Текст книги "Бессильные мира сего"

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Как товарищ Сталин.

– Он мало похож на товарища Сталина.

– Однако же основной принцип его благополучно исповедует: "Нет человека – нет проблемы".

Есаул покачал головой.

– Не доказано, – произнес он. – Ни одного случая не известно, чтобы он физически убирал соперников своих... конкурентов... да и вообще кого-либо. У него совсем иная методика.

– Вот как? И какая же?

– Я бы сказал: щадящая. Он вызывает человека к себе и беседует с ним. Как, о чем – никто еще не рассказывал. Но после беседы человека этого уже не узнать. Другой человек.

– Вполне миролюбивый?

– Вообще – другой. В частности, вполне миролюбивый.

– И все время улыбается. Как та девочка.

– Какая девочка?

– Послушная. Которая на стройке всегда носила каску. А непослушный мальчик – не носил. И на них упали строительные леса. Мальчика – всмятку, а она – идет себе и только улыбается...

– Да. Помню. "С тех пор так и ходит в каске и все время улыбается..." Ну что ж. Похоже. И даже очень.

– Страшные вещи вы мне рассказываете, Корней Аверьянович.

– Сами же напросились, Андрей Юрьевич.

– Ну а если, будучи приглашен, человек вдруг уклонится от такой чести?

– Не знаю. Таких случаев пока не наблюдалось. Впрочем, гарантировать не могу. Просто не знаю. Нет такой информации.

– Хорошо, – сказал Андрей. – То есть ничего хорошего, но все очень интересно и полезно. А как у него насчет хобби?

– Ну, главное его хобби – это работа. Но есть и какие-то дополнительные увлечения. Например, он собирает старое оружие – мечи, доспехи, пистолеты...

– У меня есть два старинных пистолета, – сказал Андрей. – От предков достались. Очень старые, пушкинских времен, а может быть и еще старее. Один даже со штыком.

– Со штыком? Зачем?

– Ну как же: выпалил, промахнулся – коли басурмана штыком.

– Понятно... Да, это то самое. Вы собираетесь их ему продать?

– Возможно. – Хм.

– Ну, может быть, не продать, – сказал Андрей легко. – Может быть, подарить.

– Богатая идея, – заметил Есаул, раскуривая новую сигарету.

– А вы не смейтесь. Вы, небось, бог знает что обо мне подумали, а ведь я всего-то и хотел бы: встретиться с ним, поговорить, подружиться, попросить кое о чем.

– Это как раз несложно, – возразил Есаул. – Дондуреева, шесть. Там его офис. Там он бывает каждый божий день, включая субботу и воскресенье, с десяти до шести. Ради бога: приходите, записывайтесь на прием...

– Так просто?

– Проще простого.

– В любой день?

– В любой день. Если он, конечно, вообще в городе.

– Это замечательно, – сказал Андрей. – А где он живет?

– Дома он не принимает. Никогда и никого.

– Ах, вот как... А все-таки?

– Обратитесь в справочное, – холодно сказал Есаул.

Некоторое время они молчали. Есаул курил, время от времени поглядывая на Андрея со спокойным ожиданием. У него сейчас был вид человека, который долго колебался, принял наконец определенное решение и теперь был готов сидеть здесь и ждать хоть до ночи. Впрочем, это были, по-прежнему и несомненно, все те же игры раздраженного воображения. Андрей вытянул из нагрудного кармана длинный узкий конверт и с полупоклоном предложил его Есаулу. И вот тут произошла заминка. Долгую секунду, а может быть, и целых две, Есаул смотрел на конверт, оставаясь в неподвижности, и Андрей, разумеется, сразу же вспомнил, что было ему сказано по этому самому поводу: "...но если не возьмет, тогда – молись. Тогда тебе лучше сразу уезжать отсюда, и куда-нибудь подальше, за бугор, в Тасманию..." Есаул протянул, наконец, руку и принял конверт (не заглядывая внутрь, сунул его в карман пальто, словно сдачу с десятки). А Андрей тем временем вспомнил и начало фразы: "Если он возьмет гонорар, это вообще-то еще ничего не значит, но если не возьмет..."

– Благодарю вас, – сказал Есаул вежливо. – Надеюсь, вы удовлетворены?

– Вполне.

– Может быть, у вас есть еще вопросы?

– Пожалуй, что и нет.

– Тогда послушайте бесплатный совет: оставьте эту затею.

– Какую затею?

– Не знаю. Вам виднее. В любом случае – оставьте. Ничего не получится. Не вы первый, не вы и последний.

– А почему вы думаете, что ничего не получится?

– Ну, например, потому, – сказал Есаул, – что я, разумеется, сообщу ему об этой нашей беседе.

– Ха! – сказал Андрей, развеселившись. – Ловко! А как же конфиденциальность? Была ведь обещана полная конфиденциальность.

– Я предупреждал вас, что вы задаете опасные вопросы.

– Не бывает опасных вопросов, бывают опасные ответы.

– Верно. Но в данном конкретном случае это одно и то же.

– Слава богу, что вы ничего обо мне не знаете, – сказал Андрей. – Вы опасный человек, Корней Аверьяныч. Вы – опасней моих вопросов и уж заведомо опасней своих собственных ответов.

– Почему вы решили, что я ничего о вас не знаю? Я знаю о вас все, что необходимо, и вдобавок еще много совсем ненужного.

– Да? Например?

– Я знаю, сколько вам на самом деле лет. Сколько раз вы были женаты, сколько у вас детей, сколько внуков. Я знаю, как вы искали Шамбалу. Гора Кайлас. Долина Смерти. Обитель Голодного Черта... Все знаю. Как раскапывали Кала-и-Муг и чем у вас там все кончилось. Как ныряли за "Черным Принцем"... Долго перечислять. Вы человек бесстрашный, но при этом очень расчетливый, отсутствие страха сочетается у вас со звериной, прошу прощения, точностью поступков: вы инстинктивно выбираете каждый раз самый правильный маршрут, самый ловкий финт, чтобы миновать опасность. Отлично поете и недурно бренчите на гитаре... И еще многое. Продолжать, нет?

Андрей выслушал все это, сохраняя вид, самый что ни на есть доброжелательный и в то же время ироничный. Вместо ответа он процитировал:

– "Женился Иван Дурак на Василисе Прекрасной, и стала она Василиса Дурак...".

– Да-да, об этом я тоже слышал: большой знаток анекдотов.

– Oh, yes! Здесь я на коне.

Есаул пожал плечами.

– Тогда расскажите самый последний, – предложил он.

– Последний? – переспросил Андрей, улыбаясь.

Есаул не ответил. Молча смотрел прозрачными глазами, которые у него вдруг сделались неподвижные, как у фотографии.

– Пожалуйста, – сказал Андрей. – Собирают грибы Ленин с Дзержинским. И вдруг за деревьями появляется еще какой-то грибник. Ленин хватает Дзержинского за шинель и кричит: "Феликс Эдмундович! Батенька! Что же вы смотгите. Стгеляйте же скогее!". Дзержинский – ба-бах! Ленин подбегает к трупу, переворачивает его ногой и говорит с удовлетворением: "Навегное, меньшевик".

Есаул улыбнулся – исключительно из вежливости.

– Какой же это последний? У этого анекдота седая борода росла, когда я еще под стол пешком путешествовал.

– Наверняка. Я его рассказал исключительно по наитию.

– То есть?

– Словечко ваше – "последний" – навеяло, знаете ли.

Есаул снова улыбнулся и снова без всякой охоты.

– Да. Вы не робкого десятка, Андрей Юрьевич.

– Безусловно. Истинно так, Корней Аверьянович: совсем не из робкого. Так и передайте.

На этой оптимистической ноте стрелка благополучно завершилась. Без никаких жертв и разрушений. И можно было теперь со спокойной совестью отправляться к Тенгизу. Он уже опаздывал, но это уж как водится. Все опаздывают. Никогда не опаздывает только тот, кто ничего не делает...

Глава восьмая

ДЕКАБРЬ. ВСЕ ЕЩЕ ПЯТНИЦА

Команда в сборе

К назначенному времени никто, разумеется, без опоздания не пришел. Первыми, опоздав всего на десять минут, явились: Маришка, нагруженная кошелками со съестным, и Костя-Вельзевул с двумя бутылками "Кристалла". В квартире, однако, никого не оказалось, и, поцеловавши замочную скважину, они привычно расположились на лестничной площадке у мусоропровода и выкурили по сигаретке. Разговаривали главным образом о предвыборных скандалах, а также о странном поведении доллара. Электоральные предпочтения у них не совпадали. Маришка намеревалась голосовать за Интеллигента, а Костя считал Интеллигента занудой, рохлей и треплом. Он был – за Генерала. По Скалозубу соскучился, сказала ему Маришка в сердцах. "Он в две шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит"... Ну и давно пора" возражал непримиримый Костя. И в две шереренги нас всех давно пора, и успокоить не мешало бы. Растявкались, понимаешь. Моськи... Длинный, тощий, весь из углов, локтей, рычагов и шарниров, в своем вечно-зеленом пальто до пят, он был похож не столько на Вельзевула, сколько на Дуремара. Да он и был, в определенном смысле, Дуремар. Только Дуремар любил пиявок, а Костя – вообще всех малых сих. Без какого-либо исключения. (Пиявок он тоже любил. А они его.) Но больше всего он любил (обожал, уважал, ценил, всячески воспевал, только что не лобзал) членистоногих. Например – тараканов. Он часто и с удовольствием повторял: "Каждый отдельный человек умнее таракана, это верно, но каждая человеческая толпа безмерно глупее любой стаи тараканов".

Богдан (он же Благоносец) присоединился к ним в самый разгар электорально-энтомологической дискуссии на тему "Возможны ли выборы у тараканов, а если да, то как это должно выглядеть?". Он кивнул Вельзевулу, приложился губами к теплой Маришкиной ручке, пахнущей сладко и уютно, как домашняя пастила, и, прервав поток Костиных разглагольствований, на всякий случай представил Своего спутника: "Вова. Опекуемый", – поскольку абсолютно не помнил, с кем из дедов он своего опекуемого уже знакомил, а с кем еще нет.

Как и следовало ожидать (Богдан уже успел к этому привыкнуть), опекуемый Вова произвел на присутствующих свое обычное впечатление. Разыгралась сцена. Опекуемый Вова неуклюже раскланивается, и огромная серо-белого меха шапка тут же съезжает ему на глаза. Он поправляет шапку судорожным движением толстой, как полено, руки – разумеется, именно той самой руки, в которой держит он полиэтиленовый пакет с бутылками, – и бутылки крякают в пакете, да так опасно, что Костя, рассыпая искры из сигареты, дергается было их спасать, но, слава богу, все обходится благополучно. Все напряженно улыбаются, Маришка произносит нежнейшим из своих голосков: "Да мы ведь знакомы уже... Вовочка, хотите жвачку?", Костя же Вельзевул (для него все это в новинку) молчит, и ясно, что внешность (равно как и манеры) опекуемого Вовы продрали его до самых печенок.

(...Даун. Абсолютный беспримесный даун. Гигантские нелепые ножищи, отвислая жопа, как у старого бегемота, унылые, всегда безнадежно опущенные плечи, ручищи-лапищи... И жирное белое лицо с раскосыми глазами, вечно полуоткрытый рот и стеариновые щеки, налитые молодым салом. И постоянный около него тяжелый дух, словно от лошади. И бабий невнятный голосок. И мучительное неумение связывать слова... И фантастическая неуклюжесть движений... Образцово-показательная уродливая жертва беспощадно-равнодушной трисомии по двадцать первой хромосоме... И сумрачный, бесценный, жестокий дар – глубоко-глубоко под этой тошнотворной оболочкой, на самом дне странной его души.)

– Можешь благополучно успокоиться, – сказал Богдан, глядя на Вельзевула с усмешкой. – Вова абсолютно безопасен. Он даже полезен иногда. Вова, как у дяди Кости со здоровьем?

– Камни! – тут же откликнулся дядя Костя. Он не любил терять инициативы и никогда не терял. – Камни, а под камнями – рачок.

И поскольку Вова ничуть на это не отреагировал и смотрелся как человек, смутно представляющий себе, о чем здесь идет речь и вообще какое нынче число, Костя тут же принялся пересказывать свой разговор с последней любимой девушкой. (Диалог типа: "Кто такой Брэдбери?" – "Психиатр." "???!!!" – "Ну знаю, знаю, писатель..." – "И что же он написал?" – "Записки сумасшедшего"...)

– Нет, – сказал Вова неожиданно. Он, оказывается, не слушал про Брэдбери и смотрел он только на Богдана. – Ничего этого нет. Но будет грипп. Завтра.

Костя замолчал на полуслове.

– Вот видишь, – сказал Богдан, с удовольствием наблюдая за быстро изменяющимся спектром Вельзевуловой мимики. – А ты боялся.

– Костя! – сказала Маришка, немедленно встревожившись. – Значит, ты сейчас бациллоноситель? Кошмар! – Она порылась в обширной своей сумке и, как фокусник кролика, извлекла оттуда длинную марлевую повязку. – Надень.

– Еще чего! – возмутился Костя.

– Надень немедленно!

Тут лязгнула дверь лифта, и появился, наконец, хозяин – в роскошной черной хромовой куртке, мрачный как туча и неприветливый, как таможенный инспектор. Он глянул своими тяжелыми полуприкрытыми глазами на собравшуюся компанию, посмотрел на часы и проговорил неразборчиво: "Ну все, все. Пошли в дом..." И все послушно побрели к нему в дом.

В маленькой прихожей возникла обычная толкотня и суета, все мужики двинулись галантно принимать у Маришки дубленку, а Вова, опекуемый, снял с себя титаническую шапку сам и стоял с нею посреди суеты, всем мешая и не умея ничего полезного предпринять. И не успели они все толком разоблачить себя, как зазвенел дверной звонок и запоздалый гость пошел косяком.

Андрей-Страхоборец объявился, безукоризненно точный в движениях души и тела и вообще безукоризненный, как человек коммунистического будущего (или – аристократического прошлого, если вам будет угодно). Он расцеловался с Маришкой, прочим сделал ручкой и тут же рассказал свежайший анекдот про хакера и его ДНК. Тенгиз, едва дождавшись окончания анекдота, буркнул ему: "Встречался?", и Страхоборец, глядя в упор ясными глазами, откликнулся почему-то на мове: "А як же ж!" – у них, как всегда, были свои дела, впрочем, сегодня можно было без труда догадаться, какие именно.

А тут и виновник торжества прибыл (несчастный, весь словно в лихорадке, непрерывно улыбающийся, как раз и навсегда заведенная игрушка) Вадим Христофоров-Кавказский, он же – Резалтинг Форс, мученик своего таланта, а с ним и "временно его сопровождающий" Матвей, озабоченный, безобразно плохо выбритый и даже, кажется, сутулый более обыкновенного. Увидевши эту парочку, Богдан внутренне поджался, но, видимо, только он один. Остальные принялись, наоборот, шуметь, галдеть и суетиться еще больше, хотя это у них безусловно тоже была лишь реакция на ту же парочку, только другая, более истерическая.

В гостиной, всю середину которой занимал старинный стол, как всегда покрытый тяжелой скатертью, было по обыкновению сумрачно, почти темно (только уличный оранжевый фонарь за полузадернутыми шторами на обоих окнах), а когда кто-то включил самодельную люстру, похожую на космическую станцию отдаленного будущего, на стенах возникли, загорелись, затлели картины: черно-красный шемякинский герцог Альба уставился на гостей с ледяною неприязнью, и повеяло привычной тоскливой скукой с желто-синей улицы из "Прогулок двадцать первого века" Игоря Тюльпанова, и маленький Иуда сгорбился пред ликом гигантского Христа на большом полотне, где прочие одиннадцать апостолов спали расслабленно и безмятежно, синевато-зеленые, блеклые, похожие на протухающие куриные тушки... Разбирался ли Тенгиз в живописи, это был вопрос спорный, но подбор картин у него имел место безусловно своеобразный – на свежего человека эта маленькая галерея действовала оглушающе, а человек привычный, едва только бросив рассеянный взор, сразу же понимал вдруг, что опять кое-чего не заметил здесь раньше и опять чего-то недопонял...

К Вельзевулу все это рефлексирование отнюдь не относилось: похожий в своей марлевой повязке на хирурга перед решающей операцией, он тут же кинулся за Маришкой на кухню, а вот опекуемый Вова – тот, да, тот остолбенел. Юноша не приучен был к такому искусству. Впрочем, вряд ли он приучен был хоть к какому-нибудь искусству. У него папа был потомственный алкоголик, а мама – владелица трех овощных магазинов, крутая бабища из породы несгибаемых русских кариатид, сиречь атлантов женского полу...

...Стоящий по всей квартире галдеж вдруг усилился: прибыл Юрочка-Полиграф, румяный, рослый, толстощекий, с веселыми усиками щеточкой. "Полундра! – раздавалось ему навстречу. – Ахтунг-ахтунг, ас Костомаров в воздухе!.. Водки ему, срочно! Пока не поздно, водки, умоляю..." И уже несли из кухни стакан водки, и несчастный Костомаров уже послушно принимал его и бестрепетно поглощал, проливая алмазную влагу на кашне и на обшлага полуснятого с плеч пальто.

– Выглохтал? Слава богу! Теперь хоть можно разговаривать по-человечески...

– Слушай, Юрка, только честно: а сэнсей как – тоже врет? Ну хоть иногда?

– Да все врут, брат, можешь быть уверен...

– Так уж и все?

– Все как один. Только это не имеет никакого значения, потому что никто никого все равно не слушает.

– Хорошо сказано, однако!

– Это, к сожалению, не я, брат. Это называется "закон Либермана"...

– Которого Либермана?

– А хрен его знает, брат. Одного из.

– А разок?!

– Буду рад.

– А пару?

– Умру от счастья.

– А три?

– Можно четыре.

– А пять?

– Как дома побывать!

– А шесть?

– По уставу не положено...

И прочие прибаутки-фенечки ДМБ-восемьдесят пять.

...Расселись, с грохотом двигая тяжелые дедовские стулья, распределились в привычном порядке вокруг стола (полуживого от стеснительности Вову загнали в дальний угол под напольные часы – чтобы никому не мешал, и там он навсегда закоченел с полуоткрытым ртом и вытаращенными глазами); уже разливалось спиртное, и ножи брякали об тарелки, и тянулись через стол за закусками руки, удлинненные серебряными вилками семейных старинных приборов; все оживились (или сделали вид, что оживились), все галдели кто во что горазд, все казались голодными (а возможно, и были голодными на самом деле), и все было совершенно, как обычно, как встарь, когда собирались, просто чтобы беспредметно погалдеть и вкусно поесть.

...Боже мой, подумал Богдан. Как же я все это любил раньше! Совсем недавно ведь, и пятилетки даже еще не прошло. Этот веселый общий гам, дым сигарет, звякание приборов у накрываемого стола, и запах гренок с луком и сыром, которые уже запекает в духовке Маришка, и предсмертное пшиканье откупориваемого пива, и толкотню по всей гостиной ("извини, брат", "ничего страшного, брат, топчи меня и дальше, такого-сякого...") – весь этот милый гармидер, всю эту раблезианскую, почти даже олимпийскую атмосферу предвкушения божественной Жрачки Духа и Тела... Ничего теперь не осталось, кроме раздражения и желания уйти, похожего на тягучую ишиасную боль, и стыдной мысли: ладно, пусть, еще два, ну три часа, и все это кончится, и можно будет отправиться домой...

Галдели, как всегда, совершенно как обычно, будто ничего особенного не случилось, – ни о чем и обо всем одновременно. О фигурном катании. О последнем сериале (который никто не смотрел, но почему-то все при этом были в курсе). О ценах на нефть. О литературе, разумеется. И о философии. Мы испокон веков обожаем погалдеть насчет литературы и философии.

– ...Изъятие себя извне!

– Это еще что такое?

– Не помню. Вычитал где-то. "Эдипальность как изъятие себя извне".

– Юнг какой-нибудь?

– Очень даже может быть. Там было что-то про ребенка мужского пола, который хочет скомпенсировать каким-то хитрым образом нехватку фаллоса у своей родной матушки.

– Жалко, Винчестера нет – он бы тебе настрогал цитат.

– Ничего, брат. Во-первых, он не столько их строгает, сколько идентифицирует. А во-вторых, мы и без Винчестера обойдемся: "Постмодернизм метафоризировал всеобщую метонимию авангарда-тоталитаризма".

– Круто. Красиво сказано. Сам выдумал?

– Нет. Это оттуда же.

– Бросьте, у каждой науки – свой язык.

– Однако же, есть наука, а есть – "созерцание стены", брат.

– Или еще лучше: есть физика, а все остальное – коллекционирование марок.

– Попрошу не касаться коллекционирования марок! Филателия – это святое.

– ...Я давеча полистал Ясперса – "Философскую автобиографию" – и ничего, ну ничегошеньки оттуда полезного не почерпнул. Кроме того, что Хайдеггер был, оказывается, нацистом. Откуда немедленно следует: в каждом море Ума обязательно найдутся острова Глупости. Но это я, положим, знал и раньше...

– Не Глупости, а Гнусности.

– Брось. Какая в данном случае разница?

– Не говори, брат! Еще какая. Как между карьерным дипломатом и карьерным самосвалом.

– Все равно: есть наука, а есть – "созерцание стены".

– ...Это Гильберт, кажется, сказал про какого-то бедолагу: "У него не хватило воображения для математики, и он стал поэтом". Погорячился великий человек. Тут дело ведь не в количестве воображения, а в качестве. Это все равно, что сказать про Беккенбауэра: у него не хватило силенок, чтобы стать тяжелоатлетом, и он пошел в футболисты...

– А кто такой Беккенбауэр?

– О боже! С кем мне здесь приходится общаться!

– Я давеча в одном доме уговаривал тараканов. Девчушка. Лет шестнадцати, очаровательная, как умывающийся котенок. Я стал ее клеить. Вижу – не врубается. Я спрашиваю: "Вы что, не знаете, кто такой Брэдбери?" "Знаю, – говорит, – психиатр"...

Галдели, впрочем, не все. Тенгиз по-прежнему оставался мрачен и молчалив. Глотал охлажденную водку, запивал минералкой, совсем не закусывал, только смотрел в пустую тарелку, а когда поднимал глаза, выпуклые, мрачные, с тяжелыми красными веками, мало кто выдерживал этот взгляд – неуютно становилось и зябко и хотелось сделать вид, что никакого этого взгляда не было, просто маленькое недоразумение возникло, а сейчас вот все разрешится и разъяснится наилучшим образом. И красив он был страшен и великолепен одновременно, словно врубелевский демон. "Красавец и здоровляга, и уж наверное не еврей..." Дрянь дело, думал Богдан, поглядывая на него украдкой. Видимо, совсем ничего не получается. Видимо, кусок этот нам совсем уж не по зубам. А может быть, у него просто что-нибудь опять не ладится с княгиней Ольгой?.. Впрочем, княгиня просто терпеть не может нашу Маришку, вот почему ее здесь нет. И не надо. Господь с ней, без нее даже лучше...

А Маришка была, как всегда, очаровательна (словно умывающийся котенок). Васильковые глаза. Грудной, с хрипотцой голос. И чудный смех, которым она награждала, словно орденской лентой. Своих дорогих паршивцев. Своих любимых мальчиков. Она точно знала, что мальчики не подведут. Никогда не подводили и теперь не подведут. А если кто-то дрогнет, она тут же окажется рядом и подставит плечо. Или улыбнется ему. Или просто скажет: я здесь... Откуда в ней эта непостижимая вера в нас? Ведь мы же, на самом деле, абсолютно бессильны перед мерзостью, перед любой злобной силой. Я не говорю уж про гангстеров и про сексотов – перед обыкновенным хулиганьем бессильны! Вот ты, Благоносец хренов, – можешь ты отбиться от пары гопников? Дать в рыло? Заехать гаду по яйцам? Зла ведь никогда у меня на это не хватает. А она все равно в нас верит. И эта вера, она так дорого стоит, что ее почти уже невозможно приобрести. Как любовь. Как здоровье. Как талант. Неужели мы и в самом деле лучше, чем выглядим?.. "В конце концов, все зависит только от нас самих!.." Увы. В том-то и дело. Я бы предпочел, чтобы все зависело от кого-нибудь ненадежнее...

...А герой дня Вадим был изжелта-бледен и дурен, глаза красные и заплыли, рот кривой, словно его непрестанно тошнит и вот-вот вырвет прямо на скатерть. ("Так вот ты какой – человек третьего тысячелетия!..") Хлопотливый Матвей очень нежно его опекал, настоятельно пододвигал закуску, бегал в кухню за минералкой, подбирал за ним падающие на пол вилки-ножики видимо, фундаментально и основательно напугал его Вадим своими бабскими фокусами, и Великий Математик уже и не знал теперь, чего еще ему следует опасаться. Зрелище это было, скорее, тошнотворное, но к своему удивлению Богдан испытал по этому поводу что-то вроде укола ревности: никогда не видел он Велмата таким заботливым и таким внимательным, он даже представить его не мог таким – этого ядовито-ехидного умника, всегда совершенно беспощадного и к себе, и к другим, и ко всему нашему нелепо-идиотскому миру. Да-а, а Вадим вот оказался сущей размазней. Сопля зеленая. Тьфу... Или он все-таки актерствует? Быть того не может. А впрочем... Ничего мы друг о друге не знаем, да и знать не умеем, и так – всю жизнь. Открытие за открытием, и все открытия почему-то поганые. Открываются расписные ворота души, и несет оттуда вдруг такой тухлятиной, что хоть святых выноси...

– М-м-м! Маришка! (Хрум-хрум.) Какие гренки! Божественно!..

– А это что такое? Бифштексы?

– Не тормози! Бифштексни!

– Это не бифштексы, брат. Это ГОВНАТРУБ.

– Чево-о-о!

– Говядина натуральная рубленая, брат. Извини, брат.

– Слушайте! Прекратите жрать. Боба еще нет!

– Боба ждать – знаешь... Боб – человек подневольный: когда отпустят, тогда и придет. И ни минутой раньше...

– Ты только закусывай, пожалуйста. Я тебя умоляю, Вадим, не надирайся. Подожди...

Дзынь-дзынь-дзынь – ножом по краю рюмки. Тенгиз. Решил, что пора, и возбудился к действию.

– Господа! Леди и джентльмены! Внимание! Вы что сюда – жрать пришли? Прекратите обжираловку, блин! Сначала – дело!

– Вот именно! (Это Вадим. Уже на взводе и уже даже с перебором.) Объявляется дело Вадима Христофорова, погоняло – "Резалтинг-форс"! Пр-рашу! Вот стою я п'р'д вами, словно голенький...

– Да помолчи ты, ради бога! Отдай стакан!.. Не умеешь ведь пить, жопа с ручкой, совершенно...

– Д-да! Но зато я умею напиваться!

– Тихо! Заткнитесь все! Начинаем, Обстоятельства дела всем известны? Я полагаю, всем...

– Вове не известны.

– Вова перетопчется. Я к дедам обращаюсь: все в курсе?

Деды были в курсе. Все. Некоторые слышали эту историю уже неоднократно, – и от Вадима, и друг от друга. Всем и все было понятно. И никто не знал, что надо делать.

– У меня вопрос к Димке, – сказал Богдан. – Они прорезались последнее время? Или нет?

– Откуда мне знать, – проговорил Вадим, пьяно растягивая слова. – Они у меня телефон пр-р'слушивают, суки...

– Когда ты их видел в последний раз? – терпеливо настаивал Богдан.

– "Не в этой жизни..." – Вадим истерически хихикнул.

– Отстань от него, – сказал Богдану озабоченный Матвей. – Что ты пристал к человеку? Не знает он ничего больше. И не соображает.

– Вижу-вижу, – сказал Богдан и замолчал. Ничего у нас не получится, подумал он. Мы либо безразличны, либо бессильны. Бессильные мира сего... Но вот что поразительно: ведь я, кажется, завидую ему. За ним охотятся, от него чего-то еще ждут, он нужен кому-то, или мешает кому-то, или, может быть, кому-то полезен. Трепло, слабак, размазня, но представляет ведь собою некую ценность, причем, похоже, немалую. А я вот – пуст. И никому не нужен. Как высосанная банка из-под пива...

Вадим между тем стремительно надирался. Матвей хватал его за руки, отбирал стакан, отставлял подальше бутылки – ничего не помогало. Казалось, Вадим буквально цель перед собою поставил: надраться вглухую – как можно основательнее и как можно быстрее. А скорее всего, так оно и было на самом деле. Может быть, он устал быть трезвым. "...Все, кто вам дорог, достойны самого лучшего... – провозглашал он, никого не слушая и ничего не слыша. Я просто мою голову и иду... Что вы вообще можете понять? Слышали про такого: Эраст Бонифатьевич зовут... Педераст Бонифатьевич... Если бы у меня была под рукой двустволка, я бы набил этой суке морду..." – и он заливался смехом, кашлял смехом, задыхался смехом, беспорядочно раскачиваясь всем телом, словно воздушный шар на ветру.

– Отдай стакан, говорю!..

– Да отстань ты от него в самом деле!

– Заткнись. Ты что – не видишь, что он вытворяет?.. Сидеть!

– Св-вбоду Вадиму Христофорову!..

Тут напольные часы (мрачная черная башня, отсвечивающая лаком и медными виньетками) подали голос – всхрапнули и ударили, глухо, с благородно-сдержанной мощью, так что все тотчас же замолчали, словно вдруг заговорил среди них старший, – да так оно и было, по сути дела: часы эти были старинные, немецкие, привезенные в свое время из Веймара в счет репараций. Они размеренно отработали свое "хр-р-баммм!" восемь раз подряд, вздохнули напоследок и стихли. И Юра-Полиграф традиционно произнес с демонстративным благоговеним: "Ей-богу, клянусь, встать хочется!.." И все переглянулись, и заулыбались, и почему-то всем сделалось хорошо.

...Всем, кроме Вадима, конечно, которому хорошо стать не могло уже ни при каких обстоятельствах. Ему теперь могло стать только плохо, и ему-таки стало плохо, и Матвей с Маришкой поспешно увели его в ванную, а остальные вновь загомонили – главным образом для того, чтобы заглушить мучительные звуки, доносящиеся оттуда.

– ... Вэл-вл!

– Что, горе мое?

– Перестань врать!

– Никогда! Настоящих жуков больше не осталось. Я еще застал жуков-носорогов – Oryctes nasicornis. Под Лугой их было довольно много. Но вот жука-оленя живого не видел ни разу. Сейчас все они исчезли навсегда. Бронзовка обыкновенная – Cetonia aurata – заделалась редкостью. Жужелицы крупной на огороде не встретишь...

– А в Японии, между прочим, жуков до черта. Их там разводят.

– Сравнил! Япония войну проиграла. Тоталитарным государствам полезно проигрывать войны – они от этого сразу идут на поправку.

– Мы тоже проиграли войну.

– Верно. Но, во-первых, гораздо позже. А во-вторых, явно идем на поправку.

– Что-то не видно.

– Видно, видно. Но жуков нам уже теперь не вернуть. Разве что в Японии станем закупать. Но нет худа без добра: у нас появились удивительные тараканы!..

– Полундра! Не надо про тараканов!

– Слушайте, жлобье, мы будем языком болтать или мы будем, блин, делом заниматься?..

– ...Открывает жена. Руки опущены, подбородок открыт...

– Недурно. Но мне больше понравилось про новоросса. Выходит из Эрмитажа и говорит "Ну, что ж. Не бог весть что, конечно, но ничего, ничего – чистенько..."

– "Машка, женушка моя дорогая! Родила? Сколько? Трое? Мои есть?..."

– ...А ты представь себе "Ревизора" с точки зрения чиновника. История про то, как мелкий проходимец и негодяй обманул приличных и порядочных людей...

– ...Слушай, вот интересно, что было бы, если бы у Николая хватило сообразительности дать Александру Сергеевичу сразу камергера вместо камер-юнкера?

– Между прочим, я только к старости узнал, что Ольга, оказывается, была сестра Татьяны...

– Господи! А кто же она тогда была, по-твоему?

– Ну, не знаю, брат. Приятельница. Подружка. "Скажите, девушки, подружке вашей..."

Потом Маришка снова появилась, растерянная и встрепанная, и сразу же, не садясь, налила себе минералки и жадно выпила.

– Ну и ну, – сказала она и опустилась на ближайший стул.

Андрей произнес с недурным французским прононсом:

– Monsieur Christoforoff va s'animaliser.

Кто понял – промолчал, кто не понял – тем более. А Вельзевул осведомился деловито:

– Уложили?

– Там с ним Матвей... – ответила Маришка невпопад. – Ребята, он так долго не протянет, надо что-то делать, честное слово. Богдан, ты не хочешь им заняться?

– Нет, – сказал Богдан так резко, что все сразу же замолчали и теперь смотрели на него. Даже Тенгиз. Даже опекуемый Вова.

– Извини меня, конечно, но почему? – спросила Маришка беспомощно. Это же сейчас – совершенно очевидно – твой клиент.