355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Арман Жан де Ришелье » Мемуары » Текст книги (страница 10)
Мемуары
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:44

Текст книги "Мемуары"


Автор книги: Арман Жан де Ришелье



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

1613

После того как скончался граф Суассонский, Принц остался в одиночестве и не опасался более того, что его власть может быть поделена или оспорена, как это было прежде, когда Граф мог составить ему оппозицию. Для Франции эта смерть была скорее благом, ведь теперь и запросы Принца, казалось, должны были бы стать умереннее, но опыт показал обратное – он счел, что, оставшись один, может претендовать на большее.

Он не сразу обнаружил свои аппетиты, а выждал случай, который ему предоставили враждебность министров и трусость канцлера де Сийери, лишившего Королеву возможности воспользоваться смертью барона де Люза, некстати убитого 5 января шевалье де Гизом, которого подтолкнула к этому преступлению безнаказанность, с коей он покушался годом раньше на жизнь маркиза де Кёвра.

Барон де Люз случайно очутился в Сен-Клу, когда тяжко заболел герцог д’Эпернон, у которого состоялось сборище, где обсуждался план насильственной смены правительства.

Герцог де Гиз и те, кто был там, увидев вскоре, что он стал своим у Королевы, заподозрили, что он предал их либо мог это сделать. Подстроив его ссору с шевалье де Гизом, добились того, что тот убил его под предлогом смерти отца де Гиза, чем де Люз иногда похвалялся. Никогда еще не было пролито столько слез, сколько пролила на этот раз Королева.

Люди, не связанные с домом Гизов, решили воспользоваться этим случаем, чтобы ожесточить ее против Гизов; по этому поводу были сделаны разные предложения. Доле дошел, например, до того, что предложил использовать швейцарцев, чтобы отомстить за эту утрату герцогам де Гизу и д’Эпернону, когда те появятся в зале королевской гвардии.

Самыми мудрыми эта идея была отклонена, Королева задумала предать суду шевалье де Гиза. Она бы так и поступила, если бы канцлер, который боялся всего, не использовал всевозможные отсрочки, чтобы оттянуть выполнение данного ему поручения.

Слабость канцлера послужила причиной того, что Ее Величество в пылу гнева, и немалого – как по причине ее страха перед кровью, так и потому, что барон де Люз был убит лишь из подозрения, что верой и правдой служил ей, – пришла к заключению, что отсрочка, предоставленная ей, – на благо. Одним из советов, данных ей покойным Королем, был тот, что ни в коем случае нельзя поддаваться чувствам, как бы ни были они справедливы и достойны. И она простила то, что ни за что не простила бы при других обстоятельствах. Шевалье де Гиз напал на барона де Люза со шпагой в руке, а барон был стар и дряхл, кроме того, был застигнут врасплох, собираясь выйти из кареты. Он не успел даже вынуть из ножен небольшую шпагу, висевшую у него на поясе. Помимо того, что у шевалье была боевая шпага, он был молод и силен и сознательно искал встречи с бароном де Люзом, с ним еще были два дворянина, которые лишь наблюдали за боем, завершившимся так быстро, что многие из присутствовавших и не заметили, что барон де Люз не успел вытащить шпагу из ножен. Королева была настолько раздосадована на канцлера за то, что тот был свидетелем, как неудачно она действовала в этом случае, что у нее зародилась мысль избавиться от него и доверить государственную печать и министерство юстиции человеку, который их хранил бы с большим благородством. Она тайно пригласила в Лувр Принца, г-на де Буйона, маркиза д’Анкра и Доле. План был поставлен на обсуждение, и все признали его недурным; Принцу было поручено отправиться к канцлеру и потребовать печати, а также приказать ему от имени Их Величеств удалиться от двора.

Кроме того, порешили, что Королева, под предлогом поездки на обед к Заме, проедет мимо Бастилии и войдет в Арсенал, где прикажет арестовать г-на д’Эпернона, который вернулся в Париж несколько дней назад. Это принятое наспех решение подлежало немедленному исполнению; однако маркиз д’Анкр погубил все дело. Он не желал изгонять канцлера, пока не найдет ему замены – преданного ему самому человека; его жена предлагала ему г-на де Руасси. Он не был против него, но Доле разубеждал его, как и ненавидевший его г-н де Бюльон, которому вспоминалось, что некогда тот уже брался конфисковать его земли в Лимузене.

Поскольку маршал и его жена не сумели предложить свою кандидатуру, Королева изменила решение; все стало известно из-за неосторожности сторонников Принца и маркиза д’Анкра. Принц, мечтавший о неоправданно широкой власти в государстве, потребовал для себя губернаторства в Бордо и Шато-Тромпет.

Маркиз д’Анкр и его жена, имевшие на него влияние, взялись помочь ему в этом: они поддержали его претензии и приложили все усилия, чтобы убедить Их Величества, но ничего не смогли добиться силой своих аргументов. Их труды не только пропали даром, но и навредили им самим, ибо министры, утратившие было авторитет в глазах Королевы – она стала многое решать без их ведома, с Принцем, ставя их впоследствии в известность, – воспользовались случаем, чтобы вернуть ее расположение. Умолив ее дать им частную аудиенцию под тем предлогом, что должны сообщить ей нечто важное, они явились к ней. Совтеру было приказано никого не впускать. Однако маркиз д’Анкр и его супруга, у которых были шпионы, доносившие им обо всем, чем Королева занималась, были немедленно поставлены в известность о ее секретном разговоре с министрами. Маркиз тотчас поднялся в кабинет Королевы и постучал в дверь; Совтер доложил об этом Королеве и снова получил приказ никого не допускать.

Министры изложили Королеве свои мнения о попытках, предпринимаемых маркизом д’Анкром с целью склонить Королеву в пользу Принца, обвинили его и его жену во многих прегрешениях, наносящих ущерб ее авторитету, и показали ей возможные последствия того, что первый принц крови получит место в ее правительстве и в придачу такой важный город, как Бордо, расположенный в самом центре религиозных распрей.

Им нетрудно было убедить Королеву, которой покойный Король много рассказывал о том, что произошло во времена его молодости: если бы, воюя против Генриха III, он заполучил Шато-Тромпет, то велел бы именовать себя герцогом Гиеннским.

Когда они удалились и маркиз захотел поговорить с Королевой, она высказала ему свое недовольство, да так, что несколько дней спустя, видя, что он продолжает давить на нее в этом деле, она пришла в такой гнев, что он больше не осмелился поднимать эту тему.

Принцы, верившие в его всемогущество при Королеве, набросились на него за эту неудачу и приписали ее его нежеланию добиться своего. Его жена, опасаясь, как бы ему не причинили вреда, если Королева не пойдет навстречу их желаниям, также попыталась говорить с ней, но с еще меньшим успехом, чем муж; в конце концов Королеву взяло такое отвращение к этой парочке, что было достаточно малости, чтобы они навсегда утратили ее расположение.

Маршальша несколько дней не осмеливалась зайти к Королеве. А ее муж, отчаявшись и не зная, как восстановить взаимопонимание с Принцем и как ему втолковать, что не он виноват, предложил ему свое собственное губернаторство: если он желает, он отдает ему и его фавориту де Рошфору город Перонн.

Тем временем сын барона де Люза, искренне оплакивая смерть своего отца, вызвал шевалье де Гиза на дуэль. Дуэль была назначена у Сент-Антуанских ворот в присутствии секундантов; драться предстояло верхом на конях. Что могло быть более справедливым, чем желание молодого барона отомстить за своего отца? Но Господь рассудил иначе: он проиграл в этом поединке – в назидание другим, чтобы никому было не повадно таким способом удовлетворять месть, ибо суд – прерогатива государственной власти.

Королева, опечаленная еще и этой потерей, пример которой мог бы стать заразительным для других, запретила дуэли под угрозой самого сурового наказания, дабы пресечь на корню это поветрие.

Поскольку после смерти барона де Люза два королевских наместничества в Бургундии оказались вакантными, г-н дю Мэн попросил одно из них для виконта де Тавана, а другое – для барона де Тьянжа; но так как Принц и его сподвижник были в плохих отношениях с Королевой, г-н дю Мэн получил отказ; чтобы продемонстрировать изменения при дворе, г-н де Бельгард, недавно снова осыпанный милостями, получил их для двух своих друзей.

Г-н дю Мэн, не отличавшийся терпением, был сильно задет, не в силах поверить, что немилость, в которую впал маркиз д’Анкр, была на самом деле таковой; он подозревал, что там крылось некое притворство, и потому был с маркизом достаточно холоден; так что, когда маркиз пожелал через маркиза де Кёвра ускорить дело о двух свадьбах, о котором мы рассказывали выше и которые барон де Люз взялся устроить между герцогом дю Мэном и м-ль д’Эльбёф, г-ном д’Эльбёф и своей дочерью, г-н дю Мэн ответил, что у него никогда не было намерения жениться, а если барон де Люз утверждал иное, то он его обманул.

Господин Принц, видя, что ему не удается получить Шато-Тромпет, принял предложение, сделанное ему маркизом д’Анкром, – отдать ему Перонн и спросил, каков результат. Маркиз, уже не имевший доступа к Королеве, упросил жену добиться этого для него; но та сама впала в такую немилость, что почти не осмеливалась заговаривать с Королевой, не дававшей ей более возможности оставаться с ней наедине. В те часы, когда Королева после ужина находилась в большом кабинете и можно было приблизиться к ней, она удалялась в свой малый кабинет и повелевала закрыть дверь; когда маршальша попыталась воспользоваться временем подготовки ко сну Королевы, принцесса де Конти упрямо оставалась подле Ее Величества, и вновь ничего не выходило. Опасение, что Принцы навредят ее мужу, все же заставило маршальшу решиться на разговор с Королевой.

Но этот разговор остался без последствий. Она не стала настаивать на своей просьбе, так как Пленвиль, дворянин из Пикардии, который был доверенным лицом ее мужа и ее самой и сожалел о том, что они решили расстаться с Перонном, и еще больше о том, что город перейдет Принцу, объяснил ей, как им будет не хватать Перонна, рядом с которым располагались владения маркиза д’Анкра, да и их доходы могли уменьшиться наполовину. Скупая маршальша предпочла свою собственную выгоду всем доводам мужа и пожелала оставить Перонн.

В то время как продолжались попытки передать Шато-Тромпет и Перонн Господину Принцу, маршал д’Анкр повсюду хвастался тем, что сказал Королеве, будто он ее человек и она может располагать им, но что он не поддерживает ее в страстном желании распрощаться со своими друзьями, то бишь Принцем и г-дами дю Мэном, де Невером, де Лонгвилем, де Буйоном, которых он называл ее верными слугами, а также о том, что дружба его с ними основывалась лишь на служебных обязанностях и он считал партию Принца самой законной из всех. Он дошел до того, что осмелился назвать ее одному лицу, приближенному к Королеве, неблагодарной и легкомысленной.

Все это передали Королеве, что не особенно настроило ее против него; между прочим, ей донесли, что он хотел подыскать местечко и для гугенота де Буйона, что шло вразрез с королевскими интересами.

Времена были настолько злосчастными, что такие люди были самыми ловкими и самыми изобретательными по части интриг, а интриги их были таковы, что министры были более озабочены тем, как упрочить собственное положение, чем тем, что необходимо государству.

Видя, что маршалу д’Анкру никак не добиться удовлетворения своих просьб, герцог Буйонский додумался до хитрости, достойной его ума. Он пригласил к себе г-на де Бюльона с тем якобы, чтобы предупредить его как друга господ государственных министров, что Королева намерена вознаградить Принца, отдав ему Перонн, но что она предпочитает сделать это с их одобрения: вот он и желает предупредить их, чтобы они, такие опытные светские люди, опередили ее желания.

Узнав об этом, Королева мгновенно сообразила, что принцы хотят воспользоваться расколом, который, как им казалось, существовал между нею и ее министрами, и призналась в связи с этим г-ну де Бюльону, что и впрямь испытывает большое отвращение к слабости, которую канцлер проявил в деле барона де Люза, что сговор между остальными министрами и канцлером очень ей не по душе, но что она желает сговориться с ними, дабы помешать знатным господам, чьи интересы противоречат ее собственным интересам и интересам ее детей, дойти до нетерпимой наглости. Ее Величество настолько была озабочена тем, о чем она поведала Бюльону, что под предлогом поездки в свой дворец, который возводился в пригороде Сен-Жермен 94, велела передать приказ президенту Жанену прибыть туда же. С ним она говорила в том же духе, наказав ему передать это его сообщникам.

Эти ее разговоры еще не закончились, когда министры посоветовали ей предложить Принцу, дабы лишить его предлога для недовольства, крупные суммы на приобретение земель; они считали, что следовало выиграть время с помощью денег, а не ослаблять государство спорами из-за городов, что могло привести к тяжелым последствиям.

Щедроты Королевы не произвели большого впечатления на Господина Принца; Шато-Тромпет и Перонн слишком засели у него в голове, как и в голове герцога Буйонского, чтобы они не попытались придумать что-нибудь еще. Маркиз д’Анкр подсказал им, что лучше сделать; понимая, что доверие Королевы к нему подорвано, и не зная, как поправить положение, он посоветовал им выразить открыто свое недовольство и удалиться от двора: в этом, по его мнению, не было ничего опасного. Было ясно, что де Гиз и д’Эпернон так нагло поведут себя при Королеве, что заставят ее снова призвать их к себе, как это уже случилось однажды, когда она призвала Принца и Графа.

Герцог Буйонский, рассудив, что это скорее в интересах маршала, чем в интересах де Гиза и д’Эпернона, с самого начала отнесся к этому с недоверием. Он понимал, что удаление от двора стольких принцев и дворян было делом не пустяшным и что прежде, чем на это решиться, им надобно крепко подумать. С одной стороны, было опасно зайти слишком далеко в противостоянии власти и Их Величествам, с другой – следовало опасаться, что малейшие проступки со стороны удалившихся будут представлены оставшимися Королеве как немалые и даже одиозные преступления, чтобы полностью уничтожить их в ее глазах.

Но в конце концов они все на это решились, после того, как герцог Буйонский повидался с маркизом д’Анкром и договорился с ним от имени всех, что тот будет наблюдать за настроениями Королевы, давать им советы относительно того, что им предстоит сделать для их общего блага, что они также будут доверять ему, что они не станут затевать в провинциях смуты и будут вести себя подобающим образом, не давая серьезного повода жаловаться на них.

Принц отправился в Берри, герцог Неверский – в Италию, сопровождая м-ль дю Мэн к ее будущему супругу; г-н дю Мэн – во Флоренцию со своей сестрой, которая направлялась туда, чтобы навестить свои владения; герцог Буйонский выехал в Седан.

Роскошь в те времена была велика по той причине, что королевские деньги вовсю текли к знати, согласно симпатиям Королевы, так что все это было весьма далеко от умеренности времен покойного Короля; отсюда вытекало, что дворянство осаждало Королеву просьбами об увеличении содержания или стенаниями по поводу изменений, надеясь извлечь выгоду для себя; это вынудило Ее Величество запретить своим эдиктом ношение одежд с золотым и серебряным шитьем, позолоту потолков домов и наружных частей карет; но эдикт был почти бесполезен.

Хотя принцы – недовольные, разобщенные и рассеянные по всему королевству – и давали повод опасаться того, что могут нарушить мир повсеместными заговорами и восстаниями, эти страхи все же были невелики в связи с тем, что гугеноты были присмирены, а их ассамблея в Ла-Рошели была распущена: все они разъехались по прибытии Ле Руврэ, которого Король послал туда в конце прошлого года. Ле Руврэ доставил им и огласил в городской ратуше декларацию Короля, запрещающую продолжение их ассамблеи, предающую забвению все, что случилось, подтверждающую эдикт о замирении, – потому они и решили повиноваться, хотя и продолжали спекулировать словом «округ», не имевшим хождения во Франции, но употреблявшимся в Германии, где провинции поделены на округа.

Некоторые из самых отъявленных мятежников, которые недовольными покинули ассамблею в Сомюре, не упустили случая для тайных и злонамеренных сходбищ; но мэр, будучи предупрежден об этом, 11 января запретил им под страхом смертной казни собираться, после чего они стали умолять мэра лишь о том, чтобы он позволил им остаться в городе до того момента, когда декларация Короля будет подтверждена парламентами их провинций.

Тяжба, тянувшаяся также с конца прошлого года в связи с книгой Бекануса, была разрешена в то же самое время. Богословы, недовольные ответом, который кардинал де Бонзи передал им от имени Королевы, – отказом немедленно запретить эту книгу, отправились 7 января на встречу с канцлером, изложили ему зловредность учения Бекануса, несовместимого со старинной приверженностью факультета вере. Канцлер привел их в Лувр и представил Королеве, а на следующий день передал им ее волю: она обещалась изучить этот вопрос.

Но еще до того, как наступило первое февраля, день, когда должно было состояться их первое заседание, нунций привез им запрет на книгу из Рима: этим документом она была помещена во второй класс запрещенных книг 95. Этот запрет был им представлен на заседании первого февраля, и они не упустили случая сделать из нее новость. Таким образом, в королевстве все было спокойно: и гугеноты не давали повода для опасения, и никакое учение не могло внести смуту в умы.

Большая пауза позволила министрам подумать о том, как соединить свою власть с властью маршала, не заботясь о том, чтобы призвать принцев вернуться или, вернее сказать, не желая дать им понять, что в них нуждаются. С этой целью всего через несколько дней после их отъезда один из друзей г-на де Вильруа попытался выяснить у маркиза де Кёвра, не хотел бы маркиз д’Анкр сговориться с министрами, и стал ему доказывать, что это в его интересах: и надежно, и для славы полезно, и Королеве спокойнее, ведь, любя его и его жену, она была недовольна их отношениями с министрами.

Чтобы закрепить это замирение, ему предложили брак маркиза де Вильруа с дочерью маркиза д’Анкра. Маркиз де Кёвр не отклонил это предложение и говорил о нем с маркизом в присутствии Доле. Сначала тот отверг это предложение, боясь, что его делают лишь для того, чтобы поссорить его с друзьями. Затем мало-помалу дал себя уговорить, уверяя, что идет на это ради их согласия, однако не хочет ни на что решиться, не спросив мнения г-на де Буйона, которое трудно получить издали, ведь тот в отъезде, мол, некоторые вещи легче сказать, чем написать. И все же он готов написать ему, не раскрывая всего дела, из опасения, что герцог расскажет о нем Принцу, что было бы нежелательно. В письме он просто даст понять ему, что министры ищут его дружбы и он желает знать его мнение по этому поводу, при этом просит держать все в тайне.

Тот, кто вел переговоры с маркизом де Кёвром, получил ответ, что маркиз и слушать не хочет ни о чем, не зная мнения Королевы по этому поводу; если она за, то он охотно примет это предложение; но поскольку она мало ему доверяет, он не осмелится говорить с ней об этом и доверяет сделать это им самим.

Президент Жанен подрядился обеспечить ему хорошее отношение Королевы и убедил ее; затем переговорил об этом с маркизом де Кёвром. Нельзя сказать определенно, готовился ли этот договор с участием канцлера либо г-н де Вильруа скрыл от него этот факт. Первый утверждал, что ничего об этом не знал, другой, напротив, уверял, что обо всем рассказал ему. Но так или иначе, только ревность и недоверие уже тогда зародились между ними, поскольку канцлер испугался, что тот благодаря этому союзу возвысится над ним. Со временем они стали испытывать друг к другу настоящую неприязнь.

Пока в большом секрете обсуждается этот брак, маркизу д’Анкру предоставляется случай поработать на принцев: герцог Савойский развязывает войну в Монферрате.

Мы уже сказали, что год назад, 22 декабря, Франсуа, герцог Мантуанский, скончался, оставив беременную жену, дочь герцога Савойского. У него было два брата, старший из которых, Фердинан, был кардиналом, другого звали Венсаном. Кардинал наследовал покойному.

Герцог Савойский, который только и делает, что ссорится со всеми напропалую, требует свою дочь обратно. Герцог Мантуанский отказывает ему в этом, убеждая его, что сперва ей следует разрешиться от бремени. Она рожает дочь. Теперь герцог Савойский требует обеих. Герцог Мантуанский соглашается выдать мать, но оставляет свою племянницу, считая оправданным, чтобы она жила в доме своего отца, в котором родилась. Да и Император своим декретом поручил дитя его заботам.

Герцог Савойский не удовлетворен этим ответом и под предлогом утешения матери требует, чтобы обе были отправлены в Модену, где он будет заботиться о них, ожидая решения Императора.

Герцог Мантуанский соглашается на это, но герцог Моденский отказывается возложить на себя эту заботу; маркиз Линочоза, губернатор Милана, большой друг герцога Савойского, который наградил его титулом маркиза Сен-Жерменского, открывавшего ему доступ к еще большим почестям и должностям, которые он получил впоследствии от короля Испании, соглашается принять обеих принцесс, на что не идет герцог Мантуанский.

Тогда герцог Савойский вспоминает все старые ссоры и раздоры и возобновляет свои претензии на Монферрат, как на основании своего происхождения из Палеологов, так и на основании дарственной записи и соглашения, достигнутых в 1435 году между маркизом Жаном Жаком де Монферратом и маркизом Феррарским, относительно 90 000 дукатов, присужденных Императором Карлом V герцогу Савойскому в качестве приданого его жены Бланш де Монферрат.

Герцог Мантуанский просит его отложить на некоторое время его претензии, поскольку их спор рассудил уже его предок герцог Савойский на процессе, возбужденном при Карле V, который вынес решение в пользу герцога Мантуанского; если же какие-то претензии и остались в форме иска о праве собственности за савойским домом, можно передать их на суд Императора.

Что касается дарственной записи и соглашения, заключенных маркизом Жаном Жаком де Монферратом, они были аннулированы решением Императора в 1464 году как вырванные насилием у маркиза, который, будучи приглашен под предлогом какого-то торжественного праздника, был задержан герцогом Савойским и освобожден, лишь пообещав ему все, что тот ни пожелает.

Что до приданого Бланш, тут все законно, но у него имеются также претензии против него по причине захвата герцогами Савойскими у его предшественников городов Трен, Ивре, Мондови и других, которые были вновь затребованы в ходе все того же процесса; он еще продолжит тяжбу за них в свое время и в своем месте.

Ощущая нехватку аргументов, герцог Савойский прибегает к хитростям и к оружию, велит собрать вооруженных людей под предлогом защиты своих земель, подкупает всех, кого может, в Монферрате, а сам в это время по-дружески общается с герцогом Мантуанским, удерживая у себя епископа де Диочезаре, его посланника. 22 апреля он уверяет его в том, что уезжает на встречу со своими войсками, приводит их в Монферрат, взрывает Трен, берет приступом Альб, предает все огню и мечу, не щадя ни женщин, ни священников, ни храмов. А чтобы оправдаться, выпускает манифест, в котором, маскируя как только можно свое вероломство, умоляет Папу и Императора одобрить сделанное им, а Его Католическое Величество, дядю своей дочери, и своего родственника курфюрста Саксонского и всех христианских принцев – быть к нему благосклонными.

Герцог Неверский, прибывший в Савон со своей свояченицей, узнав обо всем, отсылает ее одну во Флоренцию, где должна состояться свадьба, собирает наспех своих людей и бросается к Казалу; туда же немедленно прибывает его брат Венсан.

Гром войны заставляет всех итальянских принцев поднять свои армии, но ни один из них не встает на сторону герцога Савойского. Даже маркиз Линочоза, друг герцога, вынужден по приказу своего короля выступить против него; его войска заставляют герцога снять осаду Ниццы. При появлении войск Испании герцог Савойский извещает маркиза о том, что не желает воевать против испанцев, и удаляется.

Весть об этих событиях в Италии огорчает Королеву; она понимает, что они не останутся без последствий, и оценивает их как самые крупные события изо всех произошедших вне королевства с начала ее регентства; она не рискует принять какое-либо решение, не посоветовавшись со всеми важными людьми в королевстве. Маркиз д’Анкр, выжидавший удобного случая, решает воспользоваться этим, чтобы вернуть принцев, которые, за исключением г-на де Невера, втянутого в события в Италии, желали этого.

Г-н де Буйон едва успевает вернуться ко двору, как маркиз д’Анкр приглашает его к себе и рассказывает ему обо всем, что произошло с ним и г-ном де Вильруа, о чем тот еще не знал, ибо все держалось в строгой тайне. Он вовсе не отговаривает его от этого, а, напротив, поддерживает его планы, обещает ему строго хранить все в секрете и слово свое держит; так что об этом деле никто ничего не узнает, пока оно не будет доведено до конца.

Однако случилось два неприятных происшествия, которые задержали выполнение их планов. Некто Магнас, постоянный участник Совета, в мае был взят под стражу в Фонтенбло; его обвинили в том, что он был нанят неким Ла Рошем из Дофинэ как осведомитель герцога Савойского: он частенько наведывался к Доле, которого, как показалось маркизу д’Анкру, министры тоже чуть не скомпрометировали. Того это так возмутило, что в последний день месяца Магнас был лишен жизни, при этом никакого упоминания о каких-либо тайных связях с Доле не было.

С другой стороны, г-н де Вильруа настаивал на том, чтобы до подписания свадебного контракта должность первого камер-юнкера, которая принадлежала г-ну де Сувре, была бы заранее предназначена его сыну, г-ну де Куртанво, который женился на одной из внучек г-на де Вильруа; маркиз д’Анкр не захотел согласиться с этим, намереваясь передать эту должность после смерти престарелого г-на де Сувре другому лицу. Имея немалое влияние на Королеву, которой предоставлял ложные сведения, он с помощью своей жены мог надеяться помешать этому: в результате самые влиятельные министры, упрекая Королеву за слишком тесный союз с Принцем и его сторонниками, посоветовали ей приказать ему не появляться более при дворе и удалиться в Амьен.

Королева, следуя другим советам, решилась защитить герцога Мантуанского и велела направить часть армии в Италию, чтобы помочь ему.

Испания, желавшая сохранить свои интересы в Италии и быть арбитром всего, что там происходит, предупреждает об этом Королеву и приказывает маркизу Линочозе заключить мир; он выполняет это с такой поспешностью, что у представителя герцога Мантуанского, который находится в Милане, нет времени, чтобы предупредить своего господина о договоре и получить необходимые полномочия для его подписания.

Они договорились о том, что по просьбе Его Святейшества и во имя послушания Императору и его Католическому Величеству герцог Савойский должен в течение шести дней передать в руки посланников Императора и короля Испании крепости, которые он захватил в Монферрате, чтобы те могли вернуть их герцогу Мантуанскому, что и было исполнено.

В то время как в Италии дошло до военных действий, в Англии торжественно праздновали свадьбу английской принцессы с принцем Фредериком, ставшим недавно, после смерти отца, курфюрстом Пфальцским. Они обвенчались, как мы говорили, в конце прошлого года; их свадьба состоялась 18 февраля этого года, а после обычных в подобных случаях торжеств уехали в Голландию, где их роскошно приняли, 28 мая прибыли в Гаагу, а оттуда отправились в свои владения, где и были бы счастливы, если бы, соизмеряя свои желания со своими возможностями – а принцесса еще и помня о том, что она более не принадлежит к роду, в котором рождена, опустившись до рода своего мужа, – они не лелеяли необоснованных и неумеренных надежд, которые завершились для них позором.

Как знать, не предпочли бы они умереть уже тогда, чтобы не ждать столько лет, пока на них не обрушатся все возможные несчастья.

В неменьшей степени это относится и к Сигизмунду Баторию 96, который, наверное, предпочел бы покинуть этот мир до того, как довериться Императору и лишиться в наказание за свою доверчивость не только своих обширных и прекрасных владений и земель, но и самой славы и, наконец, свободы.

Этот владыка, избранный в молодости королем Трансильвании, вел войну против турок и одержал знатные победы над ними; но со временем, поскольку силы его были недостаточны, а армии, которые турецкий султан посылал одну за другой против него, причинили непоправимый ущерб его стране, он позволил убедить себя в необходимости передать свое государство в руки императора Рудольфа, который мог более выгодно распорядиться им как своего рода защитным валом для христианского мира. Император же обязывался предоставлять силы для охраны этого вала и уничтожения общего врага. За это Баторию обещали большое княжество в Германии; он согласился, но был обманут. С ним стали обращаться как с простым не очень знатным дворянином; за каждым его шагом следили, как бы держа под надзором. Он раскаялся в своей ошибке, скрылся и возвратился в Трансильванию, где его ждала восторженная встреча. Императора здесь ненавидели из-за необычайной жестокости его правления. Против него послали Георга Батория; он отважно защищался – на его стороне была не менее мощная армия и любовь народа, к тому же еще не были забыты его прошлые подвиги. Но священнослужители корили его за ущерб, который он якобы причинял всему христианскому миру, проливая христианскую кровь так близко от турецкого султана, который, завоевывая страны, разделывался с их населением, хотя и потерял уже три четверти своих воинов с начала войны в Венгрии. После этого Баторий снова отдал себя во власть Императора, требуя к себе лучшего обхождения, но на деле с ним обращались как никогда плохо. Его держали пленником в его пражском доме, обвинили в сговоре с султаном, все его бумаги конфисковали; и даже не найдя ничего, что могло бы подтвердить его виновность, ему не предоставили большей свободы. В таком жалком состоянии он пребывал до самой смерти, которая наступила 27 марта сего года вследствие апоплексического удара.

Вот вам наглядный пример того, что единственный выход из суверенной власти – бездна, что власть слагают только с жизнью, что безумие – дать убедить себя, что можно переложить власть на другого, какие бы обещания вам ни были даны. И все же бесчеловечность, проявленная против этого государя, не может быть оправдана ничем, хотим ли мы ее приписать нации или императорскому дому. Король аллеманов Марободуус, теснимый своими врагами, доверился Тиберию, который принял его и обращался с ним по-королевски; а вот с Сигизмундом, который доверился великому государству во главе с императором-христианином, обращались так, как даже враг не обращался бы с тем, кого рок войны бросил в его руки.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю