Текст книги "Майор Пронин против врагов народа"

Автор книги: Арсений Замостьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Премьера для Малля

Это была не только премьера оперетты Дунаевского – это было начало большой работы для Лифшица. Он суетился за кулисами, проверяя грим у своих подопечных, о чем-то нервно перешептывался с режиссером, цыкал на примадонну и проверял, как настроены музыкальные инструменты. За час до представления уединился в кабинете директора театра, где стоял макет зрительного зала. На оборотных сторонах почтовых марок Лифшиц написал имена зрителей – учтены были все! – и наклеил марки на миниатюрные кресла макета. Вот – Малль, рядышком – переводчик Андрей, по другую сторону – посол. Рядом с переводчиком – Пронин… Неплохая получилась компания. Это ложа. В ложе бенуара – другие важные иностранцы. Их было немного, с десяток. И все – на заметке у Лифшица.

Значит, за них не надо волноваться. Но и в партере для Лифшица не было незнакомцев. В основном – люди проверенные, сотрудники органов, военные с женами, рабочие и крестьянские депутаты. Десяток друзей композитора Дунаевского, семьи артистов. Еще человек двадцать – представители столичной богемы. Вот эти вызывали у Лифшица подозрения: не пронесли бы оружия! В амфитеатре и на балконах через одного сидели наши снайперы с дамами из школы стенографисток… Для разнообразия Пронин просил разбавить публику представителями среднеазиатских, закавказских и прочих республик. «Чтоб было как на выставке достижений. Фонтан «Дружба народов» видел?» Лифшиц разместил их в гуще партера и на балконах. Кавказцы, казахи – в костюмах с национальными элементами. Это придавало публике некий привлекательно-туристический оттенок. Разумеется, все это были люди проверенные – многократно и с пристрастием. Лифшиц лично проверял у джигитов кинжалы: их смастерили из мягкой нержавейки.

А вот майор Пронин решил использовать дневное время, отпущенное дипломату для отдыха после поездки, и познакомить последнего с бурятским лекарем Василием Могуловичем Могуловым – в просторечии Могу-ламой.

Василий был извлечен из-за баранки. Облачен в дорогой цивильный костюм. Пострижен у хорошего парикмахера (в парикмахерской на Кузнецком, где стригся до войны кукольник Сергей Образцов) и обрызган «Шипром». В результате из парикмахерской вышел превосходный экземпляр европейски образованного восточного интеллигента.

– Василий Могулович, вам предстоит теоретическая беседа с представителем враждебного нам идеологического лагеря. Надеюсь, вы с честью сумеете пронести знамя социализма и не уроните достоинство советского человека! – настраивал подопечного Пронин по пути домой.

– Так тосьно, Иван Николаевись, – с готовностью кивал бурятский водитель и «медик».

– И учтите, надо найти его слабое место. Пусть понервничает, поволнуется. Надо его заинтриговать, удивить.

– Так тосьно, Иван Николаевись.

– Покажите ему, что национальная политика в Советском Союзе ведется не только вширь, но и вглубь!

– Так тосьно, Иван Николаевись.

Дома Василия напоили чаем с домашними пирожками. Из пронинской библиотеки извлечена пара академических томов, посвященных экзотическим восточным учениям. Далее последовал телефонный звонок в «Метрополь» и согласование всех условий встречи Малля со специалистом по восточным религиям и нетрадиционным методам лечения. Наконец, все было готово, и научно-медицинская делегация пешком отправилась в гостиницу. Малль приветливо встретил Пронина.

– Рад вас видеть, господин Пронин. Надеюсь, встреча будет интересной. Я и не предполагал, что в Советском государстве могут сохраниться традиционные восточные культы. Ведь медицина на Востоке всегда связана с религией…

– Вот, – Пронин выдвинул вперед Василия, – рекомендую. Молодой философ и целитель Могу-лама. В просторечии – Василий Могулович Могулов. Только он теперь не служитель культа. Он – ученый и врач. К тому же – комсомолец. Так? Ведь диалектика марксизма всеобъемлюща, а учение наших вождей всесильно потому, что оно верно.

Василий деловито кивнул. Восточный гость и хозяин обменялись рукопожатием.

Малль жестом пригласил пришедших к столу. Расторопная прислуга моментально подала кофе.

– Я давно интересуюсь китайской медициной, – начал Малль беседу, в которой Пронин исполнял роль переводчика, – в моей стране я встречался с практикующими китайскими врачевателями. У нас имеются клубы для изучения ушу и цигуна. Это достаточно популярные методы оздоровления…

– Да, ушу и цигун – это сироко распространенные методы лесения души и тела. Они входят в то, сто китайцы называют «гун-фу».

– Мне неизвестен этот термин. – Малль выжидающе посмотрел на Василия. Тот кивнул ему и невозмутимо начал объяснять:

– «Гун-фу» – это общее название различных психофизических практик. В переводе оно означает «труд» или «старание». Все практики, имеющие цель оздоровить тело, предупредить болезнь и направить телесную жизнь в правильное русло, относятся именно к «гун-фу». Некоторые методики имеют и военно-прикладной характер, как, например, известный стиль ушу, практикуемый в монастыре Шаолинь.

– Да-да, я слышал о мастерах Шаолиня, – вставил реплику Малль.

– Шаолинь, – продолжал Василий, – входил в группу монастырей тайного учения, именуемого «обществом Белого Лотоса». Именно здесь поселился великий Дамо-Бодхидхарма, сосерцатель стены, основатель чань-буддизма и первый его патриарх. Известны следующие слова Бодхидхармы: «Кто-то должен овладеть моей кровью, кто-то должен овладеть моей плотью. Но самый верный ученик должен овладеть моими костьми».

– О, какое совпадение с христианским причастием! – воскликнул Малль, щелкнул паркером и что-то записал в блокнот.

– Бодхидхарма и его усеники расработали несколько систем фисического оздоровления, включавшие упраснения для дыхания – ци, гимнастику – дун и, главное, упраснения для соснания – и…

Пронин слушал монолог Могулова с увлечением.

– После антибуддийского императорского указа 845 года монахи покинули монастырь и начали скитания по Китаю, обучая за плату всех селающих пресде тайным методам гун-фу. Особой популярностью среди крестьян польсовались приемы шаолиньской борьбы.

– Уважаемый Могу-лама, – перебил Василия Пронин, теребя в руках ненужную сейчас книгу, – не могли бы вы поведать нам о собственно ламаистских методах нетрадиционной медицины?

– О да, – поддержал майора заслушавшийся Малль. – Это, несомненно, очень полезно знать.

Василий помолчал, сделал какой-то быстрый жест руками и продолжил:

– Основная религиосно-идеологическая практика тибетского ламаизма носит имя «йога-лама». По-тибетски это звучит как «бла-майи ргаал-бихер». – Последнее словосочетание Пронин при переводе повторять не стал. – В общем, йога-лама – это и идеология теократического государства, и форма почитания наставника, и методика сосерцания, и, наконец, фисическая оздоровительная практика. Но самое главное в йога-ламе – это почитание духовного учителя и сосерцание его в виде Будды.

– То есть Бога? – спросил Пронин, приподняв брови.

– Да, так. Вот одна из мантр ученика ламы: «Учитель отыскал меня, блусдающего в круговороте перерождений. Учитель разбудил меня, спящего в нерасумии. Учитель спас меня, тонущего в море суеты, указал мне путь из пучины невежества. Учитель освободил меня, скованного в темнице мира. Учитель ислечил меня от болесни смерти». Так говорится в книге «Лам-рим чэн-по».

– И что же, лама не может ошибаться или иметь недостатки? – удивленно спросил Малль.

– Лама – это Будда, а какие недостатки могут быть у Будды? – ответил вопросом на вопрос «Могу-лама». – Говорится так: «Когда мы смотрим в серкало, там мы видим наши внешние недостатки. Когда мы смотрим на ламу, мы видим наши духовные недостатки».

– Да, сурово…

– Ученик долсен достигнуть такого состояния, чтобы при мысли о наставнике, при воспоминании о достоинствах его тела, ясыка и души из глас полились слесы и в сердце укрепилась вера в него.

– Послушайте, господин Пронин, – внезапно оживился Малль, – не кажется ли вам, что отношение ученика к ламе слегка напоминает то, что пытаются внушить советские идеологи народу в отношении ваших вождей: Ленина, Сталина, Карла Маркса?

Пронин улыбнулся и погрозил швейцарцу пальцем:

– Нет, я думаю, тибетское духовенство таким образом сохраняет феодализм. Поэтому почитание учителя принимает форму богопочитания и исходит сверху. В Советском Союзе сам народ творит себе героев и объекты для подражания. У нас много героев – не только вожди. Еще и Стаханов, Александр Матросов, Гастелло… Ну, про машиниста Кривоноса я вам уже рассказывал… Одни сестры Виноградовы с Пашей Ангелиной чего стоят! Их тоже почитают. Вы знаете, что Паша Ангелина возглавляет женскую тракторную бригаду? Неужели не знаете? Им ставят памятники, называют в их честь пароходы и улицы… Господин Малль, кажется, мы отвлеклись от медицинского аспекта нашей встречи и снова перешли на узкую тропинку политических споров?

– Да, извините, – спешно произнес дипломат – уважаемый Могу-лама, продолжайте, пожалуйста.

– Медицинская практика в йога-лама основана на полном проникновении наставника в душу ученика. Фисическое тело рассматривается как часть духовного тела, присем не самая васная. Однако начальная ступень предполагает для тела восстановление способностей и здоровья. То, что сападная медисина называет диагносом и терапией.

– Интересно, – воскликнул Малль, – а вы владеете ламаистской диагностикой?

– Немного…

– И что вы могли бы сказать о моем грешном теле?

Василий Могулов переглянулся с Прониным и степенно проговорил:

– Я хотел бы остаться с вами наедине.

Майор Пронин встал из-за стола и обратился к Маллю:

– Ну, рискнете, господин Малль?

– Отчего же нет. Я не могу сказать, что в последние годы мое здоровье улучшается. Я лечусь, правда, у известных швейцарских специалистов, но не пренебрегаю и народной мудростью.

Пронин посмотрел на Могулова, хмыкнул и вышел из номера.

Прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за двери, он различал гортанные выкрики Василия, тяжелое дыхание Малля и его же жалобные стоны. Иногда Могулов восклицал:

– Сметай метлой свою гордыню!.. Как лодка носись туда и обратно!.. Как колесо колесницы вертись, не зная устали!.. Подобно горе, стой без движения тысячи лет!..

Пронин беззвучно давился от хохота, прижавшись лбом к холодной стене гостиничного коридора.

Спустя полчаса дверь открылась, и Василий Могулов, сохраняя невозмутимость и приветливую улыбку, пригласил Пронина в номер. Майор смахнул набежавшие от смеха слезы и вошел внутрь.

Малль, раскрасневшийся, запыхавшийся и растерянный, сидел, нервно ломая руки.

– Господин Франц, – проговорил «Могу-лама», – васа жизнь в васих руках. Я помог вам лишь ососнать, что самолюбие – величайшая болеснь, а неспособность смиряться и беспокойный дух являются для болесней не просто дверьми, но и питают их рост.

– О, я благодарен, – воскликнул Малль, косясь на Пронина. Он судорожным движением поправлял галстук, застегивал брюки и поправлял рубашку.

«Лама» продолжал:

– Если селаете, я могу составить для вас лично комплекс упраснений – фисических и духовных, и тогда ваша подагра вас оставит, сердце окрепнет, а мужская сила сохранится еще долгие годы. И, главное, смирите гордыню, станьте естественнее. Откройте себя природе. Так усталый крестьянин подставляет лицо осеннему ветру с полей… Ветру больсих досдей.

– Да-да, я обязательно воспользуюсь вашими рецептами…

Василий встал и приготовился к прощанию. Воздел руки, соединил их и опустил на уровень груди. Малль, покачиваясь на неверных ногах, кивал и кланялся.

– Рад, если встреча была для вас небесполезной, – сказал Пронин, пожимая хозяину номера руку, – не забудьте, что вечером у нас оперетта. Нет ничего серьезнее несерьезного жанра. Я за вами заеду часа через три с переводчиком.

После этих слов гости покинули швейцарского дипломата и новоявленного ученика «Могуламы».

Даже в машине, вытянув ноги, Пронин не мог успокоиться. Все давился от хохота.

– Вася, милый, что вы там за баню устроили нашему ооновцу?

– Я? Иван Николаевись, сестное слово, нисего. Это самая первая ступень посвяссения в усеники. Он должен облобысать ступни наставника, десять раз пасть перед ним ниц, повторить несколько буддийских мантр… Кстати, сто касается болесней, то я знаю, сто они лесяться осень успесно. Он станет намного сдоровее. Тело надо раскрепоссять.

– Особенно тело дипломатического работника! – веселился Пронин. – А по-русски вы это как, специально для меня говорили?

«Могу-лама» посмотрел на Пронина, улыбнулся, и его узкие глаза сузились еще больше.

…А что же покинутый нами в самый разгар приготовлений к премьере Лифшиц?

Прикрепив все марки с именами к нужным креслам, Лифшиц удовлетворенно откинулся на стуле. Главное, чтобы ничто не сбивало диспозиции. За каждым из стрелков закреплялась своя цель. Каждый наблюдатель тоже закреплялся за определенным объектом. Лифшиц с сожалением оставил макет, на котором каждая марка занимала свое законное место, и встал, чтобы посмотреть на настоящий театральный зал.

Зрители уже начали собираться на премьеру. Лифшиц припоминал многие имена и лица. Практически все были ему знакомы. Охрана действовала вроде бы незаметно. Лифшиц, удовлетворенный, улыбнулся и закрыл глаза. «Механика работает четко! Так, теперь надо проверить служебный вход». Михаил сбежал вниз и театральными закоулками пробрался к черному ходу.

Здесь его глазам предстала картина вопиющего нарушения порядка. На улице толпились десятки незапланированных посетителей. Раздавались крики: «Я от N.N.!» (варианты разные) или «Позовите администратора!».

– Кому тут администратора? – прорычал Лифшиц, расталкивая охрану, сдерживающую незадачливых меломанов, еще не утративших надежду на контрамарки.

– Сейчас я вам выведу администратора! – Лифшиц все более распалялся. – Если через минуту не увижу вокруг этого дверного проема сто метров абсолютно свободного пространства, все, в это пространство попавшие, будут подвергнуты самому строгому административному преследованию!

Толпа невольно отступила от служебного входа.

– А вы кто такой? – послышался тихий тонкий голосок.

Лифшиц не удостоил обладателя столь слабого голоса ответом и продолжал:

– В течение всего спектакля проем должен быть свободным! Товарищ Кошмилло, вы будете лично отвечать за этот участок! И, снова обернувшись к начавшей редеть толпе «знакомых» и «полузнакомых» завсегдатаев, проникающих в театр через служебный вход, зловеще прорычал:

– Проход сегодня закрыт для всех.

Рассеяв толпу, Лифшиц, покрасневший, но довольный собой, поднялся по лестнице. Движение зрителей достигло апогея. Вечерние наряды столичных модниц контрастировали с большим количеством парадных офицерских и генеральских мундиров. Публика попроще была одета строго, но достойно.

Увидев входящего в зрительный зал Малля в сопровождении Пронина и переводчика Андрея, Лифшиц нажал на кнопку вызова, неделю назад проведенную в кабинет «директора оперетты» ребятами с Лубянки. Главный режиссер и лейтенант Прокопчук мгновенно появились в дверях.

– Давайте первый звонок. Все идет по плану. Я нахожусь в пункте номер один. Обо всех сюрпризах докладывать мне лично – и срочно. Есть вопросы?

Запонка исчезает

Как и обещал, Пронин оказался в «Метрополе» ровно через три часа после того, как здесь побывал «лама». Подойдя к номеру Малля, он осторожно постучал в дверь.

– Войдите, – раздался голос швейцарца. Пронин открыл дверь и вошел в номер.

Чувствовалось, Малль изменился. Это был уже не тот самоуверенный и лощеный дипломат, стоявший с хозяйским видом на трибуне в проеме Триумфальной арки на площади перед Белорусским вокзалом. Франц Малль выглядел растерянно. Глаза его смотрели грустно и вопросительно. В них читалось ожидание очередного подвоха. Или, наоборот, ожидание ответа на волнующий его вопрос. Пронин решил не усугублять психическое состояние Малля расспросами.

– Давайте собираться в театр, господин Малль. Пора отдохнуть от ваших изнурительных восточных психопрактик!

– Да-да, – засуетилось дипломатическое лицо, – я уже почти готов. Вот, все на месте. Костюм, галстук… Как, вы находите, я выгляжу?

Малль торопливо подошел к зеркалу, внимательно оглядывая свою фигуру и сверяя увиденное с отражением.

– Вряд ли вы нуждаетесь в моих советах, дорогой господин Малль, – деликатно поддержал Пронин запутавшегося в своих чувствах дипломата. – Ваш внешний вид безупречен.

Малль облегченно вздохнул:

– Знаете что, господин Пронин, в вашей стране за одну лишь неделю я получил столько впечатлений, сколько не смог бы получить за год своей прежней жизни! Предчувствую, каким открытием станет для меня ваша новая оперетта.

– Завидую вам, господин Малль. Вы еще не разучились удивляться.

– Да, не разучился, – почему-то горестно проговорил дипломат. – Нам пора выходить?

– Пора, переводчик и охрана ждут внизу.

– Тогда – вперед! – Малль в последний раз окинул взглядом свое отражение в зеркале и, шумно выдохнув, направился к двери.

«Хорошо, что театр рядом. Если бы я сейчас усадил его в машину, где на месте шофера сидит Вася Могулов в форме чекиста, швейцарца точно хватил бы удар», – весело подумал Пронин, ведя Малля к филиалу Большого театра, где должна была состояться премьера оперетты Дунаевского.

Около входа их уже ждали. Охрана, стараясь действовать незаметно, создала коридор, по которому Франц Малль и сопровождающие его Пронин и Горбунов прошли в фойе. Швейцарец залюбовался интерьерами театра.

– Ну, как? – поинтересовался Пронин.

– Я бы сказал, это не хуже Вены. Мне очень нравится.

– Уверен, зал и акустика на вас тоже произведут впечатление. Пройдемте в ложу.

Пронин, Малль и переводчик заняли свои места после второго звонка. Возбужденный атмосферой премьеры, театрал Малль раскраснелся. В его широких ладонях были стиснуты бинокль, программка и две карамельки. Наконец, подошла и чета Хармишей. «Как же без этих дипломатов…» – подумал Лифшиц, следивший за происходившим в ложе из своего укрытия. Неожиданно Малль попросил Андрея поменяться с Прониным местами:

– Вы уж извините меня, старика, но я хочу быть рядом со своим гидом.

Переводчик вежливо уступил место Маллю и пересел к Хармишам.

– У нас в Москве есть негласное правило: премьера должна начинаться с получасовым опозданием! – шептал Пронин на ухо Маллю, увидев, как тот второй раз взглянул на свои золотые часы. – Социализм!

– У нас, при капитализме, та же история, – улыбнулся швейцарец, приставив часы к уху и проверяя ход.

Убежищем Лифшица была комнатка осветителя с занавешенным окошком, через которое ему был виден весь зал. Вооружившись отличной оптикой, он всматривался в лица зрителей, фиксировал их перемещения.

– Гасить свет? – спросил его кто-то из-за спины.

– Погасите по моему приказу. Так, кажется, все в сборе. Идиотская традиция гасить свет в театре, идиотская. Ну, ничего, когда-нибудь мы это исправим. Почему Горбунов поменялся местами с товарищем Прониным? Не нравится мне этот Горбунов! Какого черта ему не сидится на месте?

Кто-то крикнул в отдалении: «Ну, начали!»

– Труппа готова? – спросил Лифшиц, не оглядываясь.

– Давно готова, Михаил Самойлович.

– Пес с вами, через четыре минуты гасите свет. Он хотел сказать «пять минут», но «четыре» звучало загадочнее и потому внушительнее. «Только бы эти оболтусы не подвели», – думал Лифшиц, глядя на «мастеров советского искусства», разместившихся в партере. Только через них, да еще через представителей посольств террористы могли действовать в этот вечер. Впрочем, посольских работников почему-то на премьере было немного. В отличие от сотрудников советских органов. Если начнется беспорядок, никто из врагов не уйдет. В театре много чекистов. Но и жертв тогда все же будет трудно избежать… А Пронин строго-настрого сказал: «Один убитый или даже раненый обыватель означает полный провал операции. Сейчас не сорок второй год! Да, не сорок второй, тут голову сломаешь». Лифшиц еще внимательнее стал рассматривать рассаживающуюся по креслам публику, сверяясь по схеме с наклеенными марками.

Малль восторженно вслушивался в первые, неясные еще звуки настраивающихся инструментов оркестрантов, доносившиеся то из-за кулис, то из ямы. Наконец, спектакль начался. Медленно погас свет, зазвучала увертюра. Занавес открылся. Пронин сразу приметил в массовке своих младших товарищей и с трудом подавил улыбку. Хотя на нее он и имел право – представление обещало быть веселым.

Мелодия партизанской песни о вольном ветре покорила зрителей с первых же тактов:

 
Друг мой, будь как вольный ветер.
Ветру нет преград на свете.
Птицей летит в просторы,
Мчится в леса и горы…
 

Празднично, бравурно, заразительно!

Действие также захватило своим молодым задором. Моряки и портовые рабочие, посетители кабачка «Седьмое небо» вызвали единодушную симпатию зала. Главные герои – бывший партизан Янко, скрывающийся от полиции под именем Стефан, и его подружка Стелла противостояли управляющему пароходной компании и его заморскому покровителю – мистеру Честерфильду. Портовые рабочие и грузчики отказывались разгружать судно со смертоносным грузом – оружием. Бывший предатель, а ныне приспешник мирового капитализма, управляющий Стэн терпел одну неудачу за другой. Даже племянник Георга Стэна – простак Микки влюбился в портовую девчонку Пепиту. Либретто явно писал человек, наделенный чувством юмора. Зал постоянно взрывался хохотом, и Пронин тоже всласть повеселился.

Малль держался непринужденно и, кажется, искренне реагировал на каждую репризу. Он не интересовался реакцией зала, никого не искал глазами среди московских театралов. И Пронин понял, что, если сегодня и состоится теракт, Малль вряд ли будет иметь к нему отношение.

Стефан, за голову которого была назначена большая премия, организовывал стачку докеров. Вот два моряка – Филипп и Фома – спели заводные куплеты в ритме популярного фокстрота. Зал взорвался аплодисментами. Малль даже привстал со своего места, от души аплодируя артистам.

– А? Каково? Я уже слышал в этой вашей архисоветской оперетте и блюзовые темы, и танго, а теперь вот фокстрот! – ликовал Малль. – Во втором отделении, я думаю, будет и что-нибудь покруче! Этот ваш Дунаевский – изысканный повар. Изысканный и изобретательный, как китаец.

Тут-то Пронин и обратил внимание на расстегнутый манжет рубашки Малля. На одной руке – серебряная запонка, на другой – расстегнутый рукав… Значит, запонку он потерял. Ерунда. Сущая ерунда. Но такая мелочь может оказаться началом большой провокации. Кто его знает – может быть, это украшение из какой-нибудь сокровищницы? Потом не оберешься хлопот по дипломатической линии. Возможны и другие варианты развития событий… Проблемы, проблемы. Пронин принялся рассматривать пол – не валяется ли запонка у них под ногами. Нет, здесь ее не было.

– Куда уж круче, – задумчиво ответил он на восторженные реплики Малля. И стал глазами искать связного.

Но за их ложей следили только помощники Лифшица. Пособников мирового капитализма Пронин не обнаруживал. Из команды самого Малля тоже никого в зале не было. Ни секретаря Вольфа, ни повара, ни даже посольских представителей. «Надо бы разузнать в антракте о том, где они».

В середине действия над головами влюбленных разразилась гроза. Зал замер, когда Стэн и купленные им власти едва не забрали Янко-Стефана. Правда, хор полицейских рассмешил всех. Малль повернулся к Пронину:

– Господин Пронин, я восхищаюсь чувством юмора ваших сочинителей!

– Да, они у нас выдумщики. До сих пор не забуду оперу «Декабристы», которую переделали в восемнадцатом году – из чего бы вы думали?

– Теряюсь в догадках…

– Это же элементарно! Из «Гугенотов» Гуно! Кстати, можете посмотреть в программке – либреттистов трое.

Малль зашелестел бумагой и зашептал:

– Винников. Крахт. Типот.

– Сложные фамилии, не запоминаются, – улыбнулся Пронин.

– Ничего, у меня на имена профессиональная память, – рассмеялся в ответ Малль.

Первое отделение завершилось все той же песней о вольном ветре: «В край счастливый, мирный и свободный враг неволю и смерть несет…»