Текст книги "Голос"

Автор книги: Арнальд Индридасон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

14

Габриэль неподвижно сидел на кровати и смотрел в одну точку. Мысленно он вновь стоял на сцене Городского кинотеатра перед затихающим хором. Гудлауг не понял, что произошло с его голосом, он откашлялся и попробовал запеть снова. Его отец вскочил, а сестра побежала на сцену, чтобы заставить брата остановиться. Народ поначалу стал перешептываться – у мальчика возникла какая-то проблема, но вскоре в зале то тут, то там послышались приглушенные смешки, все громче, потом кто-то засвистел. Габриэль подошел к Гудлаугу, хотел увести его со сцены, но тот стоял как вкопанный. Режиссер пытался опустить занавес. Конферансье выскочил на сцену с непотушенной сигаретой, не зная, что предпринять. В конце концов Габриэлю удалось увести Гудлауга, подталкивая его перед собой. Сестра мальчика пришла ему на помощь, взяла брата за руку и крикнула в зал, чтобы прекратили смеяться. В первом ряду отец солиста, точно окаменев, не двигался с места.

Габриэль очнулся и посмотрел на Эрленда.

– У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю об этом, – сказал он.

– Дал петуха? – повторил Эрленд. – Я совсем не спец…

– Так говорят, когда ломается голос. Голосовые связки растягиваются во время полового созревания, и если продолжаешь петь по-прежнему, то голос становится на октаву ниже. Получается не очень красиво, что-то вроде трели. Проблема, с которой сталкиваются все хоры мальчиков. Гудлауг мог бы петь еще два или три года, но повзрослел до времени. Созревание началось слишком рано, и в результате тот вечер стал самым несчастным в его жизни.

– Похоже, он считал вас хорошим другом, раз пришел поговорить после всего, что случилось.

– Можно и так сказать. Он мне доверял. Потом мы разошлись, как это бывает. Я пытался от всего сердца помочь ему, и он продолжал брать у меня уроки пения. Его отец не хотел прекращать занятий. Все еще надеялся сделать из своего сына певца. Поговаривал о том, чтобы послать его учиться в Италию или Германию, даже Англию. Англичане лучшие в этой области, по части мальчишеского сопрано. В Англии много выдающихся хористов. Только вот у чудо-детей звездная жизнь не очень длинная.

– Но Гудлауг так и не стал певцом?

– Нет, все было кончено. Его взрослый голос остался достаточно приятным, но, по правде, ничего особенного. А главное – у него совсем пропал интерес к пению. Все время, посвященное музыке, по большому счету все его детство было уничтожено этим вечером. Его отец пробовал подобрать других учителей, но из этого ничего не вышло. Искра потухла. Он шел на поводу у отца, а потом полностью остановился. Мне он поведал, что на самом деле вообще никогда не хотел заниматься музыкой. Ни становиться певцом и петь в хоре, ни выступать перед публикой. Все это были идеи его отца.

– До этого вы обмолвились о том, что что-то произошло впоследствии, – перебил Эрленд. – Через несколько лет после концерта в Городском кинотеатре. Мне кажется, вы как-то связываете это событие и тот факт, что отец Гудлауга сидит в инвалидном кресле. Или я ошибаюсь?

– Мало-помалу между Гудлаугом и его отцом образовалась пропасть. Вы точно уловили его настроение, когда он пришел к вам со своей дочерью, чтобы поговорить. Однако я не знаю всей истории. Только отдельные моменты.

– Но мне показалось, с ваших слов, что с сестрой у Гудлауга были теплые отношения.

– Никакого сомнения, – подтвердил Габриэль. – Она часто приходила вместе с ним на репетиции хора и всегда ходила на его концерты и в школу, и в церковь. Она была добра к нему, но занимала сторону отца. У того был невероятно сильный характер, неуступчивый и твердый как камень, когда он хотел чего-либо добиться. Но временами этот человек мог проявлять мягкость. Сестра в конце концов полностью перешла в его лагерь. Мальчик поднял настоящий бунт против отца. Я точно не знаю, что там произошло, но в итоге Гудлауг возненавидел родителя и упрекал его за все случившееся. Не только на сцене, но и вообще за все-все-все.

Габриэль немного помолчал.

– В одну из последних наших встреч с Гудлаугом он мне сказал, что отец украл у него детство. Сделал из него посмешище.

– Посмешище?

– Он употребил именно это слово, но так же, как и вы, я не совсем понимаю, что он имел в виду. Это было вскоре после несчастного случая.

– Несчастного случая?

– Да.

– И что произошло?

– Гудлаугу было, наверное, лет двадцать. Он бросил школу и вскоре уехал из Портового Фьорда. Собственно, мы уже не общались, но я полагаю, что несчастный случай был следствием выказанного Гудлаугом протеста. В нем пробудился гнев.

– Он ушел из дома после несчастного случая?

– Думаю, да.

– Так что же случилось?

– У них в доме была высокая крутая лестница. Я заходил к ним однажды. Лестница вела из гостиной на второй этаж. Деревянная, узкая. Возможно, между Гудлаугом и его отцом разгорелась ссора в кабинете на втором этаже. Они вышли к лестничному пролету, и, похоже, Гудлауг толкнул отца так, что тот полетел вниз по лестнице. Серьезное падение, после которого он не смог больше ходить. Перелом позвоночника и паралич нижних конечностей.

– Вы полагаете, это был несчастный случай?

– Точно это знал только Гудлауг. И его отец. После этого отец и дочь полностью отгородились от Гудлауга, прекратили все отношения с ним и больше не желали его знать. Может быть, Гудлауг преднамеренно напал на отца и это был не просто несчастный случай.

– Как вы узнали их историю, если больше не общались с этими людьми?

– По всему городу говорили, что Гудлауг спустил своего отца с лестницы. Даже расследование велось.

Эрленд посмотрел на своего гостя:

– Когда вы виделись с Гудлаугом в последний раз?

– Как раз в этом отеле, совершенно случайно. Мне не было известно, где он осел. Мы ходили с друзьями в ресторан, и по дороге я заметил тут у дверей Гудлауга в форме швейцара. Я не сразу узнал его, слишком давно не видел. Да и эта встреча произошла пять или шесть лет назад. Я подошел к нему, спросил, помнит ли он меня, и мы перекинулись парой слов.

– О чем вы говорили?

– Да так, пустая болтовня ни о чем. Я спросил, как его дела и тому подобное. Он особенно не распространялся об обстоятельствах своей жизни. Чувствовал себя неловко, когда разговаривал со мной. Я ведь напоминал ему о прошлом, которое он больше всего хотел забыть. У меня было такое чувство, что он стесняется своей ливреи. А может быть, какая-то другая проблема его беспокоила. Не знаю. Спросил его о семье, и он ответил, что не поддерживает связи с ними. Больше было не о чем говорить, и мы распрощались.

– Может быть, у вас есть какие-нибудь соображения, кто бы мог убить его? – спросил Эрленд.

– Никаких, – признался Габриэль. – Как его убили? Каким образом на него напали?

Он задал вопрос осторожно, с печалью в глазах, вовсе не для того, чтобы обсосать эту историю, вернувшись домой или встретившись с друзьями. Он просто хотел знать, как оборвалась жизнь талантливого мальчика, которого он обучал пению.

– К сожалению, ничего не могу вам сказать, – вздохнул Эрленд. – Мы скрываем информацию в интересах следствия.

– Да, конечно, – согласился Габриэль. – Понимаю. Расследование… Вы уже что-то выяснили? Глупый вопрос, вам об этом, естественно, тоже нельзя говорить. Просто не могу представить, кому потребовалось убивать его, хотя я, конечно, уже давно не общался с ним. Знал только, что он работал в этом отеле.

– Гудлауг проработал здесь много лет швейцаром и вообще мастером на все руки. Например, изображал Деда Мороза.

Габриэль вздохнул:

– Какая судьба!

– Помимо грампластинок, мы нашли в его комнате только киноафишу, которую он повесил на стену. Фильм 1939 года, «Маленькая принцесса», с Ширли Темпл в главной роли. Вы не знаете, почему он хранил эту афишу или почему он восхищался этой девочкой? Можно сказать, кроме нее, в комнате больше ничего не было.

– Ширли Темпл?

– Чудо-ребенок.

– Сходство бросается в глаза, – ответил Габриэль. – Гудлауг воспринимал себя как вундеркинда, и на все вокруг он смотрел сквозь эту призму. Я не вижу тут другого объяснения.

Габриэль встал, надел кепку, застегнул пальто и обвязал шарф вокруг шеи. Мужчины помолчали. Эрленд открыл дверь и вышел с гостем в коридор.

– Спасибо, что пришли поговорить со мной, – сказал Эрленд и протянул руку.

– Не за что, – отозвался Габриэль. – Это самое малое, что я могу для вас сделать. Несчастный мальчик.

Он замялся, будто хотел еще что-то добавить, но не знал, как лучше сформулировать.

– Гудлауг был потрясающе наивен, – наконец сказал он. – Совершенно невинный мальчик. Был убежден в том, что он единственный и неповторимый, что он станет знаменитым, положит мир к своим ногам. Будет петь в Венском хоре мальчиков. Подавляющее большинство в этой стране ничего собой не представляет, особенно теперь, в наши дни. Какая-то особенность национального характера – никогда не стремиться к победе. Над ним насмехались в школе, поскольку он был «другим», и он наверняка переживал из-за этого. А потом оказалось, что он просто обычный ребенок, и его мир обрушился в течение одного вечера. Надо иметь стальные нервы, чтобы выдержать подобное.

Эрленд попрощался с музыкантом. Габриэль повернулся и пошел по коридору к выходу. Эрленд смотрел ему вслед и думал, что история с Гудлаугом Эгильссоном, похоже, сразила старого учителя.

Эрленд закрыл дверь и сел на кровать. Он представил себе мальчика-хориста и вспомнил, в каком виде обнаружили Гудлауга – в наряде Деда Мороза, со спущенными штанами. Эрленд размышлял о том, какой путь привел этого человека в крохотную каморку в отеле, и о его смерти после стольких разочарований в жизни. Он вспоминал парализованного отца Гудлауга в инвалидном кресле и очках с толстыми стеклами в роговой оправе, сестру с острым орлиным носом, ее неприязнь к родному брату. Жирный директор отеля не имел ни малейшего понятия о том, кем был Гудлауг на самом деле. А Генри Уопшот прилетел издалека, чтобы отыскать юного певца, поскольку Гудлауг, который в детстве обладал чудесным нежным голосом, был еще жив, и его голос будет жить вечно.

Как-то незаметно для себя Эрленд стал думать о своем брате.

Он снова поставил пластинку, лег на кровать, закрыл глаза и мысленно вернулся в родительский дом. Может быть, это сам Эрленд пел вместе с мальчиком Гудлаугом.

15

Вернувшись к вечеру из Портового Фьорда, Элинборг отправилась прямиком в отель, чтобы встретиться с Эрлендом. Она поднялась на этаж, где находился его номер, и постучала в дверь. Никакого ответа. После того как она постучала в третий раз и собралась уже уходить, дверь наконец открылась, и Эрленд впустил ее в комнату. Он только что очнулся от своих размышлений и витал в облаках. Элинборг начала рассказывать о том, что она раскопала в Портовом Фьорде. Ей удалось поговорить с бывшим директором начальной школы, человеком весьма преклонного возраста, который хорошо помнил Гудлауга. Кроме того, его жена, почившая больше десяти лет назад, была лучшей подругой матери мальчика. С его помощью инспектор отыскала троих одноклассников Гудлауга, все еще живущих в городке. Один из них присутствовал на концерте в Городском кинотеатре. Элинборг опросила старых соседей семейства Гудлауга по Портовому Фьорду, а также людей, с которыми они общались в то время.

– В нашем карликовом государстве никто не должен выделяться из общей массы! – воскликнула Элинборг, опускаясь на кровать. – Никто не имеет права быть другим.

Все знали, что Гудлаугу предначертано нечто особое в жизни. Он о себе мало что рассказывал, не распространялся о своей жизни, но шила в мешке не утаишь. Мальчик занимался фортепиано и пением, сначала с отцом, потом с руководителем детского хора и, наконец, с известным певцом, который долго работал в Германии, а потом вернулся на родину. Народ расхваливал Гудлауга, ему аплодировали, и он благовоспитанно и чинно кланялся, облаченный в белую рубашечку и черные брючки. «Гудлауг – такой замечательный ребенок», – говорили люди. Его пение записали на грампластинки. Вскоре он должен был прославиться и за границей.

В Портовом Фьорде они были чужаками. Семья приехала с севера и некоторое время обитала в Рейкьявике. Говорят, что отец Гудлауга был сыном органиста и сам в молодости обучался пению за границей. Ходили сплетни, что он купил дом на деньги, унаследованные от отца, который разбогател после войны благодаря американским войскам. Поговаривали, мол, наследство так велико, что обеспечило его до конца дней, хотя своим богатством он не кичился. Отец семейства мало участвовал в общественной жизни города, но, когда прогуливался с супругой, снимал шляпу и вежливо здоровался. По слухам, его жена была дочерью судовладельца, но никто не знал какого. В городе у них было мало друзей. Приятели, если таковые имелись, остались скорее в Рейкьявике. Кажется, гостей в их доме не особенно любили.

Когда окрестные мальчишки и одноклассники Гудлауга звали его гулять, им обычно отвечали, что тому нужно остаться дома, чтобы сделать уроки либо позаниматься пением и музыкой. Иногда Гудлауга все-таки выпускали на улицу, и дети удивлялись тому, что он, в отличие от них, никогда не грубил и был до странности аккуратным. Его ботинки всегда оставались чистыми, он никогда не шлепал по лужам, в футбол играл как девчонка, изъяснялся сложными фразами. Иногда упоминал о людях с иностранными именами, о каком-то Шуберте. А когда мальчишки рассказывали ему о новых приключенческих историях, которые они читали или смотрели в кино, он им отвечал, что читает стихи. Возможно, делал он это не потому, что сам того хотел, просто его отец считал, что поэзия полезна. Дети подозревали, что отец Гудлауга установил строгое правило – одно стихотворение каждый вечер.

Сестра мало походила на него. Она была более жесткая, вся в отца. Но видимо, родитель не требовал от нее столько, сколько требовал от сына. Она тоже занималась фортепиано и, так же как и брат, начинала петь в детском хоре, когда тот был создан. Подруги говорили, что иногда она завидовала брату, потому что отец с ним нянчился; кроме того, их мать, по-видимому, тоже больше выделяла сына, чем дочь. Людям казалось, что Гудлауг и его мама были очень близки. Она оберегала его, как ангел-хранитель.

Как-то раз его одноклассник, стоя в прихожей, услышал спор по поводу того, можно ли разрешить Гудлаугу пойти поиграть на улицу Отец в толстых очках стоял на лестнице, Гудлауг внизу, а мать в проеме двери, выходящей в прихожую. Она говорила, что ничего страшного не произойдет, если мальчик погуляет. У него не так много друзей, и не так уж часто они зовут его. Он может продолжить занятия позже.

– Продолжить занятия! – передразнил отец. – Ты думаешь, это что-то такое, что можно делать, когда вздумается? Разве ты не понимаешь, к чему это приведет? Ты никогда этого не поймешь!

– Он ведь еще ребенок, – возразила мать, – и ему недостает общения. Ты не можешь запирать его на весь день, не имеешь права лишать его детства.

– Ничего страшного, – вмешался Гудлауг и подошел к своему гостю. – Я, может быть, выйду попозже. Ты иди, а я потом приду.

Мальчик шагнул за порог, но прежде чем дверь захлопнулась, он услышал, как отец Гудлауга крикнул вниз с лестницы:

– И не смей спорить со мной при посторонних!

Со временем Гудлауг сделался изгоем в школе, и мальчишки из старших классов стали его дразнить. Поначалу шутки носили безобидный характер. Дети часто подтрунивают над другими. Как водится, на школьном дворе завязывались драки. Но через два года, когда Гудлаугу исполнилось одиннадцать, он уже служил главным объектом шуточек и насмешек. По сегодняшним меркам школа была небольшая, и все знали, что Гудлауг «не такой». Он занимался музыкой и пением, выступал с детским хором и никогда не выходил играть на улицу. Он рос взаперти, вечно болезненный на вид, бледный. Соседские мальчишки и одноклассники перестали заходить за ним, но как только он появлялся в школе, над ним смеялись. Его портфель исчезал или оказывался пустым, когда Гудлауг находил его. На улице его обзывали, портили ему одежду, задевали и колотили. Его никогда не приглашали на дни рождения.

Гудлауг не умел защищаться. Не понимал, что ему делать. Отец пожаловался директору школы, который пообещал прекратить безобразие, но это было не в его силах, и Гудлауг снова возвращался после уроков в ссадинах и с пустым портфелем. Отец подумывал забрать его из школы, даже уехать из города, но он был упрям и не хотел уступать. Ведь он принимал участие в создании детского хора и, кроме всего прочего, был очень доволен молодым человеком, руководителем коллектива. Отец Гудлауга знал, что хор – подходящее место для его сына, что благодаря хору мальчик сможет развиваться и со временем вызовет к себе интерес. Что же касается «издевательств» – такого слова, заметила Элинборг, в исландском языке в ту эпоху даже не было, – то Гудлауга со временем оставят в покое.

И мальчик совсем перестал сопротивляться, замкнулся и ушел в себя. Целиком сосредоточился на пении и музыкальных упражнениях и, казалось, частично обрел таким образом душевный покой. Он делал успехи. Он осознал свой талант. Но большую часть времени ему было плохо. После смерти матери мальчик словно угас.

Когда его видели на улице, то он шел всегда один и натянуто улыбался, встречая ребят из школы. Его пение записали на грампластинку. Даже в газетах напечатали об этом. Выходило, что отец и в самом деле прав – Гудлауга ждет незаурядная судьба.

Одна из его одноклассниц, пришедшая в Городской кинотеатр с родителями, плакала – в то время как большинство зрителей смеялись, – когда сестра Гудлауга и дирижер пытались увести неудачника со сцены.

И вскоре по неизвестным причинам Гудлаугу дали новое прозвище.

– Какое же? – спросил Эрленд.

– Директору школы оно было неизвестно, – ответила Элинборг, – а одноклассники говорят, что забыли, или же не хотят признаваться. Но все сходятся во мнении, что оно оказало глубокое влияние на мальчика.

– А который час, кстати? – вдруг всполошился Эрленд.

– Семь с чем-то, кажется, – сказала Элинборг. – Что-то не так?

– Черт подери! Я проспал целый день! – Эрленд вскочил на ноги. – Мне нужно найти Генри Уопшота. У него должны были взять образец слюны около полудня, а его не оказалось на месте.

Элинборг бросила взгляд на проигрыватель, динамики и пластинки.

– В этом что-то есть? – спросила она.

– Он великолепен, – ответил Эрленд. – Ты должна послушать его.

– Я бы хотела пойти домой, – сказала Элинборг и тоже встала. – Ты собираешься все праздники провести в этом отеле? Тебе-то домой не хочется?

– Не знаю, – отмахнулся Эрленд. – Посмотрим.

– Мы будем рады, если ты придешь к нам. Сам знаешь. Я приготовила буженину и говяжьи языки.

– Не бери в голову. – Эрленд открыл ей дверь. – Иди домой. Я займусь Генри.

– А где это Сигурд Оли болтался весь день? – поинтересовалась Элинборг.

– Собирался узнать, нет ли чего на Генри у британской полиции. Он, наверное, уже дома.

– Почему у тебя в номере так холодно?

– Отопление не работает, – сказал Эрленд и закрыл за собой дверь.

Спустившись в вестибюль, Эрленд попрощался с Элинборг и отыскал старшего администратора в его кабинете. Выяснилось, что Генри отсутствовал целый день. Ключа от его номера не было на месте. Из отеля англичанин еще не выписался. Он должен был оплатить счет. Эрленд знал, что Уопшот собирался лететь в Лондон вечерним рейсом, но у него не было никаких причин задерживать британца в Исландии. Сигурд Оли тоже не звонил. Эрленд топтался в вестибюле.

– Вы не можете пустить меня к нему в номер? – спросил он старшего администратора.

Тот покачал головой.

– Он мог сбежать, – сказал Эрленд. – Вы знаете, когда улетает последний самолет в Лондон? В котором часу?

– Вечерний рейс сильно задерживают, – ответил администратор. В его обязанности входило следить за расписанием самолетов. – Диспетчеры полагают, что он вылетит часов в девять.

Эрленд сделал несколько телефонных звонков. Он узнал, что Генри Уопшот забронировал билет в Лондон, но еще не прошел регистрацию. Эрленд распорядился, чтобы Уопшота задержали на паспортном контроле в аэропорту и доставили в Рейкьявик. Полиции Кевлавика требовались основания для ареста. Эрленд поколебался, обдумывая, стоит ли что-нибудь сочинять. Он знал, что, если скажет правду, средства массовой информации растиражируют ее жирным шрифтом, но убедительная ложь в голову не приходила, и в итоге он честно сообщил, что Уопшот подозревается в убийстве.

– Так вы не можете пустить меня к нему в номер? – снова спросил Эрленд у старшего администратора. – Я ничего не трону. Я просто хочу знать, не смылся ли он. У меня уйдет уйма времени на оформление разрешения на обыск. А мне позарез нужно сунуть туда нос.

– Может статься, он еще вернется, чтобы выписаться из отеля, – заупрямился служащий. – Еще целый час до самолета. Достаточно времени, чтобы заскочить в отель, собрать вещи, оплатить счет, сдать номер и доехать до кевлавикского аэропорта. Подождите еще немного.

Эрленд задумался.

– А не могли бы вы послать кого-нибудь убрать в его номере, а я бы прошелся перед открытой дверью? Это трудно сделать?

– Войдите в мое положение, – взмолился администратор. – В первую очередь мы заботимся об интересах наших клиентов. Они имеют право на частную жизнь, как дома. Если я нарушу правило и это выплывет наружу или дело дойдет до суда, наши гости перестанут доверять нам. Проще и быть не может. Поймите меня правильно.

– Мы расследуем убийство, совершенное в отеле, – напомнил Эрленд. – Разве слухи об этом еще не дошли аж до самого дьявола?

– Покажите разрешение на обыск, тогда и никаких проблем не будет.

Эрленд вздохнул и отвернулся. Достал телефон и позвонил Сигурду Оли. Целую вечность никто не отвечал. Наконец Сигурд взял трубку. Эрленд услышал голоса на заднем плане.

– Что там у тебя происходит? – спросил Эрленд.

– Рождественский пирог, – ответил Сигурд Оли.

– Пирог?

– Я разрезаю рождественский пирог. У нас в гостях семья Бергторы, все тем же составом, как и на каждое Рождество. Ты вернулся домой?

– Что там выяснилось у англичан по поводу Генри Уопшота?

– Я еще жду известий. Получу информацию завтра утром. Он в чем-то замешан?

– Я подозреваю, что он пытается избежать анализа слюны, – сообщил Эрленд и увидел, что к нему идет старший администратор с листком в руке. – Сдается мне, что он намерен улизнуть из страны, не попрощавшись с нами. Поговорим завтра утром. Смотри не отрежь себе пальцы.

Эрленд убрал телефон в карман. Администратор подошел к нему.

– Мне пришло в голову проверить кое-что насчет Генри Уопшота, – сказал он, протянув листок Эрленду. – Вдруг вам это как-то поможет. Я не должен бы так поступать, но…

– Что это такое? – спросил Эрленд, взглянув на бумажку. Там было указано имя Генри Уопшота и какие-то даты.

– Он приезжает в наш отель на каждое Рождество в течение последних трех лет, – ответил старший администратор. – Может быть, это говорит вам о чем-нибудь.

Эрленд уставился на даты.

– Уопшот сказал, что никогда раньше не бывал в Исландии.

– Я не в курсе, – отозвался служащий, – но он бывал в этом отеле и раньше.

– Вы не помните его? Если он постоянный клиент…

– Не припомню, чтобы именно я регистрировал его. В отеле более двухсот номеров, и на Рождество всегда столько хлопот. Он запросто мог слиться с толпой, кроме того, он не задерживался надолго. Всего на несколько дней. Я не обратил на него внимания в этот раз, но вспомнил, кто он такой, поглядев на регистрационную запись. В каком-то отношении вы с ним похожи. С некоторыми индивидуальными запросами.

– Что значит – похожи? Какие еще индивидуальные запросы? – Эрленду трудно было представить, что могло бы объединять его с Генри Уопшотом.

– Он, кажется, интересуется музыкой.

– О чем вы говорите?

– Посмотрите сюда, – сказал администратор, указывая на листок. – Мы отмечаем особые пожелания наших гостей. В большинстве случаев.

Эрленд прочитал записи.

– Этот господин попросил проигрыватель к себе в номер. Но не новый плеер для дисков, а старую рухлядь. Как вы.

– Проклятый лгун! – прошипел Эрленд, вытаскивая телефон.