Текст книги "Мертвые канарейки не поют"
Автор книги: Антон Леонтьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Рита же, горько про себя усмехаясь, знала и имя этой причины, и то, что никакой потусторонней подоплеки в случившемся не было, потому что человек из плоти и крови кровожаднее любого вурдалака, свирепее любого оборотня и хитрее любого колдуна.
И имя его Лев Георгиевич Барковский.
В конце декабря Рита наведалась в деканат университета, чтобы подать заявление об академическом отпуске по состоянию здоровья. Благо, коллеги отца выправили ей долгоиграющий больничный, причем никакой не липовый, а самый что ни на есть настоящий: с учетом того, что с ней в последнее время стряслось, это было проще простого.
Из деканата ее отфутболили в учебный отдел, там, промурыжив полдня, велели зайти в конце недели. Потом выяснилось, что ответственное лицо заболело и надо заглянуть после новогодних праздников.
Накопившееся напряжение дало о себе знать: Рита кричала так, как не кричала еще никогда в жизни, и ее вопли произвели впечатление, ибо таскавшие папочки тетки куда-то уцокали, и через четверть часа ее перенаправили к проректору по учебной части.
В приемной проректора миловидная секретарша предложила ей чаю с печеньем и извинилась за то, что ей придется подождать «минуток десять», так как у ее шефа «важный посетитель».
Рита, быстро выпив чаю, потребовала вторую чашку и слопала все печенья, лежавшие на красивом, гжельской росписи, блюде.
Она настроилась на то, что вскоре придется вопить и на эту миловидную секретаршу, однако ровно через десять минут двери кабинета проректора раскрылись, и появился он сам – высокий полный мужчина в плохо сидящем костюме.
– Так это вы, значит, перепугали всех дам в учебном отделе? – спросил он с улыбкой, подходя к Рите. – Ну что же, понимаю, понимаю… Но вы должны их извинить – конец года, запарка… Однако я уверен, что мы найдем способ решить вашу проблему. Прошу вас!
Он жестом пригласил ее в свой кабинет, и Рита, окрыленная его словами, а также любезным тоном, проследовала в обширное помещение, где за длинным полированным столом для совещаний уже кто-то сидел, вальяжно развалившись.
Это был Лев Георгиевич Барковский.
Рита покинула кабинет проректора через пару минут, когда тот, сославшись на необходимость присутствия Барковского как научного руководителя ее курсовой, о чем она не имела понятия, принялся перечислять прегрешения Риты, допущенные ею отступления от устава университета и нарушения регламента юридического факультета, настоящие и мнимые.
Она сразу поняла, к чему все идет: речь шла не о том, чтобы завалить ее на предстоящих вскоре зачетах или экзаменах, что, без всякого сомнения, можно было сделать без труда, и не о том, что ее курсовая, к которой она так и не приступила, могла быть разбитой в пух и прах.
Они элементарно использовали все казуистические уловки, чтобы не допустить ее к экзаменам и отчислить еще до сессии.
С соответствующего единогласного решения совета кафедры, уже имеющегося у него, проректор и начал их разговор.
Понимая, что с этими людьми ей говорить не о чем, Рита просто поднялась и вышла из кабинета. Изумленный проректор крикнул ей вслед:
– Эй, вы что, спятили? Если вы уйдете сейчас, то все мосты будут сожжены!
Повернувшись к нему (и заметив торжествующую ухмылку на физиономии Льва Георгиевича), Рита спокойно произнесла:
– А если я останусь, то, стало быть, нет? Вы ведь и так уже все решили. Кстати, разрешите задать нескромный вопрос: вы тоже состоите в клубе по интересам, который возглавляет Лев Георгиевич?
Выйдя на порог корпуса юридического факультета, Рита с наслаждением вдохнула морозный воздух и подставила лицо колючим снежинкам.
Что же, было понятно, что Барковский не позволит ей получить диплом – он же при их последней встрече сказал, что они скоро встретятся, уже наверняка зная, что позаботится об ее отчислении.
Вот и встретились.
Ее персональный фильм ужасов продолжался.
Она заметила на стоянке знакомую фигуру: Гоша Барковский, крутясь около своего черного джипа, что-то говорил заливисто смеющейся светловолосой девице в модном полушубке.
Сталкиваться еще и с Барковским-сыном Рита не желала, поэтому быстро перешла дорогу в неположенном месте, рискуя быть сбитой, и углубилась в парк.
– Рита! – услышала она голос и убыстрила шаг.
Так и есть, заметил.
Она побежала, но молодой и здоровый Гоша быстро нагнал ее.
– Рита! – повторил он, хватая ее за рукав.
Девушка, вырвав его, заявила:
– Оставьте меня в покое! И ты, и твой отец. Ну да, вы нас раздавили. Уничтожили. Указали нам место у параши. Короли жизни – это вы. Так что, еще покуражиться тянет? А без этого никак нельзя?
Гоша, которому ее слова было явно неприятны, быстро произнес:
– Я слышал о твоей маме. Мне очень жаль…
– Жаль? – закричала срывающимся голосом Рита. – Жаль, это когда на трамвай не успел. А когда по заказу твоего отца изнасиловали мою маму, нанеся ей тяжелую черепно-мозговую травму, это уже не жаль. Когда моего отца запихнули в СИЗО и превратили в трясущегося старика, это не жаль. Когда меня из университета выкинули, это не жаль. Это…
Не довершив фразы, она развернулась и пошла прочь.
– Рита, клянусь, я не знал! – зачастил, нагоняя ее, Гоша.
Понизив тон, произнес:
– Да, мой отец монстр, это так. И я понимаю, что покрываю его деяния и даже помогаю ему. Мне противно, но… Но он мой отец!
– С чем тебя и поздравляю! – отрезала Рита и пошла дальше.
– Но что ты предлагаешь мне сделать? – крикнул Гоша. – Да, он творит ужасные вещи, но мне что, заявить на него в милицию?
Рита, развернувшись к нему, сказала:
– Отличная, кстати, мысль! Да, заявить! Да, в милицию! Что, слабо? Если тебе так жаль, то переступи через себя, дай показания на своего отца-монстра.
Гоша, понуро повесив голову, ничего не ответил.
Не ожидая от него реакции, Рита быстро зашагала по парку. Господи, ну отчего они преследуют ее, эти Барковские: то отец, то сын, то вместе, то порознь…
– Я не могу! – раздался голос молодого человека. – Понимаешь, я просто не могу.
В его тоне сквозило такое отчаяние, что Рита обернулась. Она заметила, что Гоша Барковский, этот красавец с изумрудными глазами, близок к истерике.
– Но почему? – спросила она тихо, приближаясь к нему. – Понимаю, он твой отец, но ведь ты сам знаешь, что он монстр. Его надо остановить. И легче всего это сделаешь ты. Тебе поверят, ты в курсе всех его злодеяний, знаешь, поди, каждую деталь, каждое имя…
Гоша, всхлипывая, затряс головой:
– Я… не могу! Понимаешь, не могу!
Вздохнув, Рита презрительно произнесла:
– Ну да, конечно, ты ведь тоже увяз в его делишках по уши. А если прижмут к ногтю папочку, то автоматически и ты тоже окажешься на скамье подсудимых. Что же, Гоша Барковский, живи со своим стариком, как и раньше жил. Сейте зло, калечьте души, терзайте тела, разрушайте жизни. Вы в этом очень преуспели! Ты и твой старик!
И, уже повернувшись к нему спиной, добавила:
– Об одном только прошу: оставьте нас в покое. Если в тебе осталось что-то человеческое, то повлияй на своего старика. Хотя о чем это я…
И пошла прочь.
Ее больше никто не задерживал.
В тот декабрьский день солнце, почти не показывавшееся на небосводе из-за серой мглистой дымки, закатилось за горизонт задолго до окончания рабочего дня. Все спешили по магазинам, покупая подарки и затовариваясь продуктами, так как до Нового года оставались считаные дни. Когда Рита вернулась домой, у подъезда ее кто-то окликнул.
– Эй, Рита, привет!
Девушка подпрыгнула так, что едва не полетела на покрытую снегом землю, потому что была уверена, что это некто, подосланный Барковским.
Хотя если кто-то явился для того, чтобы напасть на нее и изнасиловать или даже убить, он вряд ли стал бы ее окликать.
Рита обернулась и увидела невысокого молодого человека в пуховике и смешной, с разноцветными помпонами, шапке. Его узкое лицо с оттопыренными ушами показалось ей смутно знакомым.
– Ну, это же я, мать, Антон Громыко!
Ну конечно! Тип с оттопыренными ушами и фамилией бывшего советского министра иностранных дел, к которому не имел ни малейшего отношения, хотя важно намекал, что имеет, учился с ней в школе в параллельном классе, пытался навязаться в друзья и на выпускном шептал на ухо всякие непристойности.
И обожал в отношении женщин обращение мать, а в отношении мужчин – паря, вне зависимости от возраста и социального положения.
– Сколько лет, сколько зим! – заявил Громыко, переминаясь с ноги на ногу.
– Три года и четыре зимы, – отрезала Рита, не видевшая бывшего однокашника со времен выпускного и не испытывающая ни малейшего желания возобновлять с ним знакомство.
Тем болеесейчас.
– Ты где бродила, мать? – явно не замечая ее ледяного тона, спросил Антон с глуповатой улыбкой. – Я тебя тут полдня жду, продрог весь! Чайком не угостишь?
Он откровенно набивался в гости, но только Антона Громыко ей не хватало.
– Чай закончился. Извини, но у меня сейчас нет времени. Слишком много свалилось в последнее время…
– Вот об этом я, собственно, мать, и хочу с тобой поговорить! – заявил тот. – Я ведь учусь на факультете журналистики и работаю на полставки в «Городском сплетнике»!
Гордое название «Городской сплетник» носила самая желтая, брехливая, помойная газетенка в городе, специализирующаяся на всякого рода чернухе, порнухе и эзотерической чертовщине.
Отделаться от Громыко было проще, пригласив его в гости, потому что он буквально пролез в квартиру Риты, несмотря на то, что она ясно дала ему понять, что общаться с ним не желает и говорить им, собственно, не о чем.
– Как это не о чем? – заявил ее бывший однокашник, в мгновение ока облазив шкафчики на кухне, отыскав чай, старые пряники и даже банку с черничным вареньем. – Вот, мать, а ты говоришь, что чая нет!
Пока Рита устало сидела на кухонном диванчике, позволяя Громыко прыгать по ее кухне, запускать руки в шкафчики и накрывать на стол, тот, надо отдать ему должное, почти из ничего сварганил неплохой сладкий стол.
– Ну вот, мать, так жить можно! – сказал он, прихлебывая из любимой чашки отца Риты.
– Возьми другую, – произнесла тихо девушка, – из нее обычно пьет мой отец…
– Ничего, я не против! – заявил Громыко, хватая очередной пряник и разгрызая его мелкими желтыми зубками. – Его ведь все равно нет дома, не так ли, мать?
Ну да, папа был в СИЗО. Рита подумала о том, что завтра – последний день для передачи продуктов, а она еще не закупилась.
А мама в палате интенсивной терапии областной больницы.
– В жизни все сводится к тому, чтобы из ничего сварганить жирную похлебку! – вещал тем временем ее незваный гость. – Ну, или в твоем случае чаек. Это – кредо газеты, в которой я имею честь работать! Ты ведь нас, мать, читаешь?
Рита отрицательно качнула головой, чувствуя, что от треска Антона у нее возникла головная боль.
– Ну ты, мать, даешь! Знаешь, какой у нас тираж?
– Не знаю и знать не хочу! – отрезала, вставая, девушка. – Извини, но я сказала, что у меня много дел и неприятности, которые я пытаюсь разрешить. Так что прошу тебя уйти.
Громыко, ничуть не впечатленный ее словами, разгрыз очередной пряник и заявил:
– Я же сказал, мать, что поэтому и навестил тебя. Понимаешь, по своим каналам разузнал, что ты пыталась покончить с собой. Потом твою матушку… ну, изнасиловали, и она в тяжелом состоянии лежит в больнице. А батя твой сидит в СИЗО. Это же полный мрак!
Да, мрак, как верно заметил ее незваный гость, полный, который напустил на нее заслуженный мракодел их города Лев Георгиевич Барковский.
– Благодарю за сочувствие, – заявила Рита, – но я в нем не нуждаюсь.
Антон Громыко заявил:
– А в деньгах нуждаешься? Я ведь заплачу тебе хорошо!
– За что? – спросила в недоумении Рита, и Антон торжествующе ответил:
– За то, что ты мне все расскажешь, а я сляпаю для нашей газеты сенсационную статью о том, как из-за наведенной на тебя порчи, ну, или проклятия, точный вариант я еще согласую с нашим главным редактором, вся жизнь вашей семьи пошла наперекосяк!
Рита поняла, что журналистик мерзкой газетенки желает использовать ее горе, дабы втюхать полное лжи повествование о ее несчастьях, разумеется, паранормального происхождения, своим недалеким читателям.
Она хотела было выставить его за порог, но ведь он предлагал деньги.
– Сколько? – спросила Рита, и Громыко назвал сумму.
Рита потребовала в два раза больше. Сошлись на надбавке к первоначальному предложению в сорок процентов.
– За такие деньжищи, мать, ты все в подробностях должна поведать! Чтобы у меня был материал для статьи. Всю правду и ничего, кроме правды!
– Что же, – сказала Рита, беря черствый пряник, – если ты хочешь правду и ничего, кроме правды, то ты ее получишь, паря!
И она рассказала, не утаив практически ни одной детали, за исключением уж слишком интимных или незначительных, хронику всего того ужаса, который случился с ней и с ее семьей за последние недели.
Закончив свое повествование, Рита взглянула на притихшего Громыко и, встав, произнесла:
– Делай с этим, что хочешь. Понимаю, печатать ты это не станешь, да тебе никто и не позволит. Впрочем, я даже сама не посоветую – Барковский тебя пришлепнет, как надоедливую муху. Так что пиши свою статью хоть о сглазе, хоть о порче, хоть о проклятии Бабы-яги, мне все равно. Ты хотел правду и ничего, кроме правды, и ты ее получил. А теперь гони деньги!
Пересчитывая врученные ей Громыко деньги, Рита уловила шмыганье, подняла глаза и, сама не веря тому, увидела, как трясутся губы ее гостя.
Ну надо же – тот, кого она считала бессовестным лжецом, сочувствовал ей, причем, кажется, искренне. А те, кто, как отец и сын Барковские, были ей изначально симпатичны, оказались последними тварями.
Вот как в жизни бывает!
Хотя, наверное, только так и бывает…
– На, возьми! – Антон сунул ей остальные банкноты, которые до этого отложил в сторону. – Они тебе нужнее!
Забрав их, Рита произнесла:
– Спасибо тебе, Антоша, не откажусь. Ладно, извини, что втравила тебя в эту историю. Но ты не дурак, никому болтать не будешь. Понимаешь, чем это может закончиться. Спасибо, что выслушал меня и еще за это заплатил. Я и правда чувствую себя лучше…
И она, кажется, даже не врала.
– Мать, надо что-то делать! – выпалил вдруг Громыко. – Надо бить в набат, надо стучать во все двери…
– Антоша, – ответила Рита, – набат может оказаться похоронным колоколом, а двери приведут в склеп. Извини за дешевую метафору или как это у вас там, журналистов, называется. Барковский тебя проглотит вместе с костями, зубами и ушами. И при этом не поперхнется.
Ее гость думал, а потом изрек:
– Знаешь, мать, я ведь в самом деле не дурак. Конечно, мне понятно, что я работаю на журналистской помойке, однако я не пытаюсь использовать дешевый аргумент, мол, и ассенизатор – нужная профессия, и пока за это платят деньги… Дело в том, мать, что я на большее не способен. Нет у меня таланта, точнее говоря, я – бездарь и полная посредственность, но и таким тоже кушать хочется. Вот, чтобы не пропасть, и приходится крутиться у самого дна, ловя падающие туда с поверхности куски. Только в основном это объедки, потому что все, что попадает на дно, уже давно обглодано другими, юркими и сильными, хищниками, которые снуют там, поближе к солнцу…
Зажмурившись, он посмотрел на кухонный абажур, словно это и было упомянутое им дневное светило.
Рита вздохнула и посмотрела на часы:
– Ну что же, мы, похоже, сегодня разоткровенничались. Спасибо, что сам сформулировал то, что все прочие и так давно о тебе знают, Антоша. Извини, но платить тебе за твою откровенность я не буду. Думаю, тебе пора…
Громыко, вскочив, заявил:
– Может, я и полная посредственность, мать, но совесть у меня есть. И каждый моллюск желает хотя бы раз в жизни воспарить!
– Вот это метафора! – усмехнулась Рита. – Извини, но у моллюсков нет крыльев, чтобы воспарить. Повторяю: связываться с Барковскими опасно для жизни!
Но журналистика уже понесло:
– Мать, думаешь, мне не надоели все эти выдуманные репортажи о бесчинстве домовых, заговоре ведьм и восстании зомби на городском кладбище? Понимаю, работаю не в «Нью-Йорк таймс», а в нашем помойном «Городском сплетнике». Но все же хочется чего-то такого… Настоящего… Сенсационного… И чтобы людям от этого польза была…
Рита, принеся ему из коридора пуховик и шапочку с помпонами, сказала:
– Поверь, и от твоих лживых статеек про домовых, ведьм и зомби тоже польза есть. Людей развлекаешь, доходы местных ворожей и магов повышаешь. Вы с ними, кстати, не в доле?
Ляпнула она это для красного словца, но, судя по зардевшимся ушам Антона, попала в яблочко.
– Вот, видишь, Антоша, скольких людей ты делаешь счастливыми, принося им пользу. Так и продолжай это делать. Настрочи свою статью, объясни все случившееся нашим родовым проклятием, и дело с концом. А в конце дай комментарий местной ведьмы, непременно с адресом ее офиса, которая за умеренную плату и заклинание прочитает, и бесов изгонит… Ведь так вы всегда делаете?
Антон заявил, потрясая шапочкой с разноцветными помпонами:
– Так-то оно, конечно, так, мать, но… надоело быть моллюском!
– Смотри, как бы тебя не сожрали акулы, если со дна попытаешься наверх подняться, – заявила, подталкивая его к выходу, Рита. – Ну, бывай. Экземпляр номера вашей газетки с твоей статьей можешь мне не присылать. Я тебе доверяю!
Натягивая пуховик, Громыко заявил:
– Мать, обещаю, что переговорю с нашим главным. Конечно, без имен обвиняемых и все такое прочее, но скажу, что у меня есть материал для сенсационной серьезной статьи! Он непременно клюнет…
Рита забыла о разговоре с Антоном Громыко, как только выставила того за дверь, потому что не сомневалась в том, что он никогда больше не объявится. Он получил все, что ему от нее требовалось, какой смысл снова объявляться.
Может, он искренне ей сочувствовал, но Гоша Барковский тоже ведь слезы над ее несчастьями лил, а своего старика предать не решился.
Поэтому, когда тридцать первого декабря раздался телефонный звонок, Рита, уверенная, что звонят или из больницы, где лежала мама, или из СИЗО, где сидел отец, была почти рада, когда до нее донесся бодрый голос Антона Громыко:
– Мать, слышала, что президент в отставку уходить надумал?
Рита равнодушно ответила:
– Американский или наш? Впрочем, мне все равно.
Ей и в самом деле было все равно.
– Ладно, политикой тебя не прошибешь. А как Новый год отмечать планируешь? У нас тут веселая компашка подобралась, на дачу поедем. Давай с нами!
– Благодарю, Антоша, – заметила ровно Рита, – но, как ты в курсе, мой лимит посещений чужих дач исчерпан. Так что не обессудь…
– Мать, я такой идиот! Извини, тогда я сам к тебе подъеду…
Рита попыталась сказать, что делать этого не стоит, но Антон уже повесил трубку. Впрочем, она была уверена, что Громыко к ней не заявится, однако поняла, что ошиблась, когда тот в костюме Деда Мороза, с мешком за спиной и бутылкой шампанского, ввалился к ней в пустую темную квартиру.
– Мать, смотри, что я тебе принес!
И вынул из мешка небольшую елочку. А потом потребовал игрушки, чтобы ее украсить. Рита сначала сопротивлялась, потом заплакала, затем успокоилась и вытащила с антресолей ящик с елочными украшениями.
– А ты что, не поедешь на дачу с веселой компашкой? – спросила она гостя, когда стрелки часов подобрались к шести вечера и на улице послышались взрывы первых петард.
– Я буду встречать Новый год тут, с тобой! – заявил Антон.
Рита заметила, что его уши покраснели, и он добавил:
– Если ты, мать, конечно, не против…
Вообще-то она намеревалась провести праздник одна, в темноте, накрыв голову подушкой и плача.
Родственники усиленно зазывали ее к себе, однако она отказалась, ссылаясь на плохое самочувствие и объясняя, что хочет побыть одна.
Одна, потому что у нее никого не было.
Выходит, она ошибалась – у нее был однофамилец министра иностранных дел СССР, подвизавшийся на полставки в самой поганенькой газетке их города.
Собственно, кто сказал, что это мало?
– Я не против, – сказала Рита и вдруг улыбнулась. И поняла, что за последние недели не улыбалась ни разу.
Ни разу.
– Господи, – воскликнула она, – но как мы будем встречать Новый год, если у нас нет праздничного стола?
Праздничный стол организовали – очень скромный, однако большего им и не требовалось. Только когда Антон сорвался было, чтобы раздобыть где-нибудь в последний момент торт, заявив, что его любимый – это «Наполеон», Рита воскликнула:
– Нет, никакого торта…
Никакого «Наполеона». Тогда, в день несчастья, «Наполеон» купила мама…
Обошлись домашними заготовками из кладовки, консервами и упаковкой старого печенья, давно засохшего, но ужасно вкусного, обнаруженной Ритой за кастрюлями в одном из кухонных шкафов.
Ну, и с шампанским, которое притащил Громыко.
Впервые за долгое время Рита смогла немного расслабиться, более того, забыть о том ужасе, в котором теперь жила.
И даже – хотя бы немного – сумела порадоваться происходящему.
Но именно немного. Потому что девушку преследовала мысль о том, что она тут отмечает Новый год, а мама одна в больнице. Вообще-то Рита хотела поехать к ней, но позволила Антону уговорить себя перенести эту поездку на первый день нового года.
А отец был в СИЗО.
По телевизору пожилой одутловатый президент попросил у народа прощения и ушел в отставку, и в эфир дали нового, молодого. Тот произнес речь, пробили кремлевские куранты, и наступил Новый год, сопровождаемый салютом и громом петард на улице, Антон, чокнувшись с Ритой шампанским, произнес:
– Ну, за все хорошее! Пусть новый год будет лучше предыдущего!
– Главное, чтобы не хуже. Хотя это уже вряд ли получится… – добавила Рита и осушила бокал.
А потом заплакала – безо всякой причины. Хотя причин было хоть отбавляй, и, вероятнее всего, в этом-то и было дело.
Хорошо, что Антон, хоть и пытался успокоить плачущую девушку, не делал попыток к ней приставать, иначе бы это окончилось очень нехорошо – в первую очередь для него самого.
Наплакавшись, Рита произнесла:
– Извини, накопилось…
И снова заревела.
В телевизоре мельтешили набившие оскомину пухлые звездные лица, и Антон сказал:
– Ну, знаешь, я ведь переговорил с нашим главным…
– И что он сказал? – быстро спросила Рита, сердце которой забилось в предчувствии хорошей новости, однако она быстро поняла, что надеяться не на что, – это было написано на кислой и озабоченной физиономии журналиста.
– Понимаешь, мать, он заинтересовался, но, узнав, о ком идет речь, категорически запретил заниматься расследованием…
Рита ничего не ответила, а только вздохнула. Что же, было понятно, что никто не захочет идти против Барковского.
– Однако, мать, знаешь, что я подумал?
Риту, если честно, не особо это занимало, однако она была признательна Громыко за то, что он оказался одним из немногих, кто ее поддерживал.
Так и не дождавшись от девушки ответа, Антон заявил:
– Мы сами проведем расследование! И разоблачим Барковского!
Рита, снова вздохнув, сказала:
– И завершим свой путь на городском кладбище?
Антон воскликнул:
– А что ты предлагаешь, мать? Сдаться и пойти ко дну? Извини, но я уже обрисовал тебе ситуацию: мы с тобой уже и так на дне. Так что же нам терять?
Рита, начиная раздражаться, заявила:
– Вот, оказывается, зачем ты заявился ко мне и пожелал отпраздновать со мной Новый год! Потому что тебе надо мое согласие на эту безумную авантюру!
– Никакая это не безумная авантюра, – заявил обиженно Антон. – А всего лишь попытка провести настоящее, серьезное, полноценное журналистское расследование!
Рита крикнула:
– Ну хорошо, если для тебя собственное здоровье и собственная жизнь ничего на значат, подумай о моем здоровье и моей жизни! Наконец, о здоровье и жизни моих родителей!
Громыко, кашлянув, сказал:
– Ну, понимаешь, с ними и так уже все плохо…
– Но они еще живы! – вскипела Рита. – Хотя вполне могут умереть, если ты… если мы начнем копаться во всей этой истории!
Громыко, посмотрев на нее, покачал головой, а Рита заметила, что его оттопыренные уши наливаются багрянцем.
– Не узнаю тебя, мать. Думаешь, Барковский позволит тебе спокойно доживать свой век? Куда там! Он придумает какую-нибудь гадость, чтобы окончательно добить и тебя, и твоих родителей. Не сейчас, так через месяц или через год. Ведь вы все – живое напоминание о его преступлениях!
Рита понимала, что Антон прав, однако не желала признавать это.
– Ну хорошо, мать, подумай о других! Ведь Барковский, на конкретном примере увидев, что он может творить все, что угодно, и не нести за это ответственности, продолжит свои деяния. Причем не один, а со своими дружками, которые тоже истязают девушек. Они уже давно это делают и будут продолжать и в будущем!
Рита пожала плечами.
– Ну да, так оно и будет. Понимаешь, пока он меня не изнасиловал, мне тоже была безразлична судьба его предыдущих жертв. И отчего меня должна занимать судьба жертв будущих?
Настал черед возмущаться работника «Городского сплетника»:
– Ну, ты даешь! Поверить не могу, что тебе все это безразлично! Ты ведь хочешь, чтобы Барковский понес наказание?
Рита молчала. Антон, подойдя к ней, повторил:
– Ты хочешь или нет? Если скажешь, что нет, то я соберу вещи и уйду, и ты больше никогда обо мне не услышишь.
Девушка продолжала хранить молчание.
– Так да или нет, мать?
Рита знала, что должна, нет, просто обязана сказать нет. Потому что это единственно верный ответ, потому что они все равно ничего не добьются, потому что Барковский в очередной раз одержит победу и сотрет их в порошок, потому что…
– Да! – произнесла девушка тихо.
Громыко, просветлев лицом, переспросил:
– Так что ты сказала, мать? Да или нет?
Рита, посмотрев на него, отчеканила:
– Ты отлично слышал, что я сказала да. Да, я хочу. Только как мы это сделаем?
Он ей все объяснил – оказалось, что у работника «Городского сплетника» уже имелся готовый план.
– Итак, давай обсудим имеющиеся факты. Лев Георгиевич Барковский тебя изнасиловал. Лев Георгиевич Барковский вообще любит насиловать. У Льва Георгиевича Барковского имеются, так сказать, друзья по увлечениям из числа важных городских шишек, которые вместе с ним насилуют девушек.
Рита не выдержала:
– Тебе что, так нравится говорить про то, что кого-то насилуют? Поверь моему опыту – ничего приятного в этом нет!
Смутившись, Громыко сказал:
– Извини, не хотел это акцентировать… Однако ты ведь согласна, что Барковский, судя по всему, не только сам совершает преступления, но и является координатором целой сети высокопоставленных типов, которые…
Он смолк, а Рита вместо него завершила фразу:
– Которые насилуют девушек. Да, это так. Он сам мне в этом признался. Но что нам это дает?
Антон потер руки.
– Отлично, просто отлично…
Рита возразила:
– Ну, я бы так это называть не стала…
Громыко заявил:
– Мать, ты меня не так поняла. Конечно, все это кошмарно, мерзко, глубоко порочно и насквозь преступно, но, поверь моему недолгому опыту журналиста-расследователя, всегда проще разоблачить банду, чем преступника-одиночку!
Рита сомневалась, что у Антона вообще имеется опыт журналиста-расследователя, однако не могла ничего возразить, потому что была с ним согласна.
– Ну хорошо, пусть так. Но что нам это дает?
Громыко пояснил:
– Где много преступников, там и много проколов. А где проколы, там и улики. И возможность вытащить эту историю на всеобщее обозрение. С кого, как ты думаешь, нам надо начать?
– С Барковского? – спросила Рита, но Антон отрицательно качнул головой. Девушка высказала другое предположение: – С его сына Гоши?
Громыко снова качнул головой и произнес:
– Как ты думаешь, как Барковский заполучил диктофон с оригиналом твоей записи?
Рита ответила:
– Ему элементарно его отдали. Ну, в команде Харламова кто-то работает на Льва Георгиевича…
– А какой вариант имеется еще, мать? – спросил Антон.
И, запнувшись, она произнесла:
– Ну, или диктофон Барковский получил от самого Харламова, что, однако, крайне маловероятно – он ведь такой правдоруб и разоблачитель пороков!
Антон Громыко хмыкнул:
– Более всего к чужим грехам нетерпимы те, кому тоже есть что скрывать. Да, Харламов правдоруб, но рубит он правду только про тех, кто стоит на пути у него и его политических покровителей. Причем не всегда это правда, как поговаривают, иногда бывает и клевета, призванная «потопить» того или иного человечка. Ведь Харламов на этом отлично зарабатывает, обслуживая интересы тех, кто его спонсирует, расширяя собственное влияние и увеличивая свое финансовое благополучие…
Рита, подойдя к окну, за которым вспыхивали последние зарницы новогоднего салюта, сказала:
– Ну хорошо, думаю, что это наиболее вероятная версия: Харламов связан с Барковским и передал ему диктофон. Если бы запись похитил один из его сотрудников, он бы связался с тобой, но ведь этого он не сделал! Но даже если так, каким образом это может нам помочь?
– А подумай, мать, почему он это сделал!
– Потому что Барковский и есть его покровитель? – спросила девушка, а Громыко усмехнулся:
– А вот и нет. Харламов связан с группировкой, которая противостоит власть имущим у нас в городе и области, но становится все более влиятельной и важной. А Барковский – человек мэра и губернатора, то есть, по сути, противник Харламова. Так отчего же они, несмотря на это, так тесно сотрудничают, хотя должны враждовать?
Чувствуя, что из плоскости сугубо теоретической их разговор вдруг переходит в весьма практическую, Рита сказала:
– Ну, Барковский ведь изворотливый тип, он мог решить переметнуться в стан врага и постепенно налаживает связи…
Антон усмехнулся:
– Теплее. Версия, мать, неплохая, но, думаю, он не стал бы так рисковать. А если бы и сдал своих нынешних дружков, то без сантиментов и всех скопом. Тем более, что они еще уверенно сидят в седле и предавать их у Барковского пока нет резона…
Рита медленно произнесла:
– Или все дело в том, что Барковского и Харламова объединяет нечто иное, не имеющее отношения к борьбе за влияние, власть и доступ к ресурсам в политически-криминальных кругах нашего города и области…
– Горячо, мать! – Антон уже улыбался до ушей. – И сама подумай, что же может объединять этих двух не первой молодости мужиков, у которых в материальном плане и так все есть?
Выключив телевизор, Рита опустилась в кресло и произнесла:
– Клуб по интересам!
У нее словно пелена с глаз спала. Как же все было, оказывается, просто! Рита внезапно испытала уважение к этому говорливому лопоухому журналистику из бульварного издания.
Похоже, у него и в самом деле имелись задатки профессионального журналиста-расследователя.
– Очень горячо, аж жарко, мать! Ну да, представь, как задрожал Харламов, когда ты заявилась к нему и предложила компромат на Барковского, причем не какой-то финансовый, а связанный с этим так называемым клубом по интересам, где насилуют женщин!
