиям дня. К моей случайной встрече с кровавым негодяем, который вновь объявился у нас, к его неудачной попытке убить фрау Бишофф, хозяйку «Грюнер Манна», не говоря уж о нашем добром патере, который был на волосок от гибели. Кажется, есть что-то сверхъестественное в поведении этого кровожадного демона и в той безнаказанности, с которой он продолжает творить свои злодеяния. Настоящая причина состоит в том, что улицы Ладена очень плохо освещены – точнее сказать, не освещены совсем, – а также в том, что ко всем домам вплотную подступает густой лес, так что злоумышленник может скрыться без особого труда. Однако, несмотря на это, сегодня вечером он дважды едва избежал возмездия – один раз от моего револьвера, второй раз от блюстителей закона. Спать, я чувствую, мне нынче не придется, так что я могу уделить достаточно времени тому, чтобы изложить эти в высшей мере странные происшествия в дневнике. Я не трус, но жизнь в Ладене становится опасной. Полагаю, что в конечном итоге все здешние жители переберутся отсюда куда-нибудь в другое место.

Однако вернусь к своему рассказу. Ближе к вечеру меня охватило какое-то уныние и тоска, несмотря на то что утро порадовало меня хорошими новостями. Около девяти вечера, когда только начали сгущаться сумерки, я решил немного пройтись и заодно навестить патера. Я полагал, что недолгая беседа на интеллектуальные темы развеет мою хандру. Я положил в карман револьвер – с недавних пор это вошло у меня в привычку – и вышел из дома, несмотря на все увещевания доброй фрау Циммер. По-моему, несколько месяцев назад я отмечал в своем дневнике, что дом отца Ферхагена расположен несколько поодаль от деревни на склоне небольшого холма. Дойдя туда, я обнаружил, что патера нет дома. Впрочем, этого можно было ожидать, поскольку он в последнее время жаловался на бессонницу, и я порекомендовал ему гулять перед сном. Его экономка встретила меня очень радушно, зажгла лампу и проводила меня в кабинет, где я мог подождать, пока вернется хозяин дома.