Текст книги "Я дрался в Сталинграде. Откровения выживших"

Автор книги: Артем Драбкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Бойко Василий Демьянович
Связист канонерской лодки «Щорс»

Война для нас началась неожиданно. Мы, конечно, знали, что немец по Европе шурует, но не думали, что на нас нападет. Собирались в увольнение, я тогда занимался в секции гимнастики и должен был идти на тренировку, но утром сыграли тревогу, приказали получить боезапас, мы не понимали зачем, а потом приехало начальство и объявило – началась война. Нас сразу направили на оборонные работы, копали траншеи, тогда же начали готовить штольни для подводных лодок – их было мало, лодки укрывать некуда было. Отбойный молоток я тогда здорово освоил. Мы делали над уровнем воды вход в тоннель, потом прорубали тоннель с выходом, а саперы потом бортики взрывали, и вода штольни заполняла. Кормили неплохо, всегда в целом, кроме Сталинграда, пожалуй, – там плохенько было. В конце 1941-го нас направили вместе с пехотной дивизией эшелонами в Москву, но там, видно, без нас справились и нас направили в Царицын – в Сталинград. Там текла мирная жизнь, город красивейший, мы занимались сопровождением грузов по Волге, в основном нефтепродуктов. Немцы активно грузы бомбили, ставили мины – в начале войны они нахальными были – прямо над водой летели, ничего не боялись. Мины магнитные были, ложились на дно, мы, конечно, с этим боролись – была специальная команда – размагничивали корабли, но насколько этого размагничивания хватит, никто не знал – поэтому подрывались, конечно. После подрывов нефть разливалась, Волга горела – бороться с этим было нечем, поэтому просто ждали, пока прогорит. Самолетов наших мало видел, они медленные были, конечно, сбивали их. Но потом мы стали корабли вооружать – ставить пулеметы, орудия на гражданские суда – это были, конечно, неприспособленные корабли, буксир, обшитый жестью, – осколки пробивали насквозь, но стали грозным оружием. Я служил на канонерской лодке «Щорс». Мы их маскировали – рубили деревья, укрывали борта, палубу – со стороны плывет по реке островок, бывало, самолеты нас не замечали, старались, конечно, менять позицию почаще.

Народ из Сталинграда не эвакуировали, а куда их везти? 23 августа, когда Сталинград подвергся одной из самых страшных бомбардировок – население бросилось к набережной, тогда все бросились к реке, давка была страшная, люди лезли по сходням, многих сталкивали в воду, мы все это видели – мы сами ждали отправки на восточный берег. Капитан катера, принимавшего беженцев, кричал в рупор: «Принимаем детей и женщин, остальные потом», а на берегу были мужчины в гражданском, в этот момент один военный, вроде офицер, побежал по сходням на катер, капитан ему орет про женщин и детей, а тот бежит вперед, какой-то чемоданчик в руке, ну капитан достал револьвер и убил его, тот в воду свалился, после этого мужчин на пристани стало меньше, а мы говорили: «Вот, молодец командир, так и надо!»

Канонерские лодки и другие суда перевозили людей, оружие, провиант. Все под огнем, разницы не было что днем, что ночью, город горел, осветительные ракеты над Волгой висели все время. Мы базировались на восточном берегу, наши корабли заходили в притоки Волги, оттуда вели огонь, постоянно приходилось перемещаться, выполняя приказы командования. Отряды НВКД работали, но с катеров уже куда убежишь, а как до нас пополнения доводили, не знаю. С оружием особенно вначале тяжело было, бывало, переправляли и безоружных солдат на тот берег, командиры говорили, что там оружия достаточно. Норма снарядов тоже была, старались бить наверняка. Среди моряков случаев дезертирства не знаю, был один матрос, расстреляли его перед строем, а так моряки сами в бой рвались.

Бараев Александр Васильевич
Красноармеец 1045-го стрелкового полка 308-й стрелковой дивизии

Сначала привезли нас на станцию Красноуфимск. Оттуда отправили нас на нашу сторону от Сталинграда в Капустин Яр. Сейчас там находится, если не ошибаюсь, космодром. А тогда на том самом месте находился пересыльный пункт. И оттуда нас направили на формирование одного полка какой-то дивизии. От того полка тогда ничего не осталось: его разбили, он только знамя вынес. Там в полку уже никого не оставалось: были только одно знамя, знаменосец и командир полка, больше никого не было. И вот наше училище направили на пополнение этого полка. И так мы попали туда никакими не офицерами, а просто курсантами. Это потом пришли документы со школы младших командиров, после чего мне присвоили звание сержанта. Потом я стал старшим сержантом, а уже впоследствии – старшиной. И попали мы с этим полком на фронт прямо в Сталинград. Еще на пересыльном пункте, как сейчас помню, нам кое-каких солдат дополнительно прислали, кое-кого обмундировали, потом выдали всем противогазы.

Кстати говоря, когда переправлялись в сторону Сталинграда, многие из наших эти противогазы на деревья повесили. Они нам что-то уж очень надоели тогда.

Еще когда мы, значит, через Волгу переправлялись, река была почти вся охвачена пламенем огня. Ведь тогда немцы разбили нефтеперерабатывающий завод, и бензин поплыл по реке. И из-за этого, можно сказать, вся Волга горела! Но в реке были маленькие окошечки, на которые это пламя не распространялось. Так вот, нас погрузили на баржу, прицепили ее к небольшому катерку и по этим вот окошечкам мы поплыли. Река была широкая. И вдруг, когда до берега оставалось далековато, немцы начали бомбежку. Сначала они сбросили с самолетов на маленьких таких парашютиках фонари. Эти фонари долго висели в небе и освещали буквально всю близлежащую местность. А потом начали сбрасывать в нашу сторону бомбы. И одна бомба весом что-то около 500 килограммов, не меньше, упала рядом с нашей баржей. Мы все оказались сразу в воде. Кто плавать умел – выплыл. А кто плавать не умел – сразу же отправился на дно. А такие, кто не умел плавать, среди нас тоже были. И они погибли. Потом мы доплыли на барже до берега. И как только до суши добрались, нас почти сразу же бросили в бой.

К вечеру мы заняли оборону непосредственно в Сталинграде: это было между заводом «Красный октябрь» и заводом «Баррикады», в районе протоки, которая проходила под узкой колеей такой. Фактически это был центр города. Этот район между двумя заводами был таким стратегически важным объектом для нас. Ведь на завод «Баррикады», который был совсем рядом, привозили наши подбитые танки, там их ремонтировали, а уже оттуда они шли на фронт. И чтобы не дать немцам занять эти заводы, эти стратегически важные объекты, мы заняли оборону. В общем, всем своим подразделением мы там скопились. И когда нас туда привели, то сказали: до утра сидите здесь. Показали, что в этом месте нужно создать линию обороны и окопаться. Причем сказали так: если до утра не окопаетесь – значит, все, на утро уже вы будете мертвы. Ну и мы начали окапываться. А утром немцы снова начали бомбежку. Делали бомбардировщики заход, помню, таким конвейером по девять штук. Как отбомбятся – так уходят, а на их место приходит следующая группа бомбардировщиков. Сопровождали их истребители «хейнкели» и «мессершмитты». И так они нас бомбили с 7 часов утра до самого вечера. Наши вроде «ишаки» тоже в небе появлялись – И-16-е, или «Чайки», как эти истребители мы тогда называли. Но по сравнению с немецкими самолетами они были ничто. Вот летят они около истребителей, а немцы как дадут очередь из крупнокалиберного пулемета – так они разлетаются от этого буквально на кусочки. Сидишь так в окопе, тебя всего трясет от злости, но это единственное, что ты можешь сделать. Но потом их, этих самолетов, у нас вообще мало стало.

И только вечером, когда все это дело прекращалось и бомбежки, по сути дела, уже не было, мы ходили за водой и готовили себе еду. Потом немцы нас сильно прижали к Волге. Дело доходило до того, что, бывало, идешь за водой, как начинается обстрел. Все время обстреливали! Там обстановка была такая, что немцы обошли участок около заводика, который занимал наш полк, с фланга, и так все время обстреливали. Да еще и бомбили!

Когда мы в город вошли и направились в сторону двух этих заводов, тракторного завода и завода «Баррикады», я успел заметить, что там ни одного целого дома не было. Были груды кирпичей, кое-где торчали трубы от домов, а где-то и этого не было. Короче говоря, одни были разрушения. Там же речушка или ручеек какой-то проходил. Так там мостик, который через него проходил, был взорван! Потом там же шла в сторону одного из этих заводов узкоколейка. Так там были разбиты все вагоны. Тогда бомбежка была сильная, бомбы, которые немцы сбрасывали на Сталинград, были мощные такие – до 500, до тонны доходили. А обыкновенные бомбы были так где-то 250 килограммов. Представляешь, что такое 500-килограммовая бомба? Это если я в окопе сидел, то меня из него выкидывало как пушинку. И так со мной, кстати говоря, в Сталинграде и было. Недалеко от нас, помню, разорвался вражеский снаряд. Все отделение, которое там было, засыпало землей. Так вот, из всего отделения осталось в живых всего три человека, в том числе и я. Остальных всех в месиво превратило. А меня выкинуло, как пушинку. Но я в нишу успел быстренько залезть. И это мне спасло жизнь: там рядом, где я только что был, опять легла бомба. Ведь немец бомбил нас в Сталинграде с утра до вечера! И думалось в такие моменты только об одном: вот сейчас, прямо на тебя сейчас упадет бомба. А эти бомбы падают где-то рядом, а в тебя только летят осколки от кирпичей и металлов. В такие моменты не успеешь и напугаться, как следует. Все думаешь о том, чтоб поскорее бы закончилось все это. Даже в другой раз мысль была: пусть лучше хлопнет, ведь всех убивает. И не было в боях под Сталинградом никакого страха: потому что была какая-то безнадега, безнадежность существования, потому что знали, что здесь, в такой обстановке, запросто можно погибнуть.

Встречал ли я жителей города? Когда мы через Сталинград проходили на свой участок обороны, то не встретили ни одного гражданского человека. А вот когда обратно шли на переправу, то ехали гражданские на повозках, причем были их повозки запряжены в быков, а не в лошадей. Их было несколько подвод. Это, видать, были остатки людей, которых должны были эвакуировать. Это было рядом с нефтезаводом, который там находился. И больше гражданских лиц в Сталинграде я не видел. После этого их, видимо, всех эвакуировали и никого не осталось. Может, были те, которые прятались на окраине города, это если ехать в сторону Балашова. Я, например, слышал о том, что много людей оставалось там жить в подвалах. До конца войны они там, говорили нам, находились: вырывали себе в подвалах землянки и там жили.

Вскоре меня ранило, можно сказать, в первом же бою. А дело было так. Немцы начали нас атаковать. Впереди нас проходила первая линия обороны, которую не мы занимали. Мы находились во второй линии обороны. Так вот, когда вторая линия обороны начала отходить, начался обстрел. В этот момент я готовил бруствер для стрельбы из пулемета. И так получилось, что наше отделение попало под навесной огонь немецких минометов. И несколько мин накрыло наше отделение. Троих или четверых убило сразу, а меня, поскольку я находился правее, осколком ранило в руку.

На волокушах меня сопроводили до Волги, а потом переправили на ту сторону через Волгу. В то время через реку Волгу уже была налажена переправа. С нами был сопровождающий офицер (было такое правило, что раненых обязательно должен был сопровождать какой-нибудь офицер) – командир роты. Мы собирались такой группой, а у него, ну у этого офицера, были с собой все документы на нас. Мы добрались до временного госпиталя, где нам сделали перевязку. Но мы, честно говоря, сами сделали себе перевязку – воспользовались специальными индивидуальными пакетами, которые нам выдали вместе с противогазами, когда мы еще к Волге подходили. Госпиталь находился где-то за Капустиным Яром, к сожалению, я забыл название этого места. Нас осмотрели в этом госпитале и всех, кто находился в ходячем положении, отправили в Капустин Яр. Когда мы туда добрались, нас отправили пешком дальше своим ходом. И вот тут нас немцы здорово потрепали.

Нам нужно было дойти до госпиталя, который аж в самом Саратове тогда располагался, в таком местечке Красный Кут. Но нам при этом сказали, что на каждой станции находятся так называемые промежуточные продовольственные пункты, где мы можем получить продукты питания и прочее. Чтобы эти продукты мы могли получить, нам выдали специальные талончики. И вот шли мы пешим ходом до госпиталя. Ходили только в темное время суток. Днем же передвигаться было нельзя – потому что, даже если один солдат днем шел, тут же появлялся немецкий бомбардировщик, «хейнкель» или «мессершмитт», который продолжал кружиться в воздухе до тех пор, пока не убивал этого солдата. Поэтому ночью шли, а днем прятались от немцев. Но мы это поняли не сразу. Помню, дошли мы до первой станции, где как раз продовольственный пункт должен был находиться. Значит, зашли на эту станцию, подумали, что здесь сейчас как раз получим продукты питания, приведем себя в порядок. И вдруг услышали чей-то крик: «Немцы летят!» И немцы начали эту станцию бомбить. Они разбомбили буквально всю станцию. Но мы, несколько человек, спаслись. Дело в том, что недалеко как раз находился небольшой заводик, где соль добывали. И было соленое озеро Эльтон, оно, вообще-то, известное. Так вот, от завода прямо в озеро шли большие трубы. Когда началась бомбежка, мы в эти трубы залезли. И это нас спасло: по сути дела, спаслись только те, кто в трубы залез. Продпункт тогда там немцы разбили и почти всех наших положили. Когда бомбы падали, в трубе было вообще кошмарно находиться. Потом бомбежка закончилась. Но вылезти задом из трубы было уже невозможно: немцы, когда бомбили, все завалили. И для того, чтобы вылезти, нам нужно было идти до конца трубы, где она наполовину упиралась в воду с солью. Вот туда по этой трубе мы и вышли. Там была вода, но было мелко. Новых продуктов питания мы не получили, все было разбито, ну и начали двигаться дальше. Помню, нашу железную дорогу немцы тоже разбили, даже рельсы были перевернуты.

Мы пошли вдоль железнодорожного полотна, которое было наполовину разрушено. Когда дошли до следующей станции, немцы налетели на нее и как раз к нашему приходу ее разбомбили. Потом дошли мы до другой станции, где тоже должен был находиться очередной продовольственный пункт. Там было такое длинное село, его длина была километров пять, не меньше. Но как только мы пришли на станцию, на нас налетели «хейнкели». Именно «хейнкели» – потому что они производили особый гул, который мы легко могли определить. Их вышло на бомбежку девять штук. «Мессершмитты» их сопровождали. Наших самолетов ни одного в воздухе не оказалось. Мы стали искать для себя место, чтобы где-нибудь спрятаться. Немцы бомбили также и дома: крыши и бревна вместе с осколками бомб летели еще только так. И тогда мы втроем спрятались за стену дома, который еще оставался целым. Потом по нам где-то рядом ударил крупнокалиберный пулемет. Так вот, или он в меня попал, или сколок отскочил, в общем, не знаю, но факт в том, что у меня после этого потекла кровь. Короче говоря, осколком в ключицу меня ранило. И хорошо, что мы недалеко от медчасти отошли – рану мне ребята скоро перевязали. А потом, когда до медчасти добрались, оттуда с нами вместе отправили одну медсестру, поскольку двое из нас были тяжело ранены: один – в ногу, а другой – в бок. А у меня тогда в том месте на руке, куда в самом начале, еще в Сталинграде, я был ранен, завелись черви. Мне эту рану обработали. После этого пошли мы дальше. Потом мы поняли, что для того, чтобы не попадать под немецкую бомбежку, надо на станцию за продуктами питания до 7 часов утра приходить. Дело в том, что в 7 часов утра немцы бомбили Сталинград, а затем на обратном пути летали вдоль железнодорожной ветки бомбить станции. У них тогда такая задача стояла: добить железную дорогу, которая идет до Саратова, до конца, чтобы по ней ничего не подвозили наши эшелоны к Сталинграду. Мы пришли до 7 часов на питательный пункт, получили необходимые продукты и пошли дальше. И так добрались мы почти до самого Саратова. И там, в госпитале в Красном Куте, что недалеко от Саратова, я пролежал целый месяц.

Помню, что там, где располагался наш госпиталь, почти ничего другого и не осталось. Там остались женщина-председатель и один еврей, подполковник, который был начальником госпиталя. Но там был рядом богатый совхоз, и они поддерживали нас. Тогда в этот госпиталь вообще очень часто привозили тяжелораненых: тех, которые были и без рук, и без ног, в общем, всяких там побитых наших солдат. Тяжелораненых подлечивали и отправляли на поездах дальше в Саратов, а там их эвакуировали дальше в глубь страны. Тех же солдат, которые были легко ранены и были, как говорят, ходячими (а я был из их числа), подлечивали и отправляли опять на фронт. И бывало в иной раз такое: несколько таких рейсов из фронта в госпиталь и из госпиталя на фронт – и солдат на том свете. У нас не считались с людьми. Уже потом, когда пошло наше наступление, когда соединился Степной фронт с нашим Сталинградским фронтом, там, помню, столько наложили убитых, что, можно сказать, прямо по трупам шли. В госпитале у нас также умирали люди. И очень часто, и помногу.

После выздоровления нас направили на так называемый пересыльный пункт, который располагался в местечке Капустный Яр. Что такое пересыльный пункт, знаешь? Это то место, куда всех годных к строевой службе солдат направляют после госпиталя. Туда приезжали офицеры из каких-то войсковых частей и отбирали тех солдат, которые были им нужны. Туда же приходили документы, там все было расписано, и офицеры, так называемые «покупатели», с ними знакомились. Потом офицеры эти подходили и говорили: «Тот-то и тот-то! Ко мне». И так отбирали. Особенно часто, помню, отбирали шоферов, потому что хороших шоферов с правами было очень мало в то время. И я попал в часть из этого пересыльного пункта тоже как шофер. Уже потом, непосредственно в части, нас переобучили и мы с тех пор стали называться военными водителями. Но как меня отобрали как шофера? Очень просто: один «покупатель» посмотрел мою красноармейскую книжку, водительские права, так как все это на пересыльным пункте было, и решил взять меня к себе. Но я сначала чуть было не угодил в авиационную часть. Я помню, что тогда один летчик с погонами ходил. Он меня отобрал и мне сказал: «Ты посиди здесь, я через некоторое время приду». Ну и никого больше, кроме меня, он к себе в часть не отобрал. А в это время пришел один связист-капитан. Он увидел меня и спросил: «Хочешь в хорошую часть попасть?» «Да, хочу», – сказал ему ему. «Давай ко мне», – предложил он мне. «Дак меня летчик взял к себе», – объяснил я ему проблему. «Это не важно», – сказал он. А у него как у представителя части был документ Ставки Верховного Главнокомандующего. То есть их часть подчинялась Ставке Верховного Главнокомандования, и только Сталин, как руководитель Ставки, мог распоряжаться этой частью. Никто другой вмешиваться не имел права. И так я попал туда. Часть была засекреченной и называлась так: 561-й отдельный Краснознаменный ордена Красной Звезды радиоразведдивизион особого назначения – ОСНАЗ.

Мищенко Иван Елисеевич
Командир минометного расчета 184-й стрелковой дивизии

В начале июля нас подняли по тревоге, посадили в эшелон всю дивизию – и на запад. Доехали до Ложков, там мост через Дон, переехали, остановились, наш батальон из двух рот: пулеметная и наша, минометная. И вверх по Дону на Калач. Там заняли оборону в начале месяца на случай высадки десанта противника. Немец уже был на Сталинградской земле, уже на станции Морозовой. Нас высадили прямо около моста и заняли мы оборону – от Дона всего 150 метров, от моста, на высоте. Я установил свой миномет и стал ждать.

Замкомандира роты по политчасти пришел с училища в Светлый Яр, и его поставили к нашему командиру роты заместителем по политчасти. У нас единственная надежда была на него, что он мог что-то записать, и погиб от пули своего. Почему у него не было своего оружия, я не знаю, а ребята шутили над ним: «Порожняя кобура! Хоть бы паклю положил туда, может, винтовку пришлось бы почистить какую». Заняли мы оборону, еще боя не было в 20-х числах июля, и какой-то солдат или кто он, бежал с передовой, с запада на переправу, хотел через мост перейти, у него автомат был, а замкомандира роты его увидел: «О! Глянь, он с таким оружием и отступает!» За ним припустил и догнал. Переправа от нас 150–200 метров всего. Схватились за оружие, только тыр-р-р-р и лейтенант повалился. Тот убежал, а за ним никто не побежал, потому что сам получишь пулю, раз он на это способный.

28 июля старший лейтенант Барсуков послал патрули в ночь в сторону хутора Березова, и они на рассвете прибежали к командиру и доложили, он как раз отдыхал в моем расчете, что танки противника, сколько – неясно, но много, идут в нашем направлении. Он мне скомандовал с миномета не стрелять, а вооружиться бутылками с зажигательной смесью и ожидать противника, подпускать на 10–15 метров, не менее. На большее расстояние можно просчитаться. Сам он побежал переводить роту. Рота занимала оборону, если идти к Дону, по балке, то по правой стороне, а немец появился с левой, идет прямо на мой расчет.

Пулеметная рота нашего батальона, заняла оборону на понтонном мосту, ниже Калача по течению, а мы на новом мосту, от Калача 3 км выше, мы друг от друга на расстоянии почти 6 км, и соседей никого не было. А мы – просто как заслон перед мостами. Один взвод командир перевел на сторону балки, он прибежал к нам в расчет и дал команду, дал данные для стрельбы из миномета: угломер, квадрант и одиночным выстрелом. Дал я несколько одиночных, потом говорит: «Беглым огнем!» Затем шумит: «Почему мины не долетают до цели? Проверь прицел!» – «Прицел правильный, как вы сказали. Но почему-то у меня мины вырываются с рук». Я только до ствола, а она у меня с рук вырывается, где ж ей долететь? – «Что с минометом?» – «Ствол раскалился! Руками не схватишь!»

Я стрелял с дополнительными зарядами, мешочки вешались прямо на стабилизатор, целлулоидовые такие, с порохом. Есть такие, как крендель, прямо надеваются на мину снизу и пошел. Об боек бьется мина, пламя, и он взрывается и мина летит дальше. Ну, ствол раскалился, шумит, замени! А запасного ствола нет! Он: «Давай ко мне!» Он дает бинокль и говорит: «На проверь свою работу!» Мы били по хутору Березову. Я: «Так это ж наш хутор!» – «Наш не наш, а нам главное – выбить немца оттуда. Там же немцы скопились». Хутор весь горел и немцы по нему там бегали, как куропатки. И в это время прибегает связной нашего командира первого взвода: «Старший лейтенант Кременчук убит. Я ранен». Сам связной ранен в живот. Я подошел к нему помочь, а оттуда все просто льется, весь живот прострелен несколькими пулями. Он: «Ты меня пристрели, я не жилец!» Я: «Как ты не жилец? Мы тебя сейчас отправим в госпиталь!» – «Да какой там госпиталь?!» Командир роты мне дает задание: «Ты у командира взвода первый помощник, иди принимай взвод и командуй!» Взвод из минометчиков. Все учились в одной школе. Да они и учились там месяц всего, война не дала учиться, а меня поставили как прослужившего уже год – считали, что я уже старик.

Бежать во взвод – это значит с танком встретиться. Я решил их немного миновать – спуститься в балку, там пройтись по флангу немного, а потом уже к взводу. Я видел, что наш взвод поджег уже несколько танков.

В балку спустился и только стал подыматься и уже пришел наш танк. Нам до этого командир роты сказал, что мы будем не одни, к нам идут танки на помощь, правда, задерживаются на мосту – там большая пробка создалась. Потом им дали команду: не смотреть ни на какие препятствия, только вперед, а пробка была из-за подвод, которые отступали с запада на восток – жители колхозов, совхозов, и на быках, и на лошадях, по всякому, стояли чуть одна на одной. Наши полуторки с ранеными с запада тоже задержались. Потом, когда танки прошли-промяли и по быкам, и по бричкам, тогда наши полуторки с ранеными пошли на восток, на Сталинград.

Полуторки без дверок, просто ремень. Они даже удобнее, выскакивать, вдруг налет, или могут перевернуться, дверцы может заклинить, и не вылезешь. Просто ремень поперек вешали, на крючке. Вот так станешь говорить, а мне: «А ты все придумываешь!» Фронтовики же говорят: «Да я таких и не видал». Вот видишь – не все одинаково воевали.

Я разыскал свой взвод. Я не смог сразу узнать ребят. Прошел какой-то час боя, не больше, а все курсанты стали неузнаваемые: черные, перекошенные лица, а какой-то один час боя.

Из противотанковых средств только бутылки были. Вот так вот смерть – она ж ползет, лезет и в крестах еще немецкий танк! Мы их тогда и не видели, это ж для нас была дикость – кресты! Мы же – комсомольцы все.

Поскольку танк нужно было подпустить на далее как на 10–15 метров – это же смерть на тебя ползет. Какие нервы надо, чтоб удержать себя, чувства свои, чтоб с врагом сразиться! Эти бутылки же: разобьется – и ты погиб, и даже ни одного танка не поджег. В общем, очень трудно было воевать с таким оружием.

Потом пришли наши танки, целая армия. Завязался танковый бой. Это бой такой, что стало подыматься солнце, и сразу тьма наваливается: пыль, копоть, танки горят черным дымом, но бой шел. Он горит черным и тела горят солдат, уже намотанные на гусеницы, и он черным дымом горит, а наш другим дымом, светлым, такой плотный был бой перед мостом. Наши «тридцатьчетверки», некоторые прямо разгонялись, думаешь, вот вскочит наверх – нет, только гусеница поднимется и спускается вниз, разворачивается и опять в бой. Был очень сильный бой – смелые наши танкисты.

Я за танком пристроился, чтоб с ним пройти немного дальше ко взводу, он только поднялся, и в него попал снаряд. Я только заметил, как он вздрогнул и вспыхнул. С нижнего люка два танкиста выскочили, объятые пламенем. Но там уже не до спасения. Если человек пламенем объят, надо же какое-то приспособление, чтоб тушить, а чем солдату тушить – противогазом?! Их начало гнуть на колени, локти – люди горят, все это страсть, все это на себе переживаешь. Я обошел их и до взвода добежал, а там уже наш командир роты меня опередил: я пошел по балке, а он напрямую рванул. Противник начал терять свои силы, отступать, и наши танки их преследовали, а мы, не отрываясь от них, дошли до Хорошего кургана. Там стало уже темнеть. Нашим танкам заправка нужна была уже.

На другой день снова в бой, не отрываться от танков, вперед! Никаких тесных занятий мы с ними до этого не имели, они в Калаче, а мы аж в Светлом Яру были, не отрабатывали взаимодействие. Просто бежали за танками. Немец применил свои способности, хитрости, и танки зарыл, они стали как дзот: он бьет, а сам в земле. За ночь окопали они. Наши танки на Хороший курган не пошли, а пошли в обход, а нас положили с воздуха огнем, нашу пехоту, и с земли, в общем, мы начали окапываться и целый день мы не наступали, к ночи приходит солдат, ко мне попал он как-то: «Ты не с Дальневосточной дивизии?» – «Нет» – «А где же она есть, тут же занимать она должна? – «Не знаю!»

Мы не знали даже, что нам на смену пришла уже другая армия, подготовленная, с Дальнего Востока. Нас сменили, а нас же там уже половину не было и сказали: «Пойдете в Дубовку на формировку».

Мост мы перешли, и направление – Качалино или Дубовка. Дошли до хутора Камыши, солнце стало садиться, а немец на той стороне Дона, а она выше, чем левая, и он нас заметил издалека, а мы не знали, думали, что немца угнали далеко. Расположились мы сварить покушать, умыться после боя. Как раз шла скотина и гражданские, и он открыл огонь по нам и тут и по скотине, в общем, женщину одну убило, кого-то еще ранило. Мирные жители пострадали, почувствовали войну. Команда нам: «Потушить огни!» – песком позасыпали, загребли и пошли вверх по Дону. Нам много встречалось солдат и командиров, которые говорили: «Приказ – ни шагу назад! А вы куда идете?» – «Куда нам сказали – туда мы и идем! На формировку в Дубовку». – «Какая там формировка?!» Но мы все равно идем, потому что чего нам слушать чужих, у нас своя команда и свой командир. Расчет у меня не полностью был, и идти по пескам было очень тяжело, и мне попадается лошадь, паслась в стороне. Я эту лошадь поймал, сделали лямки, упряжку из обмоток, все повязали и поехали, запрягли прямо в миномет. Нам стало тогда легче и мы туда вещмешки сложили. У плиты приварены с завода полуоськи такие, и надеваются колеса – вот уже плита на колесах. За саму плиту держишь, и как управление. А тут уже наваливаешь вещи, и сделали шлейку с обмоток. Солдат есть солдат – должен всегда быть находчивым.

Доехали мы до Качалина, нас остановили, приказ: «Назад ни шагу!» – «Мы не знаем!» – «А вот мы вам даем приказ! Переходите обратно на правую сторону Дона и сражайтесь с противником! На вас надеется народ. Вы защитники, вот и идите защищайте!» Мы опять перешли на правую сторону Дона и шли вперед, правее Голубинской, мы-то не знали, а командира роты уже предупредили, что такие-то дивизии в окружении находятся. От Голубинки от Качалина где-то 20 км. Пошли мы, нас тут уже провожали и «мессершмитты», и румынские истребители – как наш У-2, похож на «кукурузник», но он верткий и быстрый. Всю дорогу нас обстреливали, а мы все не останавливались и шли, дошли до своего назначения, остановились, заняли оборону.

Пришла и наша пулеметная рота, и соединили наши две роты, стал командир пулеметной роты управлять всеми, и наша часть попала к нему, а наш командир роты Барсуков – так и управлял нашим минометом, а миномет был 82-мм один, и четыре ротных – на лопатку солдатскую упирается, маленький миномет, с ладошку – минки.

Перестрелка у нас была очень долгая, и только 16-го немец пошел по-настоящему в наступление и нас сломал, а то мы стояли упорно, и наши окруженцы, они немецкие войска отвлекали на себя, и бои даже вели. Мы отсюда, а они оттуда. Там несколько было дивизий, по-моему, кто оттуда смог выйти, нам не сообщали, там связи вообще не было. В общем, мы вели с немцами перестрелку настоящую, потом уже немец подтянул все свои войска, которые еще с Харькова плелись, в кучу, и ударил, я почему помню, что 16-го, потому что меня же контузило 17-го – я запомнил на всю жизнь.

Прорвалась какая-то группа немцев, они же были от нас полкилометра всего где-то – их передовая, потом наша передовая. Они появились над нами, недалеко. Командир роты: «Надо сменить огневую позицию, чтоб они не знали, где мы стоим». Ну, я дал команду. Расчет был не полностью – схватили кто ствол, кто лафет, кто лотки, а я подскочил – мне осталась плита – я дерг-дерг – засосало ее. Потом крикнул санитарке Маше: «Иди, пожалуйста, помоги мне выдернуть плиту!» Она подскочила и мы вдвоем раз-два, и ее выдернули. Я ее накинул на себя и пошел в сторону, куда сказал командир роты. Тут они уже поднялись на эту высоту и открыли по мне огонь. Их группа, какие-то разведчики, небольшая группа. Открыли огонь – и я слышал, как эти пули по плите дзынь-дзынь, и я почувствовал, что плиту пуля не берет, я добежал до новой огневой позиции.