Текст книги "Мертвые канарейки не поют"
Автор книги: Антон Леонтьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Рита, поднявшись из кресла, заявила:
– Ну да, в этом клубе ведь наверняка немало мерзавцев! Ты прав, если вывести их на чистую воду, то будет…
– Грандиозный скандал, мать! – Антон Громыко буквально лучился. – И мы должны это сделать!
– И как же ты намерен это осуществить? – поинтересовалась Рита. – Они ведь держат в руках весь наш город и область…
– Пусть держат, – заявил Громыко, – рано или поздно уронят. И мы им в этом поможем!
Посмотрев на Риту, он сказал:
– Тебе надо будет или подстричься и выкрасить волосы, или использовать парик. Ну, и над внешностью немного поработать, чтобы Харламов тебя не узнал…
– Ты хочешь, чтобы я внедрилась в этот клуб по интересам и собрала компромат? – усмехнулась Рита, а Антон серьезно заявил:
– Да ни за что в жизни! Я собрал кое-какие слухи, которые, однако, отнес в разряд городских легенд: вроде в самом деле есть глубоко законспирированный клуб высокопоставленных насильников. Которые, однако, не просто занимаются каким-то извращенным жестким сексом. Они…
Он смолк, а Рита, чувствуя, что ей делается плохо, спросила:
– Ну, говори…
Журналист продолжил:
– Они не просто насилуют несчастных. Они их убивают!
Воцарилось молчание. Наконец Рита произнесла:
– А знаешь, ведь все сходится. Сначала Барковский изнасиловал меня. Чтобы, так сказать, оценить товар. И отпустил, хотя это было опасно. Но отпустил не по доброте душевной, а потому что я ему понравилась, выдержала испытание и потребовалась на будущее. На этот раз для его друзей. А потом он начал уговаривать меня повторить, суля за это деньги. Думаю, что если бы я по глупости или из жадности согласилась и поехала бы с ним, то…
Она заложила руки за спину и, пройдясь по комнате, сказала:
– То не пережила бы эту ночь. Наверняка мне предстояло стать куском мяса для развлечения этого клуба по интересам. Члены которого, как ты сказал, не только насилуют жертву, но в итоге убивают ее!
Она считала, что Барковский действует в одиночку, а в действительности похожих на него монстров было гораздо больше.
– И как нам на них выйти? Может, в самом деле связаться с Барковским, разыграть отчаявшуюся идиотку, сказать, что согласна на его предложение и…
– И сгинуть где-то в области на чьей-то даче? – прервал ее Антон. – Ну уж нет, мать! Тем более, не факт, что он тебе поверит и поведется. Думаю, лучше собрать информацию иным способом. Поэтому я и завел речь об изменении внешности. Тебе надо действовать под прикрытием – и начать работу в центре областного телевидения, где находится офис программы Харламова «Суд идет!».
– Ну да, там меня, конечно, ждут с распростертыми объятиями! – заявила иронично Рита. – Если Харламов узнает, что я у него подвизаюсь в качестве редактора или кого бы там ни было, он быстро выставит меня на улицу. И это в лучшем случае – выставит…
Такие, как Харламов и Барковский, наверняка предпочитали устранять свидетелей.
Антон вздохнул.
– Мать, на редактора, причем без диплома, ты, конечно, не потянешь. Работает там в телецентре одна моя бывшая пассия, умудренная опытом редакторша, ответственная за выпуск новостей, однако и она не поможет. Да и Харламов сам набирает свою команду, туда просто так не попадешь. Поэтому я и веду речь о телецентре…
– И кем меня туда возьмут? – развела руками Рита. – Уборщицей, что ли?
Ответом ей была сияющая улыбка Антона Громыко.
– Господи, в самом деле уборщицей! – ахнула девушка, и журналист произнес:
– Извини, но иных вакансий там не имеется. По крайней мере, для тебя. Ты что, против?
Ни секунды не колеблясь, Рита заявила:
– Да нет же, я согласна!
Рите пришлось пожертвовать своими длинными рыжими волосами: сразу после Нового года она побывала в парикмахерской и превратилась в брюнетку с короткой челкой.
Уже и в таком виде ее было трудно узнать, но Громыко настоял, чтобы она еще нанесла на лицо побольше косметики, причем поярче и повульгарнее. Сделав это, Рита взглянула в зеркало и увидела, что на нее смотрит совершенно чужая женщина, к тому же лет на десять, если не на все двадцать, старше.
– Документы фальшивые сделать не получится, уж извини, мать, но, поверь, они проверку на детекторе лжи для уборщиц не устраивают. У них там постоянная нехватка технического персонала: платят же сущие копейки!
И в самом деле, в отделе кадров ее документы приняли с восторгом, и буквально через час Рита смогла побеседовать с начальником технического отдела, которого интересовало только то, сможет ли Рита работать и в ночную смену.
Узнав, что ей этот график вполне подходит, начальник объявил, что выходить ей в следующую среду.
Так все и началось.
Команда уборщиц подобралась разношерстная, но дружная. Впрочем, на то, чтобы точить лясы, времени не было: здание, в котором располагался областной телецентр, было огромным.
Вообще-то ее участком были определенные этажи, однако Рита с большой охотой подменяла то и дело болеющих коллег, и те, довольные тем, что им попалась такая покладистая и работящая товарка, с охотой передоверяли ей свои участки.
Так она смогла беспрепятственно побывать в нужных помещениях. Рите понадобилось около двух месяцев, чтобы освоиться и, воспользовавшись моментом, отыскать и передать ключи от этажа, на котором располагался офис передачи «Суд идет!», Антону.
Тот позаботился о том, чтобы сделать с них дубликаты.
Больше всего Рита боялась, что во время дневной смены столкнется с Харламовым и будет разоблачена. Однажды, когда она со своей тележкой уборщицы выходила из лифта, ей навстречу действительно шагнул Харламов, который на ходу отдавал распоряжения своим сотрудникам:
– …и этот дуралей сам не понимает, что он наговорил! Ничего, мы сделаем из его речи подлинную сенсацию, а этому дуралею ничего не останется, как подать в отставку.
Разглагольствующий Харламов даже не взглянул на Риту – для него она была безликой и безмолвной уборщицей.
И все же сталкиваться с ним ей было страшно.
Антон тоже не бездействовал и в начале марта доложил:
– Что же, мать, я раздобыл кое-какие сведения. Знаешь, ведь один из прозекторов в городском морге теперь мой лучший друг! Он запойный алкаш, а я снабжаю его отличным коньяком…
– В городском морге? – протянула Рита.
Она отчего-то подумала о маме, состояние которой ухудшалось, и об отце, который все еще сидел в СИЗО – суд должен был состояться не раньше июня.
– Ну да, мать! Ведь смотри – если есть жертвы, то, как ни страшно это звучит, должны быть и трупы. Ведь логично?
Рита поежилась, но признала его правоту.
– Думаю, часть трупов они прячут так, что их не находят. Значит, они нашли способ избавляться от трупов, не привлекая внимания! Но, как я и говорил: чем больше преступников в деле, тем выше вероятность, что они допустят ошибку!
Он продемонстрировал Рите диктофон:
– Не такой крутой, как у тебя был, зато при мне. Так вот, мне пришлось долго окучивать этого алкаша из морга. Потому что он хоть и хлестал мой коньяк, но откровенничать не спешил. И вот вчера мне удалось его споить до такой степени, что он потерял контроль и наконец поведал мне о том, что нам нужно. Впрочем, сама слушай!
Он включил диктофон, и до Риты донесся гнусавый, хотя и внятный голос явно пьяного мужчины:
«…хороший ты мужик, Тоха! Таких в наше время нет! Вокруг одни мрази и убийцы. Ну да, чего вылупился, убийцы! Не веришь? Как это не веришь! Ты это мне не веришь, что ли? Ты что, Тоха, меня не уважаешь…»
После достаточно долгого выяснения того, кто кого уважает и в какой степени, прозектор, направляемый коварным Антоном, вернулся к нужной теме:
«…ну, стало быть, и могу тебе душу излить. А то, знаешь, как на душе свербит! Поэтому и пью, Тоха! Знаю ведь, что покрываю недобрых людей, но ведь я человек маленький, слабый. А все равно совесть во мне осталась, не всю пропил. Или думаешь, что всю? Ну, скажи, думаешь, что всю?…»
После новых философствований, вызванных непомерными возлияниями, прозектор наконец заговорил о сути:
«…и расскажу, потому что кому-то надо рассказать! Жена, лахудра крашеная, меня бросила и ушла к другому, дети, паршивцы, знаться не хотят, соседи гады, друзей, кроме тебя, Тоха, нет. А на душе кошки скребут! Приходится мне тут заниматься тем, что трупы женские, которые время от времени привозят, ну, в среднем, не больше двух в месяц, освидетельствовать. Причем не так, как положено, а как надо. Потому что люди серьезные, платят хорошо. Но все равно я по уши в дерьме, Тоха! Потому что привозят они ко мне тела тех, кого при жизни мучили, а потом убили. Кого задушили, кому горло перерезали, кого закололи, а иногда даже выпотрошили, как индейку. Всегда девки, всегда молодые. И всегда жертвы множественного изнасилования непосредственно перед смертью…»
От этих слов Рите сделалось страшно. Она-то думала, что это ей выпала страшная судьба. А выходило, что ее тело могло оказаться на столе городского морга – со следами насильственной смерти, вероятнее всего, мучительной и долгой.
«…и хотя я лишних вопросов никогда не задаю, понятно, что это жертвы тех, кому нравится над несчастными куражиться, а потом различными способами, причем, Тоха, поверь, способами просто кошмарными, этих девчат убивать. И, как я по их разговорчикам понял, когда они мне тела привозили, они все это на пленку фиксируют. Ну, свои частные фильмы ужасов снимают. Только не такие, где актеры все в итоге живые и невредимые, а такие, в которых эти девки погибают. А вот одна из последних так на мою дочку была похожа, что я струхнул и даже позвонить своей хотел, хотя точно знал, что это не она, конечно, передо мной на цинковом столе лежит. Мне так тошно стало, так погано, захотелось в церковь сходить и исповедоваться, хотя я вроде атеист…»
Частные фильмы ужасов! От этих слов Рита вздрогнула.
– Ладно, мать, – сказал Громыко, перематывая пленку, – дальше он понес всякую религиозную ахинею. Ага, вот здесь снова становится интересно.
«…и понял, что, если в итоге кому и придется отвечать, так это мне, ведь это я фальшивые свидетельства о смерти по естественным причинам подмахиваю или вообще помогаю избавляться от тел без всякой отчетности. У меня, как я уже говорил, Тоха, кореш в крематории работает. Кочегаром! А я хоть и не с самого начала, а трупа так с десятого, но стал проводить вскрытие, как положено, фиксируя все письменно, но только, понимаешь, для себя, для своего личного, Тоха, архива! Чтобы в случае чего предъявить, когда менты за мной придут: да, знал, да, был подельником, однако вот, товарищи менты, результаты вскрытия большинства жертв, с фотографиями и даже взятыми мной отпечатками пальцев. Такое потом учесть должны на суде. Если меня эти серьезные люди, конечно, прежде сами не порешат…»
Антон снова перемотал пленку, желая поставить еще какой-то наиболее смачный кусок признания, живописавший наиболее кошмарный случай, но Рита, попросив его этого не делать, тихо спросила:
– И сколько всего таких тел он… переоформил?
– Двадцать девять! – заявил Громыко с гордостью, и Рита в ужасе подумала, что по крайней мере двадцать девять девушек и женщин стали жертвами этого клуба по интересам.
А в действительности намного больше.
– Кто привозит ему трупы? – спросила Рита, и Громыко одобряюще кивнул головой:
– Верно мыслишь, мать! Думаю, из тебя самой вышел бы отличный журналист-расследователь. Имен мой новый приятель из морга не знает, а если и знает, то не помнит, а если и помнит, то они наверняка ненастоящие. Однако что настоящее, так это номерной знак автомобиля, на котором к нему доставили одно из тел. Он алкаш алкашом, а такие вещи замечает и записывает. И мне этот номерок сообщил!
Рита посмотрела на него, и Антон заявил:
– Конечно, я пробил его по базе данных. И знаешь, на кого этот автомобиль зарегистрирован? На околотелевизионную фирмочку, занимающуюся производством программы «Суд идет!».
Понимая, что они на верном пути, Рита добилась того, чтобы ее перевели в утреннюю смену. Так у нее было больше шансов столкнуться в здании телецентра с Харламовым. Если она раньше избегала этого, то теперь буквально жаждала.
Как Рита убедилась, мало кто из сотрудников обращал внимание на уборщицу, не придавая значения ее присутствию. Словно она была не человеком, а мебелью или растением.
Но это было ей только на руку.
Подслушивая разговоры работников редакции программы «Суд идет!», она узнала, что у Харламова, помимо законной супруги, имеется любовница, обитающая на проспекте Кирова, то есть в самом центре города, в сталинской высотке.
А через несколько недель, когда повернулась удачная возможность, Рита стянула связку ключей из харламовского пиджака, висевшего на стуле в его кабинете, пока шла запись очередного выпуска «Суд идет!». Связку она передала Антону, тот оперативно сделал дубликаты, вернул ей ключи, и она положила их в карман пиджака еще до того, как завершились съемки.
Настали майские дни, потянулись долгожданные праздники, и Рита думала о том, что на конец месяца назначено судебное разбирательство по делу отца.
Антон, заявившись к ней домой теплым светлым вечером, плюхнулся в кроссовках на диван и заявил:
– Мать, они в наших руках!
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Рита, и молодой человек пояснил:
– Ну, Харламов вместе со своей любовницей укатил в теплые края, хотя жене сообщил, что уехал собирать материал куда-то в область. Я же, не теряя времени даром, наведался в квартиру его пассии…
– Что ты сделал? – изумилась Рита, а Громыко заявил:
– Ну, мать, ты ведь не просто так ключи мне доставала! Потому что раз они снимают на пленку убийства, то напрашивается вопрос: где они эту коллекцию хранят? Конечно, можно предположить, что каждый из членов этого клуба по интересам свою копию получает, но что-то я сомневаюсь, что они так делают. Потому что не в их интересах такие фильмы ужасов направо и налево раздавать, даже своим, ведь это улика кошмарного преступления! Но где-то они эти фильмы ужасов хранить должны и, скорее всего, централизованно, ведь так?
– Прошу тебя, – произнесла Рита, – не называй это фильмами ужасов, хорошо?
Антон, усмехнувшись, ответил:
– Хорошо, мать. А скажи мне, кто может снимать эти фильмы ужасов… Извини, эти фильмы? Теоретически – кто угодно, но, думаю, им нужно определенное качество, а не дрожащий кадр и идиотский ракурс. Они ведь хотят получать от своих «шедевров» кайф. Значит, у них должен иметься собственный оператор, и вряд ли это кто-то со стороны. А ты знаешь, кто Харламов по образованию?
И, не дожидаясь ответа, сам же ответил на этот вопрос:
– Оператор-постановщик, мать!
Рита ощутила приступ тошноты. Громыко же как ни в чем не бывало продолжил:
– А у оператора вполне может храниться и сырой, так сказать, материал, из которого он делает потом очередной фильм ужасов. Извини, мать, с языка сорвалось. И если мы исходим из того, что оператором у них выступает Харламов, то искать надо именно у него. Что я и сделал!
Молодой человек был, похоже, крайне доволен собой.
– В квартире, где Харламов обитает со своей законной супругой, я уже побывал. И со мной один хороший человечек, специалист по квартирным кражам и вскрытию сейфов. Он мне обязан по гроб жизни, о чем я как-нибудь в другой раз тебе расскажу в подробностях, и потому согласился помочь, причем безвозмездно. Дома в квартире супружницы есть сейф, но там хранятся только ее цацки, а также документы и чертова уйма наличности в долларах!
Рита, наблюдая за Громыко, не знала, сердиться на него или хвалить.
– Он может хранить видеоматериал где-то на даче. Или в гараже. Или в погребе. Или на съемной халупе. Или на квартире любовницы!
Он замолчал и, посмотрев на Риту, произнес:
– Ну что, продолжать?
– Если ты хочешь сделать паузу… – ответила та, и Антон завопил:
– Мать, ты же понимаешь, что не хочу! В общем, мой человечек побывал и в квартире любовницы, причем, благодаря наличию дубликатов ключей, ему и взламывать ничего не пришлось. Обшарил квартиру – и обнаружил в кладовке не просто сейф, а целую тайную комнату!
Рита вздрогнула, вспомнив о тайной комнате на даче Барковского. Громыко же взял драматическую паузу, не торопясь делиться информацией, которая, как было видно, буквально переполняла его.
– И что в этой комнате? – спросила Рита, и Антон, чей пейджер в этот момент запищал, вскакивая с дивана, заявил:
– А вот это мы еще не узнали, потому что комнату вскрыть крайне сложно. Однако мой человечек все это время трудился и только что прислал мне сообщение. Мы можем вместе наведаться в квартиру любовницы Харламова на проспект Кирова и…
– Вместе? – спросила Рита, и Громыко заявил, увлекая ее к выходу:
– Конечно, вместе! Это же наше совместное расследование, мать! Разве тебе не интересно узнать, что у него там хранится?
Человечек, который по гроб жизни был обязан Антону Громыко за то, о чем тот обещал рассказать в другой раз, оказался женщиной, которую Рита приняла сначала за мужчину: дама была приземистой, мужеподобной, бритоголовой, облаченной в рабочий комбинезон, железнодорожную фуфайку и старую кепку.
Квартира любовницы Харламова была обставлена шикарно, имелось даже джакузи, а под потолком каждой комнаты, включая туалет, сверкала хрустальная люстра.
– Что ты наделала! – вскричал Громыко, уставившись на металлическую дверь, располагавшуюся в кладовке, за фальшивой, на шарнирах, стеной с полками, на которых стояли десятки разнообразнейших пар туфель любовницы Харламова.
Дверь была во многих местах просверлена, угол ее почернел от газовой горелки, которую домушница держала в мозолистых руках.
– Тоха, ты чего суетишься? – спросила особа неожиданно писклявым голосом. – Ты просил меня открыть, я тебе открыла.
– Ты ее вскрыла! – простонал Громыко, садясь в прострации на лощеный паркет. - Вскрыла!
Поправив кепку на голове, домушница ответила:
– Вскрыла-открыла, какая разница. А без сверла и горелки я бы эту дверь не взяла. Ты что думаешь, туда шпильку для волос засунуть достаточно, и замок откроется? Такую только тяжелым инструментом взять можно!
Рита, потрогав отверстия в двери ногтем, произнесла:
– Думаю, Тоха пытается донести до вас, что теперь наш визит в чужую квартиру не пройдет незамеченным. Потому как вряд ли мы сможем заменить раскуроченную дверь на новую, не привлекая внимания соседей. А когда хозяева квартиры вернутся, то поймут, что здесь кто-то побывал…
Особа, презрительно посмотрев на нее, протянула:
– Тоха, это кто такая умная?
– Моя невеста, – заявил тот. – Черт, что же теперь делать?
Рита, в изумлении воззрившись на Громыко, который ничтоже сумняшеся назвал ее своей невестой, ждала, что он объяснится, поправится. Но журналист, занятый выяснением отношений с домушницей, и не думал этого делать.
– Нет, ты, идиотка, понимаешь, что ты меня подставила? Тебя просили открыть, а ты вскрыла! Теперь меня уроют! Потому что хозяин квартиры и его фифа возвращаются послезавтра. Ты что, предлагаешь, пластилином дырки залепить?
– Тоха, можешь попробовать хлебным мякишем! – точно таким же нервным тоном ответила особа, а Рита, не желая принимать участия в перепалке, осторожно подошла к двери и открыла ее.
Тайная комната была вскрыта, и о том, что с этим делать, предстояло подумать, но не сейчас, а позднее.
Сейчас же ее интересовало то, что находилось в этой самой тайной комнате.
Помещение оказалось даже не комнатой, а каморкой. Намного меньше по размерам, чем тайная комната на даче Барковского, метра два в длину, полтора или чуть больше в ширину. Заметив свисавший со стены шнур, Рита потянула за него, и вспыхнула мощная лампочка, осветившая тянущиеся вдоль стен полки, на которых стройными рядами стояли видеокассеты.
Рита взяла первую попавшуюся и увидела надпись черным фломастером: «Ольга-5». Кассет с такой надписью было четыре. А также имелась Ольга под номер один, два, три, четыре, шесть и даже семь.
Полки были пронумерованы в хронологическом порядке, а кассеты стояли в алфавитном порядке, и Рита заметила, что самым старым записям больше пяти лет.
Кассет были десятки, наверное, даже пара сотен. Рита заметила стоящий на полке небольшой телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Включив его, она вставила одну из кассет в видеомагнитофон и, взяв в руки пульт управления, нажала на воспроизведение.
Несколькими секундами позже девушка выбежала из тайной комнаты с бледным перекошенным лицом и ринулась в ванную комнату, где, склонившись над изящным мраморным умывальником, долго старалась унять тошноту и подставляла лицо под холодную струю.
То, что она увидела, было сценой очень жестокого изнасилования, совершенного группой из девяти или десяти мужчин.
Вернувшись в коридор, Рита заметила, что Антон скрылся в тайной комнате. Домушница с отсутствующим видом собирала свои инструменты в большую спортивную сумку.
– Не интересует, что там? – спросила Рита, усаживаясь в гостиной на роскошный, обтянутый синей с золотом кожей диван.
– Судя по твоей реакции, ничего хорошего, – ответила та. – Но это ваши дела. Я свою миссию выполнила, должок Тохе вернула, так что бывайте! В ваши дела меня не втягивайте! Ну, пока! Ключи вот здесь оставляю!
Подхватив сумку, она удалилась, а Рита не стала ей мешать. Она просто сидела на диване в чужой квартире и ждала появления Громыко.
Тот вошел в гостиную с трясущимися губами и потерянным лицом.
– Они ведь ее убили в конце? – спросила Рита.
Антон только кивнул и повалился на пушистый белый ковер.
Он долго молчал, и Рита ни о чем его не спрашивала. Наконец молодой человек произнес:
– Задушили. Причем, пока двое душили, остальные стояли рядом и…
Он всхлипнул, а Рита произнесла:
– Ты сказал, что Харламов возвращается послезавтра. Дверь уже не восстановить. Он, может, и не сразу решит наведаться в тайную комнату, ему надо еще к законной жене успеть, но рано или поздно, конечно, поймет, что тут кто-то побывал. И тогда…
Громыко захныкал:
– Тогда они найдут нас и убьют! Там только один или два типа в масках, а остальных прекрасно видно.
– Думаю, это их особенно заводит.
– Мать, там же первые лица города! Из ментов, из прокуратуры, из бизнеса! В этом клубе по интересам насильников и убийц!
Рита кивнула, стараясь не думать о том, что именно запечатлено на многочисленных кассетах.
– Они все повязаны круговой порукой! Они…
Он заплакал, а Рита продолжала думать. Как и Антону, ей было до слез жаль несчастных, на месте которых могла оказаться и она сама.
На месте которых должна была оказаться и она сама.
Но по стечению обстоятельств – не оказалась. Выходит, все, что в последние месяцы случилось с ней – изнасилование мамы, ее сумеречное состояние в результате черепно-мозговой травмы, арест отца и скорый над ним суд, – было цветочками по сравнению с судьбой других девушек?
Выходило, что да. И то, что она сама считала наичернейшей полосой своей жизни, было в реальности полосой если не белой, то так, слегка сероватой, если сравнивать с тем, чем могло бы закончиться для нее знакомство с Барковским и его друзьями из клуба по интересам.
– Мать. Это просто кошмар, реальная жесть! Там без масок и вице-мэр, и заместитель губера, и этот вальяжный диктор с областного ТВ, и один из главных ментов, ну, и этот, лысый толстяк, который банком управляет…
– Без масок… – протянула Рита. – Очень хорошо, что без масок…
– Но что в этом хорошего? – закричал молодой человек, балансируя на грани истерики. – Они потому и без масок, что знали: жертва в конце этого фильма непременно умрет. И никогда, слышишь, мать, никогда не сможет опознать их! Никогда!
Антон снова заплакал, а Рита, усевшись на пушистый ковер рядом с ним, произнесла:
– Тоха… ты ведь разрешишь тебя называть так, как называла тебя твоя прелестная знакомая домушница? Но ведь это наш шанс!
– Шанс? – спросил сквозь слезы Громыко. – Мать, наш шанс – это удрать отсюда подальше. Хотя и это не поможет. Может, за границу рвануть и попросить политического убежища?
Рита же продолжила:
– Да, шанс. Потому что их рожи не только нам знакомы, но и всем другим в нашем городе и даже области.
Громыко застонал:
– Мать, и что из этого? Какая, в сущности, разница! Эти пленки – наш смертный приговор…
Он снова захныкал, а Рита, задумчиво посмотрев в потолок, на хрустальную вазу, произнесла:
– А что ты говорил там о своей бывшей подружке, какой-то там умудренной опытом редакторше на областном ТВ?
– Нет, вы понимаете, чего хотите от меня??! – заголосила редакторша, оказавшаяся тощей нервной особой с длинными пергидрольными волосами, зелеными тенями и ужасной оранжевой губной помадой. – Вы меня под монастырь подведете!
Рита сразу отметила, что редакторша неровно дышит к Громыко, и это – к ее собственному удивлению – отчего-то ее задело. Она что, ревнует?
Разговор происходил в телевизионном центре, за полчаса до выхода в эфир выпуска местных новостей, которые транслировались на город и область.
Вздохнув, Антон красноречиво посмотрел на Риту и сказал:
– Ты можешь оставить нас наедине?
Рита послушно удалилась из крошечного кабинетика в коридор, подошла к окну и уселась на широкий подоконник.
Она не знала, чем закончится разговор тет-а-тет Антона с редакторшей, но допускала любой вариант. По дороге в телецентр они проговорили другую возможность – подменить одну кассету другой без ведома редакторши выпуска новостей, однако такое было возможно только в глупых фильмах.
В реальности, как заверил Риту Громыко, такое невозможно – да и им требовалось, чтобы кусок одного из ужасных фильмов, найденных в тайной комнате квартиры любовницы Харламова, шел какое-то время, а не оказался вырубленным из эфира через полсекунды после начала вещания.
Следовательно, им нужен был кто-то, кто не просто поставил бы кассету, но и в течение минуты-другой не остановил бы трансляцию, не прервал эфир.
И на данный момент этим кем-то была пергидрольная редакторша.
Сидя на подоконнике, Рита поймала себя на том, что размышляет – уж не разводит ли Громыко с редакторшей в эту самую секунду шуры-муры?
А что, если она в качестве платы потребовала немедленный сеанс любви?
Девушке стало не по себе, и она приказала себе не думать о подобном. Журналист – личность состоявшаяся и вполне стабильная, он сумеет справиться с любой ситуацией.
Но так ли это?
Дверь кабинета приоткрылась, оттуда вышел удрученный Антон. Слезая с подоконника, Рита подошла к нему и сказала:
– Ну что, отказалась? Может, я с ней поговорю?
Тот вдруг расцвел и заявил:
– Согласилась! Она мировая баба и сделает это для нас!
Заметив на щеке Громыко след оранжевого поцелуя, причем, кажется, не одного, Рита вздохнула:
– Она что, подвергла тебя сексуальному насилию? Мы ведь собираемся вывести на чистую воду высокопоставленных типов, которые насилуют и убивают женщин. А редакторша, кажется, только что изнасиловала тебя…
Тот, качнув головой, ответил:
– Не скрою, пыталась. Но не вышло. При этом что-то про женитьбу, кажется, лепетала, ведь тетке хорошо за сорок, а она еще замужем не была, но я не придал этому значения. С этим потом разберемся. И не переживай, со мной все в порядке.
Стирая с его щеки след оранжевой помады, Рита заметила:
– Точно?
Последующие полчаса тянулись неимоверно долго, и они не знали, чем себя занять. Рита и Антон устроились за столиком в кафе в телецентре – там работал телевизор, хоть и без звука, и шла местная сетка вещания. Уставившись на экран, они считали минуты и секунды.
Ровно в девять вечера появилась заставка, возникло лицо известного в их краях диктора, причем, по стечению обстоятельств, того самого, который принимал участие в оргии на кассете, затем пошли кадры первого репортажа.
Что-то о пожаре в многоэтажной новостройке на берегу реки.
С каждым новым репортажем волнение только усиливалось. Рита взглянула на часы: выпуск новостей шел в среднем двадцать минут, и стрелка переползла уже на четверть десятого. Громыко вскочил:
– Я пойду к ней! Она нас, мать, обманула!
Рита, удерживая его, заявила:
– Куда ты пойдешь, в аппаратную? Сам знаешь, что тебя туда не пустят. Если она струсила и не смогла, значит, придется устроить завтра вариант с подменой кассет, я же во второй половине дня работаю. Только не представляю, как получить доступ к аппаратной, там ведь не мы убираем, а особая команда, но, думаю, что сумею раздобыть ключи, но ты тогда должен…
В этот момент по экрану побежали знакомые кадры: голые пузатые мужики, столпившиеся около находящейся без сознания девушки, прикованной к столбу.
Посетители кафе, до этого не обращавшие на телевизор ни малейшего внимания, разом уставились на экран. Кто-то воскликнул:
– Это что такое, они там что, напились до чертиков все? Порнуху теперь в эфир поставили…
А кто-то уже закричал:
– Это же вице-мэр! И наш главный мент… Ну, и этот, который выпуск новостей ведет! Только они там все голые! Черт побери, чем это они там заняты?
Рита могла дать ответ, чем это они там были заняты: истязанием, а позже и убийством несчастной девицы.
Несколько человек в кафе, вскочив так резко, что полетели на пол стулья, куда-то убежали: наверняка работники телецентра, пожелавшие узнать, в чем же дело, и помешать дальнейшей трансляции.
На экране тем временем шли кадры фильма ужасов, и два высокопоставленных типа стали душить несчастную жертву.
– Господи, это они что, убивают ее? – проронил кто-то, а Антон громко произнес:
– Да. А другие за этим наблюдают. И при этом занимаются онанизмом. Элита нашего города и области, так сказать.
Рита дернула его за рукав, а Громыко скорчил страшное лицо – мол, извини, не удержался.
– Да включите же, наконец, звук! – завопил один из посетителей, и Рита заметила грузного милиционера, обычно всегда спавшего в стеклянной будке в фойе и ни к кому не пристававшему.
Теперь же он, переваливаясь с ноги на ногу, спешил куда-то с выражением абсолютного ужаса на лице.
Положив на стол купюру, Антон поманил за собой Риту. Они вышли из кафе, никем не замеченные.
Выйдя в светлую майскую ночь, увидели подлетающий к крыльцу милицейский автомобиль со сверкающими сиренами, причем не один.
– Они ведь схватят твою редакторшу? – голос Риты дрогнул, а Антон спокойно пояснил:
– Поверь мне, она тетка хитрая, доказать, что кассету поставила именно она, будет сложно. Да и с чего ты взяла, что это приехали за ней? А не за кем-то другим? Там ведь в числе членов клуба по интересам был, кажется, и наш достопочтенный областной ведущий, тот самый, что сейчас в эфире…
Антон оказался прав – в итоге, несмотря на то, что уже давно наступил вечер, затем перешедший в ночь, огромная собравшаяся перед телецентром толпа могла наблюдать, как милиционеры, и сами обескураженные, вывели и усадили в зарешеченный «уазик» диктора выпуска новостей.
