Текст книги "Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ I (СИ)"

Автор книги: Арон Родович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Я думал, что эти документы никогда не закончатся. Лист за листом, подпись за подписью – и чем дальше, тем сильнее меня цепляло ощущение, что здесь что-то не так.

Кабинет, кстати, тоже раздражал своей стерильностью.

Белые стены – ровные, холодные, будто их красили не кистью, а медицинским шприцем.

Флуоресцентные лампы на потолке светили слишком ярко, вызывая ощущение, что я не в княжеском доме нахожусь, а в каком-нибудь филиале налоговой. Воздух – чистый, до ненормальности чистый: ни запаха бумаги, ни пыли и вообще никаких других запахов.

Комната была вытянутая, метров пятнадцать в длину, и явно рассчитана не под одного человека.

У стены – несколько рабочих столов, расставленных строго, почти по линейке. На каждом – по компьютеру, рядом – копировальные аппараты, сканеры, стопки аккуратно уложенных папок. Видно, что помещение используется для подписания сразу нескольких договоров или для работы маленькой группы юристов.

Слева тянулись высокие стеллажи из светлого дерева: папки, корешки договоров, архивные дела, всё промаркировано и убрано так ровно, что мне даже пусто стало от мысли, сколько человек здесь поддерживает этот порядок.

Единственное, что выбивалось из общей картины, – массивный стол, за которым сидел я. Чёрный, блестящий, необъятных размеров. Идеально гладкая поверхность, на которой любая соринка смотрелась как преступление. На нём лежали лишь документы – и одна ручка. Дорогая, тяжёлая, явно родовая.

Кабинет был большим, но… безликим. Как будто создавался специально для того, чтобы человек внутри чувствовал себя маленьким и ненужным.

И это, кстати, тоже заставило меня насторожиться.

Эмоции от соприкосновений к бумаге ощущались через раз, почти в ноль, но я всё же решил напрячься и включить дар на полную, пройтись им по каждому документу внимательно. Казалось, что в этом всём есть какой-то нюанс.

Процесс был слишком требовательным для поисков котёнка. С самого начала меня смутило то, что от меня потребовали ритуал неразглашения через артефакт. Да, княжеский род, да, им важна репутация – но это всё равно лишнее.

Кот…

Даже если и украли – да, пропажа из княжеского поместья – удар по репутации. И такая информация не должна просочиться наружу. Но в этом случае могло бы быть достаточно пятидесяти тысяч за неразглашение информации. Но тут. Тут пошли дальше. Использовали артефакт, стоимостью тысяч сто–сто пятьдесят тысяч. Точный цены не знаю. Не мой уровень. Так он еще и одноразовый, который применяется всего лишь раз для одной ситуации.

Что-то тут не так.

И к тому же – мне так и не дали продолжить просматривать камеры. Хотя до этого я уже подписал все необходимые бумаги, которые не ограничивали мой доступ к видеонаблюдению. Ко всему, что относится к делу. И резко, именно в момент когда был найден подозреваемый, появился начальник охраны и всё оборвал. Формально – из-за регламента. А по факту – это только усилило мою чуйку: что-то скрывают.

Я включил дар намеренно – и силы сразу начали уходить. Когда способность срабатывает сама, её почти не чувствуешь. Но если держать её открытой специально – резерв тает. Часть я уже прожёг, когда нашёл банку. Но сейчас нужно было чтобы она работала постоянно.

Лицо Виталия Сергеевича мне было трудно считывать. Он ровный, собранный, таких сложно брать по мимике, и, к тому же будет странно, если я буду постоянно коситься на него во время подписания документов. Но эмоции, оставленные на предметах, – другое дело. Через них я смогу прочитать его, не вызывая дополнительных подозрений.

И как я и ожидал – на одном из документов дар отозвался. Резко. Если до этого листы были почти «пустыми», как вещи, к которым давно никто не прикасался, у которых эмоции уже выветрились, то здесь фон сменился. Появилась нервозность. Очень лёгкая, но заметная. Он переживал. Хотя внешне оставался абсолютно спокойным. Такие люди и правда читаются тяжело – но здесь эмоция была.

Нерешимость. И что-то ещё, едва уловимое.

Этот документ я решил прочитать особенно внимательно.

Пока читал договор, в голове всплыло то самое первое разочарование, связанное с моим даром. Я почувствовал его примерно через два года после того, как попал в этот мир – просто прикоснувшись к мячику, с которым мы тогда играли во дворе. Да, мне приходилось притворяться ребёнком: было бы странно, если бы мальчишка вместо игр сидел дома и зубрил «Законы Империи».

После больницы меня отправили в интернат. И именно там, в первый раз, дар сработал. Я взял тот самый мяч и ощутил эмоцию… ненависти. От моего лучшего друга. Я думал, что он считает меня другом – а выходило, что ненавидит.

В тот же вечер я полез в библиотеку искать хоть что-то про магию – и охренел: магия здесь есть, а школ нет. Никаких академий, никаких институтов. Позже я понял почему: каждый аристократический род, у кого есть магия, скрывает её. Маги встречаются и среди простолюдинов – но это в основном бастарды, тех, кого в основном называют: ублюдками.

Магия существует давно наряду с родами, а привычка держать свой причиндал в штанах – так и не сформировалась. Поэтому не удивительно, что к 2025 году маги существуют и среди простолюдинов. Но их не так много, и они служат родам или напрямую империи. В этом мире вряд ли найдешь безхозного мага.

Какие-то крохи теории я смог собрать уже после того, как в шестнадцать вышел из интерната и поступил в полицейскую академию. Тогда я и узнал, что у каждого мага есть резерв, есть техники. Но мой дар работал иначе. Он не всегда требовал силы, но зато мой резерв был не особо большим.

Литературщина про «развивать способность частым использованием» на деле оказалась куда сложнее. Да, я мог включать дар по своей воле. Но отключать его… нет. Иногда хватало просто открыть дверь – и ловишь на себе чужое удовлетворение или, наоборот, такую волну отвращения, что подступает рвота. Приходилось учиться глушить эти эмоции, но выходило не всегда. Сейчас более менее справляюсь. Но иногда в общественных туалетах до сих пор приходилось блевать. Получая те эмоции, которые испытывал мужик, который был там до меня.

И вот среди этого вороха мыслей меня дёрнуло: я нашёл опечатку.

Опечатку. В документе княжеского рода.

Страшно не это – перепутанные буквы не смертельны. Страшно то, что они вообще есть. Такой документ должен быть вылизан юристами до состояния стерильности, перечитан десятки раз, выверен до абсурда. А тут… ошибка. Значит, готовили в спешке. Значит, документ свежий.

Дальше – больше. На четвёртой странице из шести, прямо посреди текста, а не так, как обычно описывают про мелкий шрифт в конце договора, кстати у нас в ФСБ это и придумали. Специально как раз для того, чтобы люди не искали что-то в середине страницы. Хочешь что то скрыть – положи это на самое видное место, и внуши людям то, чтобы они искали то, чего нет.

Пункт был таким:

подписывая этот договор, я соглашаюсь не только на неразглашение текущего дела, но и всех последующих, которые могут возникнуть между мной и родом.

Иными словами – меня аккуратно подводили к работе на этот род дальше.

Да, сто пятьдесят тысяч за котёнка – приятно. Да, ещё одно дело я бы, возможно, взял. Но включать это в договор заранее… как минимум странно.

Видно я слишком надолго об этом задумался. И это не ушло от главы охраны – он заметил задержку.

– Что-то не так? – спросил он.

– Да нет, – ответил я спокойно. – Просто немного странный пункт про последующие дела.

Он кивнул привычно-ровно:

– Обычная формальность.

Вот только эмоция дрогнула. Чуть-чуть, едва заметно.

Угол брови – на долю миллиметра.

Дыхание – короче, чем нужно.

Взгляд на секунду ушёл в сторону и вернулся слишком быстро.

Мелочь, но для таких людей это уже много. Ровные, собранные, контролируемые. Они обычно не дают утечек. А здесь – была. Нерешительность и лёгкое внутреннее сомнение, которое он попытался спрятать так же быстро, как оно появилось.

И я уловил его сразу.

Мысленно даже улыбнулся: – «Виталий Сергеевич всё-таки дал слабину. Значит, документ действительно нестандартный – и моя догадка была верной».

Я перелистнул последнюю страницу и поставил подпись.

– Вроде бы это последний, – сказал я.

– Да, это был последний документ, – подтвердил Виталий Сергеевич. – Сейчас тогда вызову охрану, чтобы они привели Юлю.

– Не-не-не. Давайте поступим по-другому. Я хочу посмотреть на неё лично. И хотел бы присутствовать при её… условном задержании.

Он едва заметно приподнял бровь и странно улыбнулся.

– Как вы пожелаете. Тогда пройдём вместе.

– Да, ведите, а то я боюсь потеряться в вашей маленькой избушке, – ответил я.

Юмор он оценил короткой улыбкой. Значит не совсем сухарь.

Мы вышли из кабинета и направились в сторону северного крыла – туда, где у них кухня. Дорога заняла гораздо дольше, чем я ожидал. Особняк оказался огромным, с коридорами, переходами, боковыми галереями. Минут десять, не меньше. Почти все двери по пути были закрыты, так что рассмотреть внутреннее убранство комнат я толком не смог – только стены, двери, развилки.

Когда добрались наконец до кухни, Виталий Сергеевич отдал короткую команду двум охранникам – встать у второго входа, на случай если она решит убежать.

Кухня оказалась настолько большой, что я сперва даже не понял, куда именно мы попали. Помещение больше напоминало не домашнюю кухню аристократического рода, а распределительный центр какого-нибудь военного училища – только чище. Огромное пространство, уходящее в глубину, широкие проходы, высокий потолок, светлые стены. И ощущение масштаба: не место, где кормят одну княжескую семью, а словно полк людей ежедневно проходит через эти столы. Вспоминая огромную террасу, все складывается в единую картину, и сразу понимаешь, что здесь часто проводят масштабные приемы и светские вечера.

Но это была не та кухня, где шипят кастрюли и пахнет жареным – сюда запахи просто не доходили. Это была зона подготовки, разделочный цех: здесь овощи чистят, мясо разделывают, рыбу проверяют на свежесть. Всё стерильно. Чистота настолько безупречная, что казалось, будто каждый сантиметр полирован каждые пять минут. Пол блестит, воздух холодный, будто проходит через фильтры высокого класса, и нет ни одной пылинки, ни запаха – ничего, кроме чистоты и металла.

Столы стояли в ряду – длинные, широкие, из толстого металла с зеркальным блеском. Ни единой царапины. Это особенно бросилось мне в глаза: такой инвентарь в работе неизбежно получает отметины, даже если аккуратно пользоваться. Но здесь… словно если кто-то хотя бы раз случайно царапнул поверхность ножом, стол сразу отправляли на свалку и заменяли новым. Такой уровень перфекционизма я видел только у людей, у которых порядок – это не привычка, а религия.

Мы зашли внутрь, и я сразу узнал девушку.

Профайлинг – штука коварная: если черта лица тебя зацепила, ты её уже не забудешь. А мне хватило одного взгляда на камере, чтобы запомнить маленькую родинку под её левым глазом. Незаметная, аккуратная – но именно она бросилась мне тогда в глаза. И сейчас я узнал её мгновенно.

Тем более что девушек с таким же оттенком волос – каштановым, – здесь было всего две. Хотя, по правде, даже если бы было десять… всё равно понял бы. На кухне стояло шесть служанок, и если поставить их спиной – не отличишь их друг от друга. Все с одинаковыми причёсками, одинаковыми формами, одинаковыми силуэтами. Психоз княжны – но, честно говоря, этот визуальный порядок смотрелся даже… местами красиво.

На секунду я поймал себя на мысли, что княжна, при всей своей клинике с перфекционизмом, вкус имеет. Чёртовски имеет. И если смотреть честно, без попыток выдать приличие за добродетель – всё это выглядело чересчур… возбуждающе. Я вообще не понимаю, как здесь мужчины работают и при этом сохраняют хоть каплю самообладания.

Одинаковость фигур тоже объяснима: у всех размер груди где-то между двойкой и тройкой, талия в пределах допуска, бёдра выпуклые. Мои глаза не могли остановиться на какой– то конкретной детали. Все они были прекрасны.

Форма облегает всё так, что становится понятно – это не просто рабочая одежда, это тщательно спроектированный визуальный порядок. Юбка – чуть выше колен, чёрная, лёгкая, пушистая по краю, а сверху – белый передничек, чистая классика. Тканевые чулки – те самые, чуть выше колена, плотно облегающие ноги и обхватывающие бедро аккуратным, ровным кольцом.

Юбка при этом настолько длинная… и одновременно настолько короткая, что когда одна из девушек наклонилась к ведру, чтобы достать тряпку, видно не было ничего. Ровным счётом ничего. Но желание подсмотреть стало только сильнее – чисто рефлекторно, по-мужски. Глаза сами искали угол, которого не было.

И от всего этого я почувствовал, как где-то снизу стало… тяжеловато. Эх, давно у меня не было женщины. А сейчас – вот они, шесть одинаковых фигур, а одна из них как раз наклоняется, вторая поправляет гетру, третья поднимает со стола разделочную доску, и картинка складывается такая, что взгляд просто не хочет уходить.

Мне стало немного сложно.

Так, нужно приходить в себя. Взять дело в руки, а не смотреть туда, куда смотреть сейчас вообще неуместно.

– Юля… можно вас на секундочку, – сказал я.

И сразу увидел: паника. Чистая, мгновенная. Глаза расширились, пальцы сжали передничек так сильно, что ткань даже чуть смялась. Нога дернулась назад, юбка приподнялась буквально на пару сантиметров – и, конечно же, моё внимание снова метнулось не туда. Да что ж со мной такое…

«Читай действия, а не смотри на подол, идиот. Девушкой ты так и не обзавёлся, так что гормоны сейчас скачут, как сумасшедшие. Но не время, – подумал я у себя в голове. – А эта, светленькая, еще и улыбается мне, да и ещё так томно… Я уже говорил, что профайлинг это зло? Я же считываю, что она хочет. Так я еще в принципе и не против… Только зачем я считываю её намерения, если мне нужно считывать Юлю? Так, Роман, возвращаемся к подозреваемой… Симпатичной, молодой, красивой… подозреваемой…»

Юля уже делала шаг в сторону – инстинктивно, чисто животным движением «бежать», – но на том входе уже стояли охранники. Путь перекрыт. Она резко поняла это, и в её взгляде вспыхнуло бессилие: загнанный в угол человек всегда читается одинаково.

Ситуацию выровнял Виталий Сергеевич – говорю себе, что его зовут Виталий, и всё равно в голове каждый раз всплывает то Валерий, то Виктор, то ещё какая-то хрень.

С памятью никогда проблем не было, но почему то именно сейчас она подводит. Единожды увиденную родинку на лице запомнить смог, а с именем сейчас возникли трудности. Или этот передничек белый так действует на меня?

– Пройдёмте. Нам нужно с вами поговорить, Юлия, – сказал он спокойным, ровным голосом.

И мы двинулись назад. Но не в кабинет, где я подписывал бумаги, – а в допросную. Да-да, в этом доме есть и такое помещение. Ничего удивительного, если подумать, но увидеть это своими глазами всё равно было… занятно.

Путь занял столько же, сколько и на кухню. За эти десять минут я наконец успокоил свои юношеские мозги и привёл гормоны в порядок. Хоть тело у меня и двадцатиоднолетнее, но башка-то – сорокалетняя. А если взять общий возраст, то сорок семь.

«Так, сосредоточься. После Юли надо будет поговорить с нянечкой. Что-то здесь не сходится. Чуйка ноет, что всё не так, как кажется».

Мы вошли в допросную.

И тут же я отметил первое – зеркало. То самое, двухстороннее. Банально? Да. Работает? Всегда. Что в моём мире, что в этом.

Я даже не стал делать вид, что не понял: за стеклом сидят и наблюдают.

Глава охраны произнёс:

– Давайте вы начнёте. Она при мне может замкнуться. Всё-таки я человек рода.

И вышел.

Конечно, он оставил меня не из вежливости. Он просто хотел посмотреть, как я веду допрос. И насколько я вообще чего-то стою.

Ну что ж.

По сути он сказал «вы начали – вы и закончите»… будем заканчивать.

Глава 9

– Ну что же, начнём допрос, – я сказал это вслух больше для себя, чем для неё и повернулся к Юле.– Присаживайтесь. Я правильно понимаю: вас зовут Юля?

– Да, господин… всё верно.

Она опустилась на стул осторожно, будто тот мог вот-вот сомкнуть зубы. Лёгкое дрожание пальцев, сжатые плечи, взгляд, который метался между мной и столом, – классическая растерянность. И страх. Не животный, а социальный; такой страх испытывают люди, которые уже мысленно ждут удара и пытаются стать меньше, чем есть. Нижняя губа подрагивает, колени слегка сжаты – тело уходит в защиту.

Я невольно скользнул взглядом по помещению – не для эффекта, а чтобы самому напомнить, где мы находимся.

Кабинет был стандартным для допросов: ничего лишнего, чистые стены, массивный стол, плотные светильники под потолком. Стулья – тяжёлые, металлические, с закреплёнными на ножках кольцами для фиксации цепей. Не для пыток – для порядка. Обычная страховка, чтобы особо буйных допрашиваемых можно было пристегнуть, если потребуется. Сейчас кольца просто поблёскивали полированной сталью под её ногами, никак себя не выдавая.

Я на них даже не смотрел – но Юля успела. Глаза у неё дёрнулись вниз и тут же обратно. Вот откуда этот резкий скачок паники в эмоциональном фоне.

Отлично. Значит, кабинет работает на меня.

Я сел перед ней и чуть подался вперёд, фиксируя её внимание:

– Можно узнать, почему вы меня сюда позвали? – тихо продолжила она.

Вот тут и начинается самое вкусное.

В допросах есть один приём, который любят и новички, и старики: выбить человека из привычной линии поведения. Не грубостью и не давлением – а нелогичным вопросом. Детектору лжи на такое плевать, машинка анализирует биохимию. А вот работа живого человека – это паттерны поведения, которые никто не контролирует полностью.

Когда человек врёт – он сначала строит фразу, потом примеряет её в голове.

Когда отвечает честно на бессмыслицу – мозг просто выдаёт чистую реакцию: удивление, недоумение, растерянность.

И вот эти реакции я запоминаю лучше, чем имена.

Я чуть наклонился, взглянул ей прямо в лицо и спокойно спросил:

– Юля… какого цвета апельсин?

Глаза расширились. На долю секунды.

Именно это мне и нужно было поймать.

Честная, чистая эмоция: брови вверх, губы чуть раскрылись, дыхание сорвалось, потом выровнялось – мозг ещё не понял, что происходит.

А потом она выдала:

– … оранжевого?

И в голосе был вопрос, не утверждение.

Идеальная честная реакция.

Значит, теперь я знаю её эталон «правды»: микроослабление век, подбородок чуть вперёд, плечи расслабились на полсантиметра.

Запомнил. Буду сверять дальше.

– Отлично. Вы ответили честно. Теперь перейдём к настоящим вопросам.

Она уже не понимала, что происходит – и это было именно то состояние, которого я добивался: эмоции открыты, контроль ослаблен, защита сбита.

И теперь допрос действительно начинается.

В теории всё выглядело просто. На практике – как всегда через жопу.

В психологии, особенно оперативной, есть один нехитрый принцип: узнать, когда человек врёт, – куда сложнее, чем понять, когда он говорит правду. Это, кстати, не моя придумка. Ещё в моём прошлом мире один лысый профессор-психолог – фамилию я уже не помню, что-то из разряда Экмана или его коллег – расписал целый психотип поведения под такие случаи. Суть там была простая: ложь имеет сотни вариантов, правдивость – всего несколько базовых реакций. Поэтому и вычислять нужно не ложь, а именно чистую эмоцию правды.

Вот для этого и задаются идиотские вопросы уровня «какого цвета апельсин» или «сколько ног у слона». Да, звучит как цирк. Да, отдалённо напоминает работу детектора лжи. Но иначе – никак. Это не показатель непрофессионализма, это просто единственный способ получить эталонную реакцию, с которой потом можно сверять остальные.

Понимание поведения, считывание микродвижений, мимики, дыхания – я этим владел всегда. Это не выключается. Но когда дело доходит до допросов… там нужна точность. Если в обычной беседе я могу быть уверен в реакции человека на 80–90%, то здесь – это мизер. Мизер, который в допросе считается провалом.

Нас, в моём прошлом мире, натаскивали до состояния, когда ты должен быть уверен минимум на 95–98%. Иногда даже на все 99, когда речь идёт о серьёзных делах. Как они высчитывали эти проценты – я так до конца и не понял. Может, сами себе врали. Но принцип я уловил чётко: если нет абсолютного эталона «правды», ты рискуешь ошибиться.

Вот поэтому сейчас я и задал Юле этот идиотский вопрос про апельсин.

Я присел напротив Юли и дал себе пару секунд тишины, чтобы выстроить тактику. Работать приходилось вслепую: ни камер, ни досье, ни нормальной вводной о человеке. Меня просто закинули в допросную и сказали: «Разбирайся». Странно, словно хотят проверить мои способности.

Хорошо. Посмотрим, что я смогу получить из наблюдений самостоятельно.

Её манера сидеть сказала много. Колени сведены, ступни подтянуты под стул, носки обращены внутрь. Плечи чуть втянуты, подбородок опущен. Ладони сцеплены в переднике, пальцы напряжены, но не до боли. Это не поза защиты – это инстинктивная попытка стать меньше, когда человек попадает под прессинговый взгляд.

Её движения и походка я отметил ещё по пути сюда. Шла коротким шагом, наступая сначала на носок, а потом переносила вес на стопу. Шаг мягкий, упругий, временами сбивался, когда она нервничала. Корпус двигался вместе с ногами, но не в едином ритме. Руки прижаты к телу, жесты аккуратные, без резких углов. Такое я видел у тех, кто в детстве занимался танцами или гимнастикой.

Макияж лёгкий. Тени нанесены тонко, без плотного перекрытия складок, тон ровный. Ничего, что может скрыть мимику или погасить эмоции. И главное – нанесён не как у тех, кто пытается «держать лицо», а как у обычной девушки, собирающейся на смену.

Маникюр тоже дал свою информацию. Ногти короткие, однотонный бюджетный лак, местами чуть стёрты края. Форма подпиленная, но явно не салонная. Техника нанесения простая, другая, чем у той девчонки, что улыбалась мне на кухне. И если у той был более плотный карамельный оттенок, салонные ногти, то у Юли – аккуратные, но экономные. Характерная деталь.

Дыхание поверхностное. Вдохи короткие, выдохи чуть срываются. Ритм сбивается всякий раз, когда она поднимает взгляд. Это чистая физиология, нервная, не контролируемая.

Из всего этого складывалась понятная картина: передо мной – обычная девушка без профессиональной подготовки. Не боец, не обученный лжец, не человек, привыкший к допросам или контролю физиологии. Процентов на восемьдесят пять – так. Остальное оставляю под вероятность собственной ошибки.

Значит, работаем по простому пути. Самому мягкому. Честные реакции – лучший полиграф.

Я откинулся на спинку стула.

– Отвечаете только «да» или «нет». Ничего больше. Быстро.

Юля кивнула. Хорошо. Эталон честной реакции у меня уже есть.

Я начал.

– Вы работаете в доме Карловых?

– Да.

Чисто. Никаких микрозажимов.

– Вы младший обслуживающий персонал?

– Да.

Плечи просели на миллиметр – расслабилась перед честным ответом.

– Работаете здесь около месяца?

– Да.

Опять честно.

– Вы знаете, где кухня?

– Да…

– Где кладовая?

– Да.

Она уже вошла в ритм. Вдох – доля секунды паузы – ответ. Поведение ровное, честное, без контроля, идеально для базовой линии.

Я дал ей буквально секунду расслабиться – ровно достаточно, чтобы ослабить внутренний контроль.

И бросил:

– Вы причастны к краже котёнка?

– Д… – вырвалось на автоматике, но тут же, будто вляпавшись в собственную ошибку: – Нет! Нет, господин, я не крала! Я вообще не… я просто… я ничего такого не делала!

И вот здесь началось самое интересное – не во фразах, а в теле.

Она не «осеклась». Она сорвалась вперёд, как человек, который испугался не вопроса, а мысли, что мог оговориться. Пальцы вцепились в передник – не ради театра, а как у ребёнка, который ищет хоть что-то, за что можно зацепиться. Плечи дрогнули и чуть ушли назад – инстинктивная попытка отодвинуться от обвинения. Дыхание сбилось, коротко, резко – типичная реакция паники. Взгляд метнулся вниз – не от вины, а от ужаса, что она едва не призналась в том, чего не делала.

И главное – нет ни одного признака наигранности.

Минимально – ни один мускул не запоздал, движения не были построены логически, не было этого «пластикового» контроля дыхания, которое включают те, кого учили держать лицо.

Это была живая, честная эмоция.

Если она и врёт, то делает это так, как умеют единицы – те, кого готовят ломать людей. Но она не такая. Не тот психотип, не та биомеханика. Скорее наоборот: передо мной обычная, испуганная девчонка, которая сейчас едва не подстроилась под ритм допроса – и сама от этого охренела.

Я отметил это про себя:

Правда.

Она действительно не брала котёнка.

Тогда остаётся другой вопрос.

Я его задал сохраняя спокойный, ровный тон:

– Хорошо. Тогда объясните мне… зачем вы подменили банку? – и я кивнул в сторону той самой, лежащей у меня на столе. – Для чего вы поставили её на склад корма?

Я начал замечать, что она уходит внутрь себя, начинает замыкаться. Если сейчас дать ей полностью провалиться в это состояние – обратно её уже не вытащить. А допрос на таком фоне превращается в мучение, а не в инструмент. Значит, нужно говорить сейчас – пока она ещё держится на поверхности.

– Юля, – сказал я мягче, чем до этого. – Поймите одну вещь. Факт того, что вы подменили банку и поставили её на склад – он есть. Это зафиксировано камерами. На записи прекрасно видна ваша родинка. Здесь всё однозначно. Единственный верный шаг для вас – просто рассказать правду. Если вы не брали котёнка, значит, так и скажите.

Я перевёл дыхание и продолжил:

– Но меня сюда позвали не искать того, кто подменил корм. Меня позвали найти того, кто украл Феликса. И пока что единственный человек, который хоть как-то связан с этим делом и вёл себя странно – это вы. Я знаю, что вы не соврали, когда сказали «нет». Но мне нужно понять, что всё это значит.

Я увидел, как в её глазах что-то поменялось: страх остался, но к нему примешалось понимание – та самая эмоция, когда человек решается говорить, потому что уже загнан в угол.

– Как я могу к вам обращаться? – тихо спросила она.

– Роман.

Она кивнула – и начала.

– Господин Роман… У меня… сильно заболел кот. Сильно. И у меня почти нет денег. Я смогла одолжить немного на лекарства, антибиотики. Но ему ещё нужен был специальный корм… для мочевых каналов. Такой, который легче усваивается, мягче, чтобы ему не было больно. Поэтому… – она сглотнула, – поэтому я и пошла на это. Я украла корм. А когда получила аванс – решила подменить банку.

Я внимательно слушал, не перебивая.

– Когда я крала… банку пришлось выбросить. Я не могла вынести её целиком. Я вытаскивала корм по чуть-чуть, пряча под одеждой. Нас досматривают… поэтому банку мне пришлось выбросить. Я… правда не думала, что это кто-то заметит. Корм иногда списывают – у него срок годности быстро кончается. Кот же… Феликс… он не так часто болеет. Я не думала, что это вызовет такие проблемы. Поэтому… я и подменила.

Она говорила честно.

Абсолютно честно.

Линия её «правды» уже была у меня в голове: ритм речи, микродвижения, напряжение на вдохе, реакция глаз – всё совпадало. Ни одного признака лжи.

– Хорошо, Юля, – сказал я. – Тогда, может быть… вы что-то видели? Что-то необычное? Вы вчера были возле склада. Может, что-то показалось странным? Что-то связанное с котом?

Она заморгала, вспоминая.

– Н-нет… ничего. Правда… я вчера первый раз видела госпожу. Она… была злой. Очень злой. И шла куда-то быстро.

– Где вы её видели?

– Она выходила из комнаты Феликса.

Я это запомнил.

– Что ещё?

– Я… сегодня утром получала её одежду для стирки.

На этом месте я поднял голову.

– Одежду? Что-то заметили?

– Да… – она осторожно кивнула. – На внутренней стороне подола… был пушок Феликса.

– И? – уточнил я. – В чём странность? Она же была у кота.

– Госпожа очень… очень щепетильна к чистоте. Она ненавидит, когда одежда пачкается. Мы каждый её наряд отправляем в химчистку – каждый день. Нам даже выдали специальные перчатки… из какого-то материала… я не запомнила название… чтобы мы случайно не оставили ни затяжек, ни ворсинок. Она не позволяет нам прикасаться к вещам просто так. А здесь… – Юля чуть развела руками, – пушок прямо внутри подола. Много. Ненормально много.

И вот в этот момент меня накрыло.

Вот, что меня весь день тревожило.

Вот какой кусок не вставал в картину.

Слишком чистый дом.

Слишком много камер.

Слишком много охраны.

Слишком строгая хозяйка.

И при этом – исчез кот.

Слишком чисто для пропажи.

Я резко повернулся к зеркалу и поднял голос:

– Мне срочно нужно добраться до этого платья!

Хотя я уже все понял. Но дополнительно могу проверить. За стеклом что-то загудело, вероятно кто-то поднялся.

Я повернулся обратно к Юле:

– Спасибо. Что с вами будет – я не знаю. Может, штраф, может, выговор. Может, уволят. Я не могу здесь вмешаться. Но одно скажу точно…

Она подняла на меня глаза.

– Вы не крали кота, Юля.

И теперь я знаю, кто это сделал.