Текст книги "Отель сокровенных желаний"

Автор книги: Антон Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Некоторые из журналистов все еще оставались в холле «Петрополиса», один из них бросился к благообразному седому господину явно медицинской внешности, который спускался с лестницы, желая узнать, как дела у мадам Розальды.

– Приступ слабости, вызванный эмоциями от восторженного приема в Петербурге, уже прошел, но мадам требуется отдых! – пояснил доктор и защеголял латинскими выражениями.

Антонина кивнула – что же, так как потерю чувств мадам Розальды скрыть от публики было невозможно, изобрели вполне достоверную версию.

К ней подошла горничная Севастьянова, доложившая, что Антонину Петровну просят подняться в номер 191, причем немедля.

Медлить Антонина не собиралась и поднялась в апартаменты импресарио мадам Розальды.

Синьор Мори расхаживал по ковру, курил терпкую папиросу, а вокруг него стояли трое: господин Лялько, Прасагов-младший и Викентий. Антонина заметила в руках Романа Романовича подметное письмо, то самое, которое она нашла в номере певицы.

– …И хорошо, что Розальда его не увидела, иначе бы с ней приключилась форменная истерика и она бы не смогла дать представление! – говорил Мори, а заметив Антонину, возмутился: – Отчего здесь прислуга, нам не нужны лишние свидетели…

Викентий, усмехнувшись, заявил:

– Я тоже так считаю…

На что Лялько ответил:

– Мадемуазель Антонина крайне надежный человек, она всей душой радеет за «Петрополис» и помогла мне в расследовании некоторых запутанных дел…

Антонина закусила губу. Вообще-то она считала, что это она докопалась до истины, занявшись не по своей воле расследованием кое-каких странных происшествий, связанных с серией краж драгоценностей у петербургской знати, еще до того, как начала работать в отеле, но Лялько, похоже, считал себя всемудрейшим Шерлоком Холмсом, а ей отводил место недалекого Ватсона.

– Ну хорошо! – заявил импресарио. – А теперь по порядку. Это письмо – не первое! Первое пришло на имя Розальды в Венецию, и только по счастливой случайности оно не попало к ней в руки; текст был примерно тот же самый, и подписано оно было, как и это, Мефистофелем.

– Письмо у вас сохранилось? – немедленно спросил Лялько, но синьор Мори усмехнулся, попыхивая сигаретой:

– Я уничтожил его сразу же по прочтении, не хватало еще, чтобы Розальда случайно обнаружила! Посчитал, что все это происки ее недоброжелателей, и забыл. Но когда мы отправились на Ривьеру для выступления в Бертране, в тамошнем отеле нас ждало второе письмо! Прямо на столе в номере! Я вскрыл его, пока Розальда была внизу, и тоже уничтожил! И, наконец, третье – оно было в «Адриатическом экспрессе», на котором мы прибыли в Петербург: кто-то подложил его в купе Розальды, пока мы завтракали в вагоне-ресторане, его нашла камеристка, сразу же отдала мне и поклялась, что ничего не расскажет Розальде…

Лялько, делая пометки, произнес:

– Это письмо, как я полагаю, вы тоже уничтожили?

Импресарио хмыкнул, подошел к своему клетчатому чемодану, раскрыл его и извлек из-под груды разноцветных носков лакированную, с китайскими мотивами на крышке, шкатулку, которую подал Лялько. Роман Романович открыл ее и достал письмо, как две капли воды похожее на то, что Антонина обнаружила на кровати примадонны в «Петрополисе».

– Я уже понял, что надо сохранить это послание, потому что намеревался подключить если не полицию, так частного детектива, но уже после выступления в Петербурге, крайне важного для возвращения Розальды на большую сцену! – продолжил синьор Мори. – Однако этот дьявол нанес новый удар! И в этот раз до смерти напугал бедняжку, явившись в облачении Мефистофеля. Вы же знаете, что в отношении этого оперного героя у Розальды фобии…

Лялько закрыл шкатулку, задумался на мгновение и спросил:

– У мадам есть недоброжелатели или враги?

Импресарио осклабился и хмыкнул:

– А у кого их нет? Мир оперы полон зависти, интриг и преступлений. Вы же знаете, что до меня у Розальды был другой импресарио, совершеннейшая бездарность и полное ничтожество, который в течение девяти лет гноил талант примадонны в венецианском палаццо. Мне удалось вывести его на чистую воду и заставить Розальду уволить этого мерзавца. И меньше чем через месяц пришло первое письмо от Мефистофеля!

– Как зовут бывшего импресарио мадам?

Мори стал диктовать Роману Романовичу имя и парижский адрес некоего месье Жана-Франсуа Терье.

– А где камеристка мадам? – спросила Антонина, и импресарио, поперхнувшись дымом папиросы, произнес:

– Что?

Викентий покрутил пальцем у виска, а Лялько, оторвавшись от блокнота, с интересом посмотрел на девушку.

– Камеристка ведь приехала с вами? – продолжила Антонина, и синьор Мори медленно произнес:

– Когда мы проезжали через Варшаву, у бедняжки случился аппендицит. Пришлось передать ее на руки тамошних врачей и срочно взять новую…

– А эта оставшаяся в Варшаве камеристка была у мадам, когда пришло первое письмо? – уточнила Антонина.

Синьор Мори, потирая грудь, ответил:

– Да, была… Вы полагаете…

– Благодарю, Антонина Петровна! – провозгласил Лялько. – Вы перехватили мысль, которая пришла мне в голову. Если первое письмо могло элементарно прийти по почте и отослать его моглюбой, то второе, в ривьерском отеле, могло подложить уже весьма ограниченное число лиц, имевших доступ к номеру мадам. Третье же подсунули во время поездки на поезде, значит, или сам злодей, или его сообщник был также в поезде или в качестве служащих железнодорожной компании, или под видом гостя… Или в качестве прислуги!

Антонина знала привычку Лялько присваивать себе ее лавры. Не желая остаться в долгу, она продолжила:

– И это означает, что старая камеристка могла быть причастна к появлению трех подметных писем, но не четвертого. Но она могла, симулировав приступ аппендицита, выйти в Варшаве, обогнать весьма медлительный «Адриатический экспресс» на скоростном почтовом, прибыть раньше вас в Петербург и подложить в нашем отеле четвертое. Это возможно, однако уж слишком сложная комбинация, проще было ехать с вами прямиком сюда…

Лялько снисходительно посмотрел на нее и сказал:

– У вас не хватает полицейского и житейского опыта, Антонина Петровна. Камеристка, в самом деле ответственная за появление подметных писем, и правда могла слечь с аппендицитом – болезни не щадят и преступников. А так как действовала она по чьему-то указанию, то после того, как ее оставили в Варшаве на попечении врачей, Розальде в качестве замены подсунули новую! Но также работающую на Мефистофеля!

– Взять стерву и вытрясти из нее всю правду! – пробормотал по-русски Викентий и со странным выражением лица взглянул на Антонину, как будто вел речь не о камеристке, а именно о ней.

– Но тогда получается, что вы нашли путем умозаключений сообщницу этого самого Мефистофеля! – произнес молчавший доселе Прасагов, а Антонина кашлянула:

– Боюсь, что нет. Ибо новая камеристка, что вполне естественно, осталась с мадам в «Адриатическом экспрессе», в то время как синьор Мори, опережая их, скорым варшавским поездом выехал в Петербург, дабы организовать торжественную встречу мадам у нас. Так как же новая камеристка, будь она трижды сообщницей Мефистофеля, смогла, находясь в поезде, подложить очередное подметное письмо в номер мадам в «Петрополисе»?

Викентий раскрыл рот, Прасагов скривился, а Лялько мягко заметил:

– О, Антонина Петровна, именно это я и хотел сказать, так как догадался об этом раньше вашего. Это вовсе не исключает, что новая камеристка, которой я немедленно займусь, не может быть сообщницей Мефистофеля, однако означает, что у этого, пардон за игру слов, черта имеется по крайней мере еще один дополнительный сообщник, причем здесь, в «Петрополисе»!

– Вот и попалась, Величай! – заявил с ехидной усмешкой Викентий. – Корчишь из себя умную, а на самом деле – банальная пособница бандитов!

В этот момент в дверь постучали, и вошла горничная Фокина, передать, что мадам Розальда требует к себе синьора Мори.

Вслед за импресарио все отправились по своим делам.

Когда Антонина выходила из номера, Викентий, шедший позади нее, прошипел:

– Мы с maman выведем тебя на чистую воду, Величай! И не думай, что заступничество Евстрата тебе поможет…

Сделав вид, что не расслышала его оскорбительного замечания, Антонина отправилась на кухню – приближалось время подавать обед.

Мадам Розальда приняла решение не ужинать в ресторане, с прочими гостями, а велела принести приготовленные исключительно для нее блюда венецианской кухни прямо в номер. Антонина, сопровождавшая шеф-повара Жерома, думала встретить анемичную дрожащую особу, а вместо этого перед ней предстала сияющая, в отличном настроении роскошная женщина, успевшая сменить туалет с белого на лазоревый и тиару с брильянтами на сапфиры и нацепившая на шею подарок великого князя – роскошное жемчужное ожерелье.

– Мадам, готовить для вас величайшая честь! – приложив руки к сердцу, заявил Жером, а Розальда, попробовав приготовленные им яства, закатила глаза и затараторила что-то по-итальянски.

– Мадам, я не понимаю по-итальянски, знаю только несколько арий из опер Верди, – произнес, кланяясь, Жером. – Прикажете подавать десерт?

Он вышел, а певица, шаловливо погрозив закрывающейся двери пальчиком, нараспев произнесла:

– Я сама итальянка, прожившая долго во Франции, поэтому сразу же распознаю итальянцев, которые корчат из себя французов. К тому же слух у меня абсолютный, я слышу любой акцент, любое влияние родного языка.

– Жером рассказывал, что родился в Париже, – нерешительно возразила Антонина, а Розальда, поглаживая жемчужное ожерелье, заявила:

– Может, и родился, но он итальянец, милая моя! Типичная мелодика неаполитанца. Для вас это наверняка шок – он представился вам французским шеф-поваром. О, такое бывает сплошь и рядом, в качестве парижского шеф-повара он требует себе двойное жалованье. Но готовит он бесподобно! Так где же десерт?

Поддельные рекомендации шеф-повара Жерома занимали Антонину менее всего, и когда она поздним вечером зашла в свою каморку на половине слуг, то была до такой степени измотанной, что не смогла даже прочесть ни главы из нового шедеврального произведения господина Державина-Клеопатрова «Убийство на цеппелине», брошюрка которого лежала на прикроватной тумбочке.

Посреди ночи Антонина проснулась, потому что до нее донесся странный шум. Он словно шел из стен. Она открыла дверь и вышла в коридор. Никого.

Взяв керосиновую лампу, Антонина прошлась босиком, в ночной рубашке, по коридору, осматривая стену, а затем вернулась к себе, закрыла на два оборота ключа дверь изнутри и, закутавшись в одеяло с головой, задумалась.

В «Петрополисе» уже давно, вероятно, с самого его открытия, происходили очень странные вещи. Антонина знала, что по прихоти то ли архитектора, то ли первого владельца, скоропостижно скончавшегося Харитона Евстратовича Прасагова, по всему зданию были устроены тайные ходы, ложные стены и подземные туннели.

Антонина не исключала, что кто-то был в курсе этого и использовал хитроумные приспособления в своих – явно недобрых – целях.

Пока она размышляла над тем, какая из версий наиболее правдоподобная и зачем кому-то надо делать так, чтобы в «Петрополисе» регулярно исчезали постояльцы, она не заметила, как заснула.

Но вместо механического трезвона будильника ее разбудил женский крик, правда, приглушенный, но все равно без проблем различимый. Антонина глянула на часы – она проспала, было уже половина шестого!

Быстро одевшись и приведя себя в порядок, девушка выскользнула из своей комнатки и вышла в холл. Там царила паника, а горничная Севастьянова, раскрасневшись от беготни, заявила:

– У мадам певицы сегодня ночью украли все ее драгоценности!

Антонина направилась к номеру Розальды, но ей преградил дорогу Викентий.

– Так-так, Величай! Это не ты, случаем, потрудилась?

Сквозь приоткрытую дверь Антонина увидела заламывавшую руки певицу (кольцо с черной жемчужиной было на месте) и успокаивавшего ее импресарио.

Вскоре появился и запыхавшийся Лялько, который, на ходу кивнув Антонине, скрылся в номере Розальды.

А потом события последовали одно за другим. Антонина, предчувствуя что-то неладное, быстро вернулась к себе в комнату. Подойдя к двери, она опустилась на колени и присмотрелась. Так и есть, волос был порван.

С тех пор как она вычитала в романе господина Державина-Клеопатрова «Покушение на императрицу» о простом, но эффективном приеме прикреплять волос к двери, она каждый раз делала это, потому что с недавних пор стала опасаться того, кто бесчинствовал в «Петрополисе».

И если волос был порван, это значит, что в ее отсутствие в комнате кто-то побывал.

Антонина с колотящимся сердцем зашла в номер и осмотрелась. Вроде бы все в порядке. Все, да не все…

Кровать была заправлена, но простыня выбивалась из-под матраса. А она всегда заправляла кровать идеально, и сегодня, несмотря на суету и крики, тоже.

Антонина осторожно перевернула матрас – и остолбенела. Под ним, в пружинах кровати, посверкивая, лежала тиара!

Девушка быстро схватила ее; ощутив тяжесть красных камней, наверняка рубинов, она поняла, что кто-то подсунул сюда это дорогостоящее украшение, дабы свалить на нее вину за похищение драгоценностей у мадам Розальды.

Конечно, тиара была одной из многих, и вор был готов пожертвовать сотой частью добычи, дабы отвести от себя подозрения.

И отправить в Сибирь невинного человека, то есть ее!

Антонина, спрятав тиару под передник, быстро вышла из комнаты и едва не столкнулась с Лялько, который, увидев ее, отрывисто произнес:

– Сейчас у всех, проживающих в гостинице, будет произведен обыск. В том числе и у гостей, но, с учетом раннего часа, начнем со слуг. Не возражаете, Антонина Петровна, если начнем с вас?

– Не возражаю! – ответила старшая горничная, надеясь на то, что Лялько не заметит тиары, которую она прятала под передником.

Не заметил. Чувствуя, как у нее дрожат руки, Антонина размышляла, куда бы спрятать тиару. О том, чтобы и в этот раз поведать все Лялько, и речи быть не могло. Он не поверит, да и она бы на его месте не поверила…

Оказавшись на кухне, где, несмотря на все, готовился завтрак, Антонина, осмотревшись, зашла в кладовую, заметила большую банку с вареньем, осторожно, стараясь не повредить, сняла с нее пергаментную крышку, дрожащими пальцами погрузила в густое непрозрачное месиво тиару, и снова водрузила крышку. А банку переставила в самую глубь полки.

На выходе она наткнулась на Жерома, бывшего, судя по всему, не в настроении.

– Мадемуазель, чему обязан? – спросил он. – Почему все кричат? И почему хотят обыскивать мою кухню? Только через мой труп! И вообще, я брошу все и уеду в мой родной Париж!

Антонина, пробормотав извинения, проскользнула мимо него и подумала, что родным у их шеф-повара был, судя по всему, Неаполь.

До нее донеслись рыдания и крик, и Антонина увидела младшую горничную Фокину, которую двое дюжих полицейских куда-то тащили.

– Ничего я не знаю! Это все клевета! – стенала она, а подруга Фокиной, по всей видимости, уже бывшая, младшая горничная Севастьянова, внесла ясность в произошедшее:

– У нее в пружинах кровати нашли изумрудное ожерелье и аметистовую брошку! Господи, и кто бы подумал, что эта кулема – воровка драгоценностей?!

Говорила она это не столько с осуждением, сколько с восхищением.

Антонина же подумала о том, что на месте Фокиной могла бы оказаться и она сама. Более того, должна была оказаться она сама, потому как тот, кто похитил драгоценности Розальды, подложил малую часть ворованного не только несчастной горничной, извивавшейся сейчас в руках дюжих представителей закона, но и ей самой.

Заметив Лялько, Антонина подошла к нему и произнесла:

– Мне нужно поговорить с вами, Роман Романович! Немедленно. Без свидетелей!

К счастью, Лялько не стал задавать ненужных наводящих вопросов, а, дернув квадратной головой, ответил:

– Ну что же, Антонина Петровна, пройдемте!

Они прошли в комнату Антонины, которая после обыска представляла весьма унылое зрелище.

– Вот, значит, где вы живете, – произнес Лялько, отчего-то уставившись на пружины кровати и валявшийся рядом матрас.

Заметив его взгляд, Антонина чуть покраснела и заявила:

– Фокина невиновна! Прошу не терроризировать ее, а немедленно отпустить! Она натура нежная, с ней надо обращаться осторожно…

Старшая горничная все еще не приняла окончательного решения о том, говорить ли Лялько о подсунутой кем-то ей под матрас рубиновой тиаре, теперь надежно спрятанной в банке с вареньем. Что ж, она подвергала себя риску, но с другой стороны…

Но коллизия разрешилась самым неожиданным образом.

– Знаю! – произнес Лялько. – Хоть драгоценности у Фокиной и нашли, однако они были ей подложены. Не исключаю, что подложены фальшивые улики были и еще кому-то…

Он, словно чего-то ожидая, посмотрел на Антонину, и та решила сообщить сыщику о находке под своим матрасом, и теперь подбирала слова, но Лялько, неверно интерпретировав ее молчание, продолжил:

– Хотите знать, кто за этим скрывается и как все так быстро выяснили? У нас имеется свидетель, видевший, как некий постоялец «Петрополиса» покидал комнату Фокиной сегодня рано утром. Конечно, можно было подумать что-то крайне постыдное, но сама Фокина в это время была уже на ногах и не в своей комнате, что подтверждено иными многочисленными свидетелями. Спрашивается, что этот постоялец делал там?

– Ваш свидетель – наверняка Костяная Но… – Антонина запнулась. – Аглая Леонардовна?

Лялько снисходительно усмехнулся, но ничего не ответил.

– И вы ей верите? Она может любого оговорить! Кого она видела выходящим из комнаты Фокиной?

– Этого я вам не скажу, – произнес Роман Романович; тут в дверь комнаты постучали, и на пороге возник один из подчиненных Лялько.

– Ваше благородие, синьор Мори задержан при попытке сесть на варшавский поезд! – отрапортовал он. – И при нем находится саквояж с огромным количеством драгоценностей! А также ассигнации на сумму более ста тысяч рублей!

Лялько вздохнул и, посмотрев на Антонину, сказал:

– Вот вы и в курсе. Именно его наш свидетель видел выходящим из комнаты Фокиной… И из вашей, кстати, тоже!

– С учетом того, что наши комнаты расположены в разных коридорах, ваш свидетель должен обладать сверхъестественной способностью находиться одновременно и тут, и там! – заметила Антонина, подумав о том, что свидетель, не исключено, был знаком с системой потайных комнат и подземных ходов в «Петрополисе». И действительно мог практически одновременно находиться в двух местах.

– Удивлены, что грабитель импресарио? – спросил Лялько, и Антонина парировала:

– Ничуть! Мори – самый подходящий кандидат на роль мошенника. Изжил старого импресарио мадам, втерся к ней в доверие – а потом бежал, прихватив драгоценности и баснословный гонорар мадам за выступление в Петербурге. Хорош фрукт!

– Хорош, – подтвердил Лялько. – И нанял безработного актеришку, который в наряде Мефистофеля должен был появиться в толпе встречающих мадам. Я сразу же снесся с Варшавой – никакой камеристки там с «Адриатического экспресса» не ссаживали, а ту, которая сопровождает мадам, в самом деле взяли только в Варшаве, но до этого у мадам камеристки вообще не было. Все это выдумки Мори. Он все сам устроил и морочил нам голову про письма, которые сам же и подкладывал, в том числе и в «Петрополисе»! Все рассчитал! Ведь по нитке мне удалось установить, что это материал, использующийся преимущественно для пошива актерских одеяний, а потом, благодаря своим связям, вышел и на актеришку-Мефистофеля, который уже дает показания! Еду на допрос Мори! Прощайте!

Он направился к выходу, а Антонина тихо проговорила:

– Кажется, мы скоро увидимся… Ведь это только половина правды…

Лялько обернулся, посмотрел на нее и, ничего не сказав, вышел.

Они в самом деле увиделись – вечером того же сумасшедшего дня. Роман Романович прибыл в «Петрополис» в компании двух свирепого вида типов в военной форме и с саблями наголо, которые сопровождали Лялько, державшего в руках массивный саквояж.

К нему тотчас заковыляла Аглая, но Лялько, заметив Антонину, быстро отделался от старухи и подошел к старшей горничной.

– Ваше пророчество, Антонина Петровна, оправдалось. Мы скоро увиделись, и Мори – это только половина правды! Вы ведь понимаете, о чем я?

– Конечно, – ответила девушка, – Розальда далеко не простушка, да и она не отрицала версию о мнимой горничной, ссаженной ввиду аппендицита в Варшаве. Следовательно, она – его сообщница. Кроме того, драгоценности ведь застрахованы?

Лялько кивнул, и они поднялись к номеру великой певицы. Постучав в дверь и сказав открывшей камеристке, что они желают поговорить с мадам, Роман Романович и Антонина прошли в глубь номера 184.

Розальда была на редкость собранная и встретила их настороженно. Поставив саквояж на стол, Лялько произнес:

– Мадам, вот ваши драгоценности. Согласно представленной вами описи, не хватает только рубиновой тиары… Но Мори уже сообщил, куда он ее дел, пытаясь запутать следы и отвести от себя подозрения.

Антонина кашлянула, а Лялько, снисходительно взглянув на нее, продолжил:

– Но вы, конечно же, всенепременно получите ее, она в крайне надежных руках. Однако боюсь, что ни тиара, ни прочие украшения вам не понадобятся. Ведь носить их в тюрьме вы не сможете!

Розальда, сделав изящный жест рукой с жемчужным перстнем, ответила:

– Представляю, что вам наговорил этот мерзавец… Что же, я исповедуюсь вам, и вы сами решайте, как поступить. Да, мы с ним сообщники. Дело в том, что мое долгое затворничество вызвано вовсе не шоком от происшествия с несчастным Мефистофелем, перед которым я, конечно же, не трепещу. Просто это был удобный случай уйти со сцены, не обнародуя того факт, что у меня пропал голос! Такое бывает.

Она приложила к горлу руку с перстнем и продолжила:

– Посему я распространила слух, что у меня нервное истощение, вызванное этим, признаюсь, неприятным инцидентом, и затворилась в родной Венеции, считая, что мой голос восстановится. Но он не восстановился! Я не могу петь!

Мадам Розальда вздохнула и произнесла:

– Мне надо было на что-то жить все эти годы, и мой друг, представитель крайне родовитой русской аристократической семьи, рвался помочь мне, помня о том… О том, что когда-то хотел жениться на мне, но я отказалась от этого мезальянса, который бы сделал его парией! Помнил он и о том, что я воспитывала нашего сыночка, плод нашей любви, который, увы, скончался еще крошкой от менингита… Но я гордо отказалась от его денег! Ибо любовь не покупается!

Она погладила огромную черную жемчужину и продолжила:

– Мне надо было на что-то жить, ведь не могла же божественная Розальда Долоретти ютиться в лачуге – ей требовался палаццо. Чтобы поддерживать статус, я постепенно продавала драгоценности, заменяя их точными копиями. За эти годы я продала все, кроме этого перстня, который напоминал мне о моей единственной любви…

Она поцеловала черную жемчужину и пробормотала что-то по-итальянски.

– А потом появился Мори, в котором я сразу распознала мошенника и плута – я все же выросла среди подобных личностей! И он предложил мне махинацию с возвращением на сцену. Затребовав огромный гонорар, я должна была отправиться в тур по Европе, выступать я, конечно, не могла, и поэтому требовалась история с этим самым Мефистофелем, якобы преследующим меня и покушающимся на мою драгоценную жизнь. Это был бы повод отменить выступление. Гонорар, выплаченный заранее, пришлось бы возвращать, но тут, как назло, меня бы ограбили, умыкнув деньги! На самом деле это, конечно, постарался Мори. Однако я просчиталась – он, заметив, что его план осуществляется без единой проблемы, прихватив мои деньги и драгоценности, не ведая, что все это стекляшки, а не подлинные камни, пытался бежать, желая не делиться со мной, а присвоить себе все. Но вы его поймали, и он, конечно же, выдал меня при первом же допросе…

Лялько, склонив квадратную голову набок, произнес:

– Мадам, благодарю за откровенность. Мне очень жаль, что вы потеряли ваш божественный дар, но это не дает вам права организовывать и осуществлять преступления. Я ведь снесся не только с Варшавой, откуда узнал, что у вас не было до прибытия туда камеристки, но и с Ривьерой, где вы якобы выступали, дав закрытое выступление для членов семьи правителей Бертрана. Конечно, вам требовалось подтверждение возвращения вашего голоса, чтобы затребовать колоссальный гонорар здесь, в Петербурге. Вот вы и изобрели эту историю с Лазурным Берегом, правильно полагая, что русских газет в Бертране не читают и заметка о том, что вы-де ублажали слух тамошних князей, никому не попадется на глаза.

Розальда вздохнула и взглянула на Лялько:

– Вы пришли, чтобы арестовать меня?

Роман Романович произнес:

– Это не в моей компетенции. Тот самый друг из крайне влиятельной аристократической семьи вмешался в ход следствия. Не ведаю, какое решение будет принято на самом верху и позволят ли вам, сохранив лицо и свободу, покинуть нашу империю, или все же передадут в руки российского правосудия. Однако ничто не меняет того факта, что вы, мадам, божественная певица! Или были таковой…

Розальда качнула головой и улыбнулась:

– Я благодарна моему рыцарю за попытку спасти меня, однако ж я не буду пользоваться его покровительством, так как это навредит его положению в обществе и его семейной жизни. Он, не желавший меня до этого видеть, полагая, что вернуть утраченное нельзя, желает встретиться со мной. На этом рандеву, в котором не будет ничего романтического, я попрошу его забыть обо мне, а затем вы сможете арестовать меня и поступить так, как того требует закон! Розальда Долоретти не из тех, кто использует власть могущественных покровителей, дабы уйти от справедливого наказания. А чтобы вы поверили, что я не обманываю вас, разрешите мне преподнести сей дар…

Она открыла саквояж, вытряхнула на стол сверкающие, но, как выяснилось, дешевые побрякушки, выудила со дна ожерелье из черных жемчужин и подала его Лялько.

– Оно настоящее, так как было преподнесено моим русским другом по случаю моего приезда в Петербург. Он его не примет назад, даже если я потребую сделать это, мне известен его упрямый норов. Так возьмите ж его и пустите на богоугодные дела!

Певица указала на перстень с жемчужиной, украшавший ее левую руку, и произнесла:

– Отдала бы вам и это, но я не снимала его с того давнего дня, как мой русский друг преподнес его, а теперь кольцо буквально вросло в мой палец, так как я с тех пор, увы, не похудела. Но заберите ожерелье!

Лялько, взяв украшение, произнес:

– Я оформлю его со всем соблюдением формальностей как дар от анонимного лица на нужды петербургских сирот. Честь имею, мадам!

Они покинули номер Розальды, и Лялько, явно потрясенный ее исповедью, произнес:

– Что за женщина! Надеюсь, верховная власть примет верное решение и позволит ей покинуть империю, а не заточит ее в тюрьму…

Антонина же подумала, что для Розальды тюрьма была бы, как ни странно, избавлением – ведь, останься она на воле, ей бы пришлось признать, что денег у нее нет и, что еще хуже, голоса тоже, покинуть палаццо и вести стесненный образ жизни…

Уже давно наступил вечер, когда Антонину затребовал к себе Прасагов. Поманив ее к себе пальцем, молодой хозяин тихо произнес:

– У меня имеется крайне деликатное для тебя поручение, Антонина. На соседней улице ожидает крытый автомобиль с великокняжеским штандартом. Водителю велено забрать мадам Розальду и доставить ее… В резиденцию одного из кузенов государя императора. Мадам была в курсе и дала согласие. Однако ж она не выходит из своего номера и не реагирует на стук в дверь. Камеристке она дала расчет еще днем, так что придется тебе подняться к мадам и узнать, каково же ее решение: поедет ли она на встречу к великому князю или нет?

Антонина, вооружившись универсальным ключом, поднялась к номеру Розальды. Ее сопровождал пожилой усатый шофер в эффектном кожаном одеянии и сияющих крагах. Осторожно постучав, Антонина убедилась, что певица в самом деле не реагировала.

– Странно, что она отказалась от затеи встретиться с великим князем. Ведь она была полна решимости отклонить его покровительство… – пробормотала Антонина, а шофер, явно знавший массу дворцовых тайн, тонко улыбнулся.

Антонина открыла дверь номера 184 и громко возвестила, что позволяет себе вторгнуться к мадам, ибо ее ждут, но, не услышав ответа, прошла в гостиную.

Шофер, шагнув следом, вскрикнул и уставился на мадам Розальду, лежавшую на полу.

– Господи, кровь! – затрясся он. – И у нее отрублена… Отрублена левая рука!

Антонина, бросив беглый взгляд на ужасную картину, замерла от ужала, но быстро взяла себя в руки:

– Не кричите! Нам не стоит привлекать внимания.

Она выпроводила шофера из номера, посадила в кресло в холле и велела одной из горничных принести несчастному сто граммов коньяка. А сама поспешила к Прасагову. Тот разговаривал с Аглаей, и Антонина, не желая ждать окончания их беседы, нетактично сказала:

– Мне надо срочно поговорить с вами, Евстрат Харитонович!

Костяная Нога уставилась на нее и проскрипела:

– Говори!

– Без свидетелей! – заявила девушка, Аглая фыркнула, явно намереваясь отсчитать ее, но Прасагов произнес:

– Тетушка, прошу вас!

Аглая, оскорбленная до глубины души, вышла прочь, а Антонина произнесла:

– Мадам Розальда мертва. Убита. Причем жестоко. Вы просили меня более не проявлять инициативы и сообщать обо всем, прежде чем звонить Лялько.

Она сняла трубку телефона и попросила соединить с уголовным розыском. А потом протянула трубку бледному Прасагову.

– Скажите это ему сами!

Лялько прибыл буквально через четверть часа. Когда Антонина провела его в номер 184, то, отмыкая дверь ключом, пробормотала:

– Странно, я точно помню, что, выходя, закрыла замок на два оборота! А сейчас он закрыт всего на один!

Лялько ринулся к трупу, внимательно осмотрел его и произнес:

– Мои люди вот-вот подъедут. Скандала, причем полномасштабного, в этот раз не избежать. Одно дело – невесть куда девшиеся постояльцы, чьи имена никому ничего не говорят, и совершенно иное – всемирно известная певица, которую кто-то сначала задушил шарфом, а потом отрубил ей руку!

Антонина обошла труп и, стараясь не запачкать платье в густеющей крови, сказала:

– Не руку, а кисть. Левую!

– Княжеское проклятие? – усмехнулся Лялько, а Антонина, слыша в коридоре громкие голоса прибывших людей Романа Романовича, быстро проговорила:

– На левой руке у нее был перстень с жемчужиной, единственная подлинная и крайне дорогая из все еще принадлежавших мадам драгоценностей. Перстень, вросший в палец. И тот, кто хотел его снять, не имел иного выхода, как отрубить – или палец, или, что проще, всю кисть сразу!