Текст книги "Женька"
Автор книги: Аркадий Пинчук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
В руках у нее была тяжелая хозяйственная сумка, из которой выглядывали бутылки с подсолнечным маслом, какие-то пакеты, хлеб, консервные банки. Булатов молча забрал сумку, Женька так же молча приняла эту заботу.
– Как врач, я обязан знать самочувствие моей пациентки?
– Бодрое!
– Родители здоровы?
– По возрасту.
Нащупывая тональность разговора, Булатов не мог понять причины возникшей вдруг скованности. Не свататься же он в конце концов приехал. Неприлично взрослому человеку так легкомысленно вести себя. Полчаса знакомства, несколько телефонных звонков, один полудетский поцелуй в благодарность за ночлег, и готово – я без вас жить не могу. Он давно мечтал побывать в этих краях, по Лене собирался проплыть, до Тикси добраться. Так что Женькино приглашение было лишь тем последним толчком, который помог реализовать давно задуманный план.
Вот в соответствии с этой диспозицией должна строиться и линия поведения. Ума у Женьки и такта вполне достаточно, чтобы не делать ложных выводов из его визита, а следовательно, не надо кукситься и вымучивать фразы, больше раскованности и непосредственности.
– Родители твои не переполошились?
– Олег Викентьевич, – засмеялась Женька, – что вы, ей-богу? В Ленинграде я восхищалась вашей уверенностью и независимым поведением. Да здесь рады каждому новому человеку. Как родному. А вы мой спаситель. И прилетели сюда не бедным родственником, а въехали на белом коне. Вас здесь в любом доме будут сажать в красный угол. Кормить отборными сортами рыбы. На сколько вы дней к нам?
– Первого сентября должен вернуться.
Женька нахмурилась и вздохнула.
Тундра мягко погружалась в сумерки и в тишину. За бугром остался поселок с лаем собак и стуком дизеля, там же, за бугром, только уже беззвучно, кружили тяжелые чайки, а впереди, где-то очень далеко, ритмично сотрясал землю едва уловимый гул. Булатов прислушался, и Женька сразу объяснила:
– Это океан. Я покажу вам. Только к утру шторм уляжется.
Под ногами похрустывал сухой ягель, а в стороне от натоптанной тропки собаки смачно шлепали лапами по невидимой воде. Приглядев бугорок посуше, Булатов поставил сумки на землю и нарвал каких-то незнакомых ему темно-синих цветов. Подошел к Женьке, вытянулся, наклонил голову и галантно преподнес букет. Женька молча приняла подарок, прижалась к цветам улыбающимися губами, и быстро отвернулась: на глазах у нее блеснули слезы.
– Я что-то не так? – смутился Булатов.
– Да нет, ничего, – Женька отвернулась. – Мне еще никто не дарил цветов.
– Ну, – Булатов почувствовал толчок в грудь, будто сердце расширилось и вздрогнуло, – только ради этого стоило лететь за тысячи километров.
Плоский домик метеостанции с различными антеннами, пристройками, приборной площадкой вырос в сумерках сразу и неожиданно. Чук и Гек весело заскулили, посмотрев на Женьку, и стремглав рванули к высокому, как самолетный трап, крыльцу.
– Вот мы и дома, – сказала Женька. И прошептала: – Вы даже не представляете, как я рада.
– Жень, – вспомнил Булатов, – я без разрешения на «ты» перешел. Это ничего?
– Считайте, что сделали мне подарок, – шепнула она торопливо, увидев на крыльце отца.
Булатов поклонился, назвал полностью фамилию, имя и отчество, сообщил, что он доцент Ленинградской военно-медицинской академии и что сейчас сам не верит в то, что отважился на такое путешествие.
– Заслуга вашей дочери. Сумела убедить.
Дмитрий Дмитриевич удивленно хмыкнул в густую бороду и посмотрел на Женьку. Мол, раньше мы таких способностей за ней не замечали. Пригласил в дом. Если отца Женьки Булатов примерно таким и представлял, то Ангелина Ивановна удивила многим: и шикарно уложенной прической, и строгим вечерним платьем, прикрывающим легкие туфли на тонком высоком каблуке, и больше всего – своей непосредственностью.
– У хозяйки, как в театре перед премьерой, – говорила она Булатову. – Последний гвоздь на сцене забивают перед самым подъемом занавеса.
Если бы Булатов не знал, что Ангелина Ивановна мать Женьки, мог подумать, что они сестры. С разницей в десять – двенадцать лет. Сходство было во всем, даже в голосах. Стопроцентная мамина дочка.
– Маман, ты сегодня превзошла себя, – сказала Женька с восхищением.
– Привыкли, понимаете, видеть меня в джинсах да в ватнике, – апеллировала Ангелина Ивановна к гостю, – оделась, как женщина – не узнают. – И заговорщицки подмигнула Булатову. – Пусть знают наших.
Эти ее реплики, доверительная манера обращения с Булатовым сразу определили и его поведение. Он почувствовал, что находится среди близких людей, где можно безбоязненно шутить, откровенно высказывать свои мысли, задавать любые вопросы.
За столом он чувствовал себя также непринужденно.
Постелили Булатову в комнате Женьки, на ее же кровати. Вспомнили по этому поводу старинное поверье о вещих снах, посмеялись, пожелали гостю спокойной ночи. Где-то в отдалении стучал движок местной энергоустановки, маленькие окна вздрагивали от ударов вдруг налетавшего ветра. Булатов закинул за голову руки и стал рассматривать искусно скроенные из кусочков шкур аппликации, вправленные в небольшие самодельные рамочки. Он знал уже – это работы Женьки.
…Сегодняшний вечер затмил все, что было вчера и позавчера. Перед глазами Булатова продолжали стоять спокойно-мудрое лицо Дмитрия Дмитриевича, не сказавшего за весь вечер и десяти фраз, возбужденно-азартные глаза Ангелины Ивановны, наговорившейся до хрипоты в горле, и застенчиво-добрая улыбка Женьки. Разглядывая ее лицо, Булатов понял, что дочь взяла от своих родителей все самое лучшее, потому что родилась от большой любви и выросла в атмосфере большой любви.
Какой-то мизерный клочок этой атмосферы перепал сегодня и Булатову. С тех пор, как он остался без отца, а было ему в тот год семь лет, Булатов не знал ни семейного тепла, ни семейной любви. У матери всегда хватало своих проблем, хоть она и заботилась о сыне, бабушки и дедушки жили в недосягаемой глубинке. Став студентом, он получил от матери полную самостоятельность с отдельной квартирой в придачу.
Повезет ли Женьке, как повезло ее матери? Воспользоваться ее доверчивостью охотники найдутся. Впрочем, так ли она проста и доверчива?
Булатов вспомнил, какими колючими и неприступными были глаза Женьки при первом знакомстве, как она цепко изучала его дипломы. Как была напряжена – рысь перед прыжком! И от этого воспоминания ему стало покойно и хорошо. Он провалился в сон и никогда не узнал потом, что к нему заходила в комнату Женька, долго смотрела на него, беззвучно шевеля губами, даже поправила подушку, вплотную приблизив к нему лицо, и, выключив свет, тихо вышла.
Утром она сама разбудила его, сказав, что пока не испортилась погода, надо побывать у хозяина Хрустальной горы. На вопросы, где это и что это, Женька не ответила, лишь мотнула головой и сказала: «Терпение, мой друг, терпение». Она сама и кормила его, с проворной ловкостью убирая и выставляя тарелки на стол. На ней были все те же вельветовые брюки и пушистый свободный свитер, за мягкими складками которого угадывалась тонкая гибкая талия, по-девичьи узкие бедра.
Булатов уже давно не чувствовал себя таким беззаботно озорным. Они шли натоптанной тропой к реке, беспричинно смеясь, вспоминая подробности своего знакомства. Вокруг них кувыркались в игре и беспричинно весело лаяли Чук и Гек. Хмурилась Женька, лишь присматриваясь к небу.
– Чем оно тебе не нравится?
– Родители в Заимке. А дорога – морем. Как бы волна не поднялась.
– Тихо ведь.
– Ага… Это не та тишина.
– Впервые, что ли?
– Океан не спрашивает.
У пристани, сколоченной из неотесанных бревен, стояла на сваях цистерна для горючего, несколько металлических бочек, небольшой навес, дощатая будка.
– Здесь горючее подвозят для нашей силовой установки, в кладовке запасные приборы, детали к аппаратуре, расходные материалы, – пояснила Женька. – Ящики с консервами.
– А почему не заперто?
– От кого?
– Ну, мало ли?
Женька весело засмеялась и уверенно шагнула в покачнувшуюся «Казанку» с подвесным мотором. Чук и Гек немедленно последовали ее примеру. Женька жестом позвала Булатова. Когда он сел на жесткую скамью, она сняла с мотора чехол, дернула шнур и, как заправский рулевой, вывела моторку к противоположному берегу, держа ее нос против течения.
– Здесь не так бьет волна, – крикнула она Булатову, – скорее доберемся к Хрустальной горе.
Женька знала, чем удивить Булатова.
Они пристали к новому причалу, взошли по пологому трапу на берег. Прямо от берегового настила к подножию кургана убегала проржавевшая узкоколейка. На дальнем ее конце стояла небольшая вагонетка с низкими бортами. Булатов взял Женьку за руку и, балансируя, пошел по узкому рельсу. Метров через десять Женька потянула его к небольшому домику, похожему на строительный вагончик.
– Визит хозяину надо нанести.
У домика валялись бутылки, ржавые банки, дрова, уголь, старое тряпье. На смятой телогрейке живой кучкой жались друг к другу слепые щенки. Женька присела возле них, сняла варежку, погладила каждого по спинке. Булатов тоже протянул руку, но из-за вагончика раздался негромкий, но выразительно предупреждающий рык.
– Нет, нет, не трогайте, – испугалась Женька, – Марта может руку отхватить.
– А ты?
– Меня она знает.
Они вошли в домик. На металлической плите жарилась в огромной сковороде рыба. Дощатый стол был завален остатками еды, какими-то копиями накладных, бумажными гильзами от охотничьего ружья и еще черт знает чем. Из-за ширмы вышел заросший, как Робинзон, парень. Примерно булатовского возраста. В телогрейке на голое тело и в изрядно потертых джинсах.
– Здравствуйте, Евгения Дмитриевна, – учтиво сказал он, не замечая Булатова.
– Здравствуй, Сева. – Женька взяла под руку Булатова. – Это мой друг из Ленинграда. Олег Викентьевич.
– Тот самый?
– Покажи нам хрустальный дворец, Сева, – не удостоила Женька его ответом.
– Покажу, Евгения Дмитриевна, только надо сначала рыбки попробовать.
– Мы завтракали, Сева.
– Тогда идите наверх, я скоро.
От жареной рыбы шел тонкий аромат, и Булатов бы не отказался попробовать ее, но Женька осторожно потянула его к выходу, и он послушно вышел. Ей лучше знать, как здесь вести себя. Они снова вернулись к узкоколейке.
– Жень, – Булатов взял Женькину руку, предварительно сняв с нее варежку, – а ты бы не могла и меня, как Севу этого, просто Олегом называть и на «ты»?
– Нет, Олег Викентьевич, – смутилась Женька, – с Севой у нас такие взаимоотношения установились, когда мне было семь лет. Он меня ботанике обучал, зоологии, другим естественным наукам.
Женька рассказала, что Сева у этой горы живет и работает уже лет двадцать, приехал сразу после окончания биофака в МГУ, и никуда с тех пор не уезжал. Даже в отпуск. Читает лишь то, что ему случайно перепадает от местных рыбаков; раньше пользовался радиоприемником, а теперь и радио слушать не хочет.
– Чем он живет?
– Принимает от рыбаков уловы, потом эти накопления передает на рефрижератор. Два-три раза за сезон. Охотится. Только на уток. Зимой промышляет песца… Одни говорят, – продолжает Женька, – что у него неразделенная любовь, другие считают его блаженным… Он добрый, никому не сделал зла, если просят помочь – не отказывает. Был очень хорошим учителем у меня. Государственные интересы блюдет, как свои. Его тут пытались обмануть – не вышло, пробовали подкупить – тоже ничего не получилось, угрожали расправой – не испугался. Даже женить хотели. Так он отговорил невесту. Сама убежала.
Вход в так называемую «линзу» напоминал вход в блиндаж. За тяжелой дверью, над которой висела брезентовая занавеска, начинался пологий спуск, потом еще одна брезентовая штора, а вот уже за нею открылся действительно хрустальный дворец. Ослепленный сверкающей радугой отраженных огней, Булатов сразу и не понял, куда он попал. Потом пришел в себя, осмотрелся. Хрустальный дворец был обыкновенным холодильником, который вырубили в промерзшем до основания озерце. Вправо и влево от центрального коридора были вырублены сводчатые залы, где хранилась выловленная в Индигирке рыба самых ценных сортов, а поскольку лед был чист и прозрачен, через него пробивался свет ламп из всех помещений, играя в гранях кристаллов самыми причудливыми оттенками.
В одном из залов Женька вдруг исчезла. Стояла рядом и как провалилась. Неожиданно Булатов увидел ее за толстой стеной льда в торце зала. Как она туда попала? Так же вдруг Женька появилась с ним рядом. На лице играла плутоватая улыбка.
– Чудеса, да и только, – качнул головой Булатов.
– Этот дворец я дарю вам на память, – сказала Женька и хитровато посмотрела на него.
– Спасибо. Я в долгу не останусь. – Булатов вспомнил, что и у него есть в Ленинграде любимый дворец, который он сможет подарить Женьке – Петергофский.
Когда они снова поднялись наружу, Булатов мгновенно почувствовал разницу температур: внизу будто трещала морозами зима, наверху буйствовало цветами лето. Хотя наружный градусник показывал всего плюс пять.
– В тундре таких вот замерзших озер много, – рассказывала Женька, – говорят, что им миллионы лет. Когда здесь вырубали камеры, находили вмерзших в лед диковинных рыбок. И вообще, тундра хранит еще много загадок. Недалеко от Алайхи есть, например, кладбище мамонтов. Правда, правда. Вечная мерзлота – прекрасный консервант. Говорят, что покойники на местных кладбищах сохраняются столетиями.
Женька замолчала, потом тихо спросила:
– Вам не страшно, когда вы пытаетесь думать на столетия вперед?
– Страшно подумать, что у меня всего четыре дня осталось до возвращения в Ленинград, – отшутился Булатов. – Что будет через сто лет, лучше не думать.
На пристани их ждали Дмитрий Дмитриевич и Ангелина Ивановна. С ними был еще какой-то бородач. Женька заволновалась.
– Что-то случилось…
Дмитрий Дмитриевич встретил Булатова и Женьку виноватым взглядом. Ангелина Ивановна взяла Булатова под руку и на правах хозяйки представила бородачу. Тот назвался Зуевым, руководителем изыскательской экспедиции, и подал Булатову сложенную вчетверо бумажку.
Прочитав записку, Булатов хотел сразу и наотрез отказаться. Но, встретив умоляющий взгляд Зуева, задумался.
– К первому сентября я должен быть в Ленинграде, – сказал он.
– Мы отправим вас в Алайху вертолетом. И далее обеспечим «зеленую улицу».
– Хорошо. – Булатов повернулся к Женьке, взял ее за плечи, посмотрел в глаза. И в голубой их глубине увидел свое отражение. – Извини, там человеку худо, коллега просит помощи. Не огорчайся. Я надеюсь, что мы еще и океан с тобой посмотрим, и пирогов поедим, которые Ангелина Ивановна обещала.
Женька смотрела снизу вверх, не отводя глаз, и было в этом взгляде что-то по-взрослому тревожное.
– Помните, это Север, – сказала она, – ведите себя благоразумно. Хорошо?
– Хорошо.
Зуев пригласил его в свой катер – со стационарным мотором, высоким лобовым стеклом, полумягкими креслами. Сразу вырулил на стремнину и взял курс в сторону океана.
Коллега из Алайхской больницы, которому Булатов ассистировал в день приезда, писал, что не может справиться с открывшимся кровотечением у больного, и просил его срочно приехать в лагерь изыскателей.
* * *
– Когда это случилось? – спросил Булатов Зуева.
– Вчера ночью. Врача к нам доставили вертолетом, и вчера он сделал операцию. Больной оказался нетранспортабельным. А сегодня утром попросил меня отвезти вам записку. Вертолета нет, пришлось морем.
За разговорами о Севере, о местных промыслах, о живущих здесь людях время летело быстро. Но вскоре Булатов затосковал по тверди земной, захотелось ступить ногами на что-то более устойчивое, чем днище катера. Хотя волна в море была и не очень высокая, но каждый ее удар по металлическому каркасу катера отдавался болью в позвоночнике. Не спасало даже полумягкое кресло. И Булатов большую часть пути простоял в буквальном смысле на полусогнутых ногах. Пять часов пути показались вечностью.
Потом была работа. Трудная и тревожная. Коллега из Алайхи выполнил смелую и мастерскую операцию. Но из-за отсутствия стационарной аппаратуры просто физически не смог предотвратить неприятного сюрприза. Вдвоем они все-таки нашли выход, кровотечение остановили, организовали прямое переливание крови, и, когда жизнь больного была уже вне опасности, Булатов взглянул на календарь. Оказывается, прошло почти двое суток. Он заторопился, потребовал как можно скорее отправить его на метеостанцию.
Зуев виновато опускал глаза. Над тундрой висело неподвижное одеяло тумана, причем такого плотного, что стоящие в тридцати метрах друг от друга домики не просматривались. Было ясно без слов, что в такую погоду не только вертолеты, даже чайки летать не могли.
– Пойдем морем, – настаивал Булатов, хотя понимал, что проявляет то самое неблагоразумие, от которого хотела предостеречь его Женька. Зуев связался с метеостанцией, выяснил прогноз и, убедившись, что в ближайшие сутки перемен к лучшему не будет, пообещал Авдеевым доставить Булатова через пять часов морем.
Вода в океане была тихой, и шли они на катере быстро и уверенно. Порой Булатову казалось даже, что катер скользит не по воде, а в облаках, в каком-то нереальном мире. Навалилась накопленная за двое суток усталость и он, поудобнее привалившись к борту, уснул. А когда проснулся, понял, что катер сидит на мели. Зуев в тумане потерял ориентировку и сбился с фарватера, вошел не в тот рукав. Положение усугублялось тем, что вместе с густым туманом землю начала укутывать темнота застигшей их ночи…
Отогнув до самого паха резиновые сапоги, Булатов и Зуев покинули катер и начали искать на каменистой отмели сорванный с гребного вала винт. На поиски ушло часа два. Потом по очереди, в свете фонарика, напильником точили из гвоздя шпонку, потом выбивали старую, срезанную. Насадить гребной винт под водой тоже оказалось непростым делом, но они справились и с этой задачей. А еще предстояло снять катер с отмели и снова выйти в море, не наскочив на другую отмель. Катер вели руками в полной темноте, нащупывая ногами ускользающее дно. Уткнулись то ли в берег, то ли в островок. Решили ждать рассвета, заодно обсушиться.
Зуев насобирал сухих веток, обмытых дождями белых корешков, каких-то щепок, намочил в бензине старое вафельное полотенце, сложил все в кучу и поджег. Костер занялся дружно, от мокрой одежды повалил густой пар. Стало несколько веселее, хотя говорить ни о чем не хотелось, оба считали себя виноватыми в этих глупых приключениях. Булатов вспомнил, что на метеостанции их ждали еще вчера к концу дня, а теперь, наверное, волнуются и переживают, особенно Женька. И он еше больше почувствовал себя виноватым.
* * *
Но слово «волнуются» и на сотую долю не отражало состояния не на шутку всполошившихся обитателей метеостанции. И если Дмитрий Дмитриевич и Ангелина Ивановна переживали случившееся с присущей взрослым сдержанностью, подбадривали друг друга, то Женька сходила с ума. Она навзрыд ревела, проклинала себя и ту минуту, когда отпустила Булатова от себя, требовала от родителей принимать какие-то экстренные меры и хоть что-то делать.
– Разве вы не понимаете, что они в океане заблудились? – спрашивала она сквозь слезы. – У них давно кончился бензин, они просто-напросто замерзнут!
Но что они могли сделать, если над устьем Индигирки распластался эпицентр антициклона. Оставалось все надежды возлагать на Зуева, человека опытного и знающего Заполярье с детских лет.
– Не дай бог с ним что-то случится, – ревела Женька, – я себе этого никогда не прощу.
Предельно измучив себя, она на рассвете заснула. И во сне услышала стук мотора. Мгновенно вскочила.
– Это катер! Я слышала катер!
Схватила старый бубен в сенях, звук его хорошо слышен в тундре, свистнула собак и побежала к берегу, спотыкаясь и падая. Когда в белом месиве тумана и вправду застучал мотор, она стала неистово колотить по пересохшей коже бубна. Из тумана сначала расплывчато, а затем все более четко вырисовался корпус знакомого катера, а в нем силуэт живого и невредимого Булатова. Женька, закрыв лицо ладонями, обессиленно опустилась на колени. Мокрый, усталый, заросший, Булатов торопливо спрыгнул на берег, подошел к Женьке и наклонился над нею, чтобы заглянуть в глаза, утешить, успокоить ее. Но Женька обвила его шею руками, уткнулась лицом в грудь, начала целовать его, размазывая по лицу слезы, все теснее прижиматься к Булатову и, обессиленно ударяя по его спине кулаком, упрекать сквозь рыдания:
– Совсем ненормальный… Разве так можно?.. Да? Я же чуть не умерла… Как бы ты жил без меня?..
А он и сам теперь не понимал, как ухитрился прожить без нее целых шесть месяцев. Ел, спал, работал, даже в театр ходил.
Впрочем, нет, неправда, он не жил без нее. Просто никому про Женьку не рассказывал, но она была все время с ним. С ним по утрам просыпалась, помогала готовить завтрак, бежала рядом к метро, с ним читала лекции, ассистировала на операциях, подсказывала неожиданные решения в трудных ситуациях, даже ходила с ним в театр, сопровождала в командировках.
* * *
Женька, Женька, милая Женька…
С какой неудержимой силой выплеснулось у нее чувство, с какой первородной чистотой и женской естественностью. Не обращая внимания на стоящих рядом родителей, не стесняясь набежавших людей, она смотрела ему в глаза, касалась руками небритых щек, разглаживала пальцами слипшиеся от грязи и копоти брови, верила и не верила, что он живой, что ничего с ним не случилось, обнимала, терлась щекой о щеку и шепотом просила об одном:
– Только ничего не говори. Молчи. Не надо ничего говорить.
– Отпусти человека, – сказал ей мягко отец. Он словно будил ребенка после долгого сна. – Слышишь, дочка, отпусти его. Олегу Викентьевичу надо умыться, отдохнуть.
Женька никого не видела и ничего не слышала. Висела на шее и терлась, как котенок, о его колючие щеки. Выбившиеся из-под пухового платка густые волосы мягко щекотали Булатову губы, дурманили сознание незнакомыми запахами прохлады и солнца. Ему тоже стало безразлично – смотрят на них или не смотрят, хотелось, чтобы Женька дольше висела на шее, терлась о его щеки и шептала бессвязные слова. Оглушенный этим взрывом чувств, этой непосредственностью, он постепенно начинал понимать, что в его жизни случилось то самое чудо, которое люди называют любовью, что в руках у него прекрасная жар-птица, за которой он безуспешно гонялся много лет, жар-птица в джинсах и черном полушубке.
– Теперь ты без меня ни шагу, – говорила Женька, не отпуская его перепачканную сажей и ржавчиной руку, – теперь я тебя никуда не отпущу, как бы они ни просили. Только со мной.
Женька взяла его крепко под руку и повела к дому. Чук и Гек ревниво посматривали на них.
Дома Женька бесцеремонно раздела его до пояса, наклонила над большим медным тазом и, поливая на спину и на голову теплую воду, терла намыленной мочалкой и весело приговаривала:
– Теперь-то я тебя отстираю по первому сорту. Всю грязь отскребу, все отпарю. Вечером пойдешь в баньку и смоешь все свои прежние грехи. А пока терпи, пока я сама.
Ангелина Ивановна готовила завтрак и посматривала на дочь удивленно-испуганно. Иногда она пыталась обратить внимание Дмитрия Дмитриевича на поведение Женьки, но тот лишь походя пожимал плечами, мол, дело обычное, и нечего на них глазеть.
А Женька чуть ли не кормила с ложечки Булатова. Когда он пил чай, сидела напротив, подперев кулаками подбородок, смотрела ему в глаза и улыбалась, как умеют улыбаться счастливые дети. Засыпая на Женькиной кровати, Булатов слышал, как она принесла стул, села рядом и взяла в свои ладони его лежащую поверх одеяла руку.
* * *
Разбудил его Дмитрий Дмитриевич. Извинился и попросил подойти к радиостанции. Коллега из изыскательской экспедиции нуждался в совете по каким-то послеоперационным назначениям. Булатов посмотрел на часы и не поверил – он проспал чуть ли не круглые сутки.
– Ты почему меня не разбудила? – спросил он у Женьки после радиопереговоров.
Она глянула на родителей и сказала с плохо скрытой обидой:
– Мне запретили к вам подходить, Олег Викентьевич. Тем более вешаться на шею.
И демонстративно вышла из дому. Вышел и Дмитрий Дмитриевич, оставив Булатова наедине с Ангелиной Ивановной. Булатов понимал родителей, понимал их боль и опасения.
– Мы ей ничего и никогда не запрещаем, – взволнованно говорила Ангелина Ивановна. – Воспитывали главным образом своим примером. Мы и сейчас ей ничего не запрещали. Просто я попросила Женю подумать: а вдруг это ее чрезмерное внимание вам неприятно?
Ангелина Ивановна еще больше заволновалась.
– Вы поймите нас, Олег Викентьевич. Женька хоть и выросла, но она девочка. Вы видели, она непосредственна, эмоциональна. Вы сильный, мужественный человек, прекрасный врач, крепко стоите на ногах… Вы для нее воплощение идеала. Я знаю свою дочь, она способна влюбиться и будет верна этому чувству до конца жизни. И у меня, и у Димы все в роду однолюбы. Мне бы очень хотелось уберечь ее от разочарований. Не сердитесь на меня, Олег Викентьевич. Счастье дочери – это и мое счастье. Десять лет разницы! Сравните ваше мировоззрение и ее. Страшно подумать. Сейчас вы терпите ее внимание из вежливости, может, из любопытства. Но ведь очень скоро она надоест вам, как жужжащая муха.
А если Ангелина Ивановна права? Если Женька и вправду наскучит ему своим детским щебетом, своей прилипчивостью. Ведь жалко будет девчонку.
И накатившая мысль, что ему будет действительно Женьку жалко, заслонила в его сознании причину этой жалости. Булатов неуверенно спросил:
– Что я должен сделать?
– Олег Викентьевич, – Ангелина Ивановна стала торопливо вытирать о передник руки, – я бы не хотела стать матерью, которая в колыбели удушила счастье собственной дочери. Я бы прокляла себя. Может, я и не права, может, мой совет не лучший. Вы способны точнее оценить происходящее… Да что там говорить, что скрывать? Мы с Димой лучшей доли не желали бы для Женьки. Но я об одном прошу: не спешите с выводами, не торопите события, не гоните коней. Не давайте пока ей повода для убеждения… Подождите хотя бы до следующего года. Она приедет на сессию, вам, я думаю, к тому времени все станет ясно.
Ангелина Ивановна замолчала, покусала губы, прошлась по комнате, тронула Булатова за плечи и тихо спросила:
– Наверное, мои слова отдают дикой пошлостью? Скажите правду!
– Вы мать, и я вас понимаю, – сказал Булатов. И признался: – Женька ваша… Она необыкновенная. Но я даже себе не могу объяснить, что чувствую… Во всяком случае, такого со мной еще не было. Я готов выполнять ее капризы, слушать бесконечный щебет, идти, куда она скажет, делать все, чтобы ей было хорошо. Чтобы сияли глаза, чтобы не гасла улыбка, чтобы никакая тень не коснулась ее лица… И ради нее, да-да, ради нее я готов принять ваш совет. Может, это и правильно.
И вдруг испугался, тряхнул головой.
– Она все поймет. Она не простит наш сговор.
– Но что же делать?
– А ничего не делать! – сказал решительно Булатов. – Вечером будет катер. Проводите меня…
Ангелина Ивановна выглянула в окно, похлюпала носом и махнула рукой – будь что будет.
– Идите погуляйте, ждет уж не дождется.
Женька встретила его плутоватой ухмылкой.
– И чем завершились переговоры высоких сторон?
Смотрела исподлобья, в глазах метались темные бесенята. Так же настороженно-выжидательно смотрели на Булатова застывшие у Женькиных сапог Чук и Гек.
– Разговор был сугубо деловой, – сказал Булатов. – А раскрывать профессиональные тайны я не могу.
– Браво! – Женька три раза хлопнула в ладоши. – Тогда я вам расскажу, о чем вы говорили. Можно?
Булатов взял ее за руку и попросил показать местные достопримечательности.
– Через несколько часов придет катер, а я даже тундру как следует не увидел.
– Пойдемте в тундру, – согласилась Женька. – Но вы еще не ответили на мой вопрос: могу я пересказать ваш умный взрослый разговор?.. Так я начинаю? – сказала она вопросительно. Не получив ответа, продолжила: – Мама, конечно, в ужасе. Как же! Ее дикая собака Динго посмела полюбить кого-то, кроме своих хозяев. Ужасный нонсенс. Да еще и не скрывает своих чувств. Кошмар! «А если она вам, Олег Викентьевич, наскучит своей прилипчивостью? Вы же отмахнетесь от нее, как от назойливой мухи! Не кажется вам, что причинять ребенку такие страдания жестоко?»
– Подслушивала? – спросил Булатов.
– Вот! – прямо-таки взвилась Женька. – В точку попала! Я же знаю мамулечку, как пять своих пальцев. А что вы ей ответили? Ну да, вы сказали, что для беспокойства еще нет повода, что еще сами не разобрались в своих чувствах и что ни при каких обстоятельствах не позволите обидеть Женьку.
Булатов остановился, взял ее за плечи и повернул к себе. Она пытливо смотрела ему в зрачки.
– Ты что? В самом деле ясновидящая?
– Я же вас предупреждала, Олег Викентьевич. Вы решили согласиться с моей мамулей. «Уеду, а там будет видно».
– Послушай, Женька…
– Не надо. Только ничего не надо говорить. Я вам сама скажу. У диких собак исключительное чутье. Они никогда не навязываются тому, кто не нуждается в их преданности. И никогда не отдают больше того, чем у них могут взять. И не казнитесь, Олег Викентьевич, решение вы приняли правильное, ибо другого принять не могли. Другого решения просто не существует. Молчите! Не надо ничего говорить. Обязательно скажите не то… Если бы вы только знали, что я передумала за те сутки. Если бы слышали, как просила я вас вернуться…
– Потому и вернулся, – сказал он и заправил под платок ее мягкие кудряшки.
Этот жест сразу стер в глазах Женьки недоверие. Губы ее вздрогнули, по щекам полыхнул румянец. Она опустила глаза и быстро отвернулась.
– Пойдемте, – сказала примирительно, – я покажу вам местное кладбище.
И, не ожидая его согласия, зашагала по густой зеленой траве к поселку Устье.
Потом Булатов не раз вспоминал это мгновение. И не мог ни ответить, ни объяснить себе – что помешало ему взять ее лицо в ладони и прямо сказать: «Я люблю тебя, Женька! Люблю больше всего на свете! Больше жизни!» Она все это знала и видела. Но ей было необходимо услышать признание, чтобы снова обрести непосредственность и искренность, дававшие ей право на поступки.
* * *
Поздно вечером Женька проводила Булатова на катер. Пришли Дмитрий Дмитриевич с Ангелиной Ивановной, высыпало почти все население поселка. Женька сдержанно шутила.
– Оркестра, к сожалению, у нас нет, – говорила она, заглядывая ему в глаза, – но если бы был, сами понимаете… Тем не менее ваше пребывание в Устье, Олег Викентьевич, станет для аборигенов событием историческим. Нас не часто балуют вниманием такие великие люди. Отныне время в Устье будет делиться на «до Булатова» и «после Булатова».
– Спутаю я вам это летоисчисление, – сказал он, – возьму и прилечу еще раз.
