Текст книги "Шоу в жанре триллера"

Автор книги: Антон Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Преподавал немецкий язык достаточно молодой, но уже абсолютно лысый Витольд Эргенгардович. Он происходил из этнических герцословацких немцев, женился на дочери директрисы и мнил себя самым крупным знатоком немецкого во всем городке.

Витольд Эргенгардович требовал от учеников почтительного трепета и лизоблюдства. Он носил парик, который скрывал его голову а-ля Фантомас. Смешной черный парик, который бросался в глаза издалека: Витольд Эргенгардович заказывал его в Экаресте в одном из модных салонов.

Все знали, что преподаватель лыс, но мало кто видел его без парика. Косая гитлеровская челка стала посмешищем всей школы, но никто не смел издеваться над ним в открытую – он был известен своим желчным характером и злопамятностью, да и теща-директриса обожала зятя и была бы рада раздавить любого, кто посмел бы издеваться над ним.

Сам ущербный, Витольд Эргенгардович обожал третировать тех, кто находился от него в прямой зависимости. И, конечно же, он никогда не упускал возможности поддеть Марту.

Так было и в тот раз. Марта не сделала идиотское домашнее задание: нужно было подготовить по-немецки рассказ о том, как в герцословацком колхозе убирают урожай. Для нее было легче решить сложную тригонометрическую задачу, чем справиться с подобной галиматьей.

Шла десятая минута урока, до спасительного звонка оставалось еще целых полчаса – половина вечности! Костлявый палец Витольда Эргенгардовича медленно полз по списку учеников в классном журнале. Все как по команде опустили головы, делая вид, что внимательно изучают картинки в учебниках.

– А отвечать будет… Будет отвечать… э… Отвечать же будет…

Витольд Эргенгардович любил потерзать учеников неопределенностью. Пусть потрясутся в ожидании, пока он не назначит жертву. Учитель немецкого языка круглый год ходил в черном костюме, черном в белый горошек галстуке и белой рубашке. Ну и, конечно, черном, как вороново крыло, парике, который, подобно нимбу, венчал его продолговатый череп.

– Отвечать будет… Кто бы хотел рассказать мне и классу о сборе урожая в социалистической деревне. Итак, будет отвечать… Митюхович! – внезапно выдохнул учитель, поднимая взгляд на Марту. – Иди, Митюхович, к доске, будешь отвечать тему, а другие слушают, записывают ошибки и готовят Марте вопросы об уборочной страде в деревне.

Раздались приглушенные смешки, один из учеников, подняв руку, почтительно спросил:

– Витольд Эргенгардович, а про свиней можно спросить?

Учитель, не осознав оскорбительного для Марты подтекста вопроса, важно ответил:

– Разумеется, и про свиней, и про гусей, и про баранов…

Класс нагло захохотал. Марта, чувствуя, что заливается предательской краской, медленно вышла к доске. Старая форма была тесна ей, она исподлобья взглянула на учителя и, сопя, уставилась в пол.

– Митюхович, мы ждем, – пропел фальцетом Витольд Эргенгардович, ударяя сухим пальцем, как метрономом, по кафедре. – Seien Sie bitte so lieb und weihen Sie uns in alle Einzelheiten der Erntezeit im herzoslowakischen Kolchos ein! Martha, wieso schweigen Sie? Ich und die Klasse warten mit grosser Ungeduld! [3]3
  Будьте так добры и посвятите нас во все подробности уборочной страды в герцословацком колхозе! Марта, отчего вы молчите? Я и класс ждем с большим нетерпением! (нем.)


[Закрыть]

– Я не готова, – буркнула Марта, так и не поняв, что же ей сказал по-немецки Витольд Эргенгардович.

Учитель оттопырил ухо, кокетливо поправил синтетическую челку и изумленно пропищал:

– Ты что-то сказала, Митюхович?

Из-за заячьей губы Марта говорила невнятно, но она поняла – Парик просто издевается над ней перед всем классом.

– Митюхович, – Витольд Эргенгардович поднялся с учительского кресла, заложив руки за спину, прошелся по классу. – Понимаю, что по-немецки ты ни бельмеса, поэтому перейду на герцословацкий, надеюсь, что родной язык твой мозжечок способен усвоить. Ты ленива и нелюбопытна, как сказал классик. Иностранный язык – это тренировка ума и смекалки. Я понимаю, что это не для тебя, но все же, все же, дорогая моя…

Гадкий смех прокатился волной по классу. Всем было приятно смотреть на то, как Парик гнобит Вия.

– Задание было несложным, Митюхович, – продолжал учитель, остановившись около нее. – Но ты не справилась с ним. У тебя нет будущего, ты ноль! Абсолютный ноль, Митюхович! Du bist eine Null, du bist ein Nichts, du hast ьberhaupt keine Zukunft [4]4
  Ты – ноль, ты – ничтожество, у тебя нет никакого будущего! (нем.)


[Закрыть].

Витольд Эргенгардович был ужасно охоч до философствований и назидательных проповедей в присутствии всего класса.

– Почему ты смотришь в пол, когда с тобой разговаривает преподаватель! – тонким фальцетом закричал Парик. – Смотри мне в глаза, Митюхович, или тебе так стыдно за свое тупоумие, что ты… Потому что ты… Ты – дура! Ферштейн, Митюхович? Ферштейн, я тебя спрашиваю?

Марта смотрела в пол и чувствовала что-то странное. По ее телу растекался жар, в голове был туман, сквозь который до ее сознания, как удары молотка, доносились обидные слова учителя. Он превращал ее в посмешище перед всеми и делал это намеренно. Марта ненавидела его, она хотела, чтобы, чтобы он… чтобы Парик… умер!

В пальцах рук и ног у нее закололо иголками, а перед глазами вместо выцветшего линолеума, на который она упорно смотрела, возникли красные и черные круги. Голос Парика хлестал ее, как плетью.

– Митюхович, мне тебя жаль! – провозгласил Витольд Эргенгардович и уселся за учительский стол. – Садись, ты получаешь кол! Первый раз в жизни ставлю кол, но ты его заслужила! Du hast das verdient! Raus hier, und dalli! [5]5
  Ты это заслужила! Пошла живо вон! (нем.)


[Закрыть]

Его рука замерла над журналом, чтобы вывести жирный кол. Вдруг ручка неожиданно выстрелила, из нее на классный журнал брызнули кипящие чернила. Парик, взвыв, в испуге откинул самописку на пол. Пластмасса нагрелась до такой степени, что он обжег пальцы.

– Что такое!.. – закричал Витольд Эргенгардович, и тут вспыхнул классный журнал. Вспыхнул просто так, без всякой причины.

А потом преподаватель по прозвищу Парик ощутил жар на голове. Что-то невыносимо жгло его череп, капая вонючими черными сгустками на костюм и ботинки.

Ученики в классе истошно заорали, кто-то, не спросив разрешения, бросился вон.

Горел парик Витольда Эргенгардовича. Учитель слишком поздно понял это, сдернул его с лысины и швырнул на пол. Вся голова Витольда Эргенгардовича сделалась малиновой от обширного ожога. Учитель метнулся к умывальнику, открутил до максимума кран с холодной водой и сунул голову под тугую струю.

Марта улыбнулась. Класс был напуган, учитель, который унижал ее, корчился перед умывальником, пытаясь унять дикую боль. Его парик тлел на полу, а классный журнал превратился в груду пепла. Марта поняла, что все это сделала она.

У нее был дар.

Урок немецкого оказался сорван, прибыли завуч, директриса и даже полиция. Все дружно принялись выяснять, кто посмел учинить подобное вопиющее нарушение школьного устава.

Несмотря на страстное желание опозоренного и искалеченного Витольда Эргенгардовича (врачи сказали, что лысина и лицо навсегда останутся обезображенными) установить личность преступника, все попытки оказались тщетными. О Марте забыли, о ней всегда забывали, потому что никто и помыслить не мог, что толстая, неповоротливая девочка с заячьей губой является причиной трагедии.

Жертвы нашлись – двое школьных хулиганов, которых и раньше подозревали в подобных мерзостных шалостях, были через неделю исключены из школы и поставлены на учет в детскую комнату полиции.

Оказавшись в тот день дома, Марта съела весь обед, заботливо приготовленный бабушкой. Она даже не заметила, как проглотила две порции.

Это сделала она. Именно она заставила гореть журнал, ручку и, главное, парик учителя. Вспомнив об этом, Марта хмыкнула. Ей сделалось смешно, и она полчаса хохотала в подушку, представляя, как Парик с багровой мордой плясал около умывальника.

И как же она раньше не замечала этого. Ведь если она умеет управлять огнем… Марта посмотрела на себя в зеркало. Тогда можно забыть, что ты жирная, словно распухшая жаба, что у тебя искорежена верхняя губа и весь лоб покрыт угрями.

Закрывшись в своей комнате, Марта стала экспериментировать. Она сосредоточила свою волю на учебнике немецкого. Никакого результата. Она старалась изо всех сил, представляла, зажмурив до боли глаза, что страницы начинают тлеть, пламя бежит по ним, пахнет гарью. Гарью действительно попахивало, но от блинов, которые бабушка решила сделать любимой внучке на полдник. У Марты начала болеть голова, так было и в тот раз, но боль была обыкновенная, тупая и ничего не предвещающая.

Безрезультатно промучившись около сорока минут, Марта поняла, что пока что не в состоянии вызывать огонь по желанию. Он приходил в те моменты, когда Марта была чем-то расстроена или чего-то боялась.

С наружной стороны двери послышалось жалобное поскуливание: это был Шкалик. Марта впустила пса. Тот, радостно виляя хвостом, подбежал к ней. Марта была рада видеть собаку. Шкалик, в отличие от многих других, не напоминал ей постоянно о том, что она уродина и дура.

Марта гладила мягкую шерсть пса, снова предаваясь мечтаниям. Как хорошо управлять огнем! Ее будут бояться, и все, кто когда-нибудь обижал ее, умрут. Она убьет их – Марта чувствовала себя готовой к этому.

Пульсирующая головная боль пришла неожиданно, ворвалась в черепную коробку откуда-то из темных глубин подсознания. Марта не была в стрессовом состоянии, наоборот, она расслабилась, и тем не менее второй раз за день дар проявился на полную мощь.

Болезненное покалывание в пальцах усилилось, она не могла открыть глаза, черно-красные разводы запестрели в мозгу. Марта внутренне возликовала: она смогла – она вызвала дар, хотя и не сразу, но вызвала!

Она представила себе учебник немецкого языка в огне, но вместо этого квартиру прорезал жалобный скулеж. Марта с трудом разомкнула веки. Шкалик, ее любимый пес, вертелся на месте. Марта в оцепенении смотрела на то, как пес с каждым мгновением слабеет. А потом сорвалась с места, бросилась к нему, но отступила, потому что жар от синего пламени был невыносимым. Она сорвала с кровати стеганое одеяло и бросила его на собаку.

Жалкое тельце Шкалика подрагивало от внутренних судорог, шерсть обгорела, обуглилась кожа, глаза пса закатились. Марта, перемазанная в саже, сидела на полу и ревела. Почему так произошло? Она не хотела, чтобы огонь убил Шкалика, она же его любит!

И все же именно она убила Шкалика! Спасти пса было нельзя, он продержался до вечера, тихонько поскуливая и разевая пасть, из которой капала кровавая слюна. Потом он околел.

Клавдия не интересовалась тем, что произошло с собакой, – ей было все равно, жив Шкалик или нет. Бабушка, покачав седой головой, ничего не произнесла, словно обугленный труп в квартире был нормальным явлением. Марта пыталась объяснить ей, что это проявление ее дара, но старушка ничего не поняла из сбивчивых фраз внучки.

Мать хотела выбросить труп собаки в помойку, но Марта настояла на том, чтобы его закопали около подъезда, под кустом сирени. С тех пор она никогда больше не заводила себе домашних животных.

Способности Марты были выше среднего, об этом говорили почти все учителя, поэтому она единственная из детей Клавдии Митюхович не ушла из школы после восьмого класса, а осталась учиться дальше. Сама Клавдия не понимала этого, но никак не препятствовала такому выбору. О ее тайной страсти стало известно на работе, она сразу же потеряла место вахтера, пришлось вновь мыть полы. Однако нигде она не задерживалась больше трех месяцев, потому что обязанности свои выполняла плохо, водила во вверенные ей помещения друзей и подруг такого же пошиба, безобразничала и подворовывала. Городок был небольшим, поэтому через несколько месяцев она стала, как и дочь, местной достопримечательностью. Старшие дети разъехались по стране, о спивающейся матери, старенькой бабушке и младшей сестре никто не думал. Так они и жили – вечно пьяная Клавдия, временами приходящая в чувство (тогда она обнимала Марту и твердила, что любит ее больше всех), выжившая из ума старуха, которая на все взирала с улыбкой и неизменно качала седой головой, и Марта, слонообразная Марта, обладавшая даром пирокинеза.

Несколько раз Клавдии говорили, что в Экаресте, до которого было три часа езды по трассе, имеются клиники, где могут сделать простую операцию и избавить ее дочь от страшной губы. Клавдия прилюдно божилась, что обязательно обратится туда, но каждый раз во время очередного запоя теряла или память, или бумажку с адресом того, к кому нужно обратиться, или и то и другое. Марта, раскормленная бабушкой и ненавидящая физкультуру, к восемнадцати годам стала похожа на ходячую статую. Ее по-прежнему дразнили Вием. Дар же не давал знать о себе уже полтора года…

Подходило время выпускных экзаменов. Марта еще точно не знала, что собирается делать дальше. Скорее всего, поступать в институт. Мать относилась к такому решению (как, впрочем, и любому другому, исходящему от дочери) с полным безразличием: Клавдия сильно сдала, ей было чуть за пятьдесят, а выглядела она старше своей восьмидесятипятилетней свекрови.

Сама же бабушка уже практически не реагировала на разговоры, погруженная в собственный мир иллюзий и воспоминаний. Она едва узнавала Марту, иногда целыми днями сидела в своей комнате, смотря в окно и беззвучно шевеля посиневшими губами. Разгоралась борьба за жилплощадь: старшие братья и сестры Марты требовали, чтобы четырехкомнатную квартиру разменяли и большая часть отошла их отпрыскам. Марту с бабушкой и Клавдией предлагалось поселить в коммуналке или однокомнатной хибаре. Марте все это было неинтересно, у нее был дар, и больше ей ничего не требовалось. Она еще не представляла, как сможет использовать его в дальнейшем, но будущее, так решила она, покажет.

Выпускной экзамен по алгебре не представлял для нее проблемы, трудности возникли с сочинением и ненавистным немецким. Кое-как натянув ей тройки по гуманитарным предметам, учителя вздохнули с облегчением – им больше не требовалось каждый день видеть Митюхович на своих занятиях.

Марта тем временем определилась. Она выбрала один из политехнических вузов в большом провинциальном центре у моря. Ее там никто не знает, она хотела уехать подальше из своего родного городка.

Оставалось только торжественное вручение аттестатов зрелости и выпускной вечер. Марта хотела как можно быстрее получить свою корку с гербом социалистической Герцословакии, вернуться домой, плотно наесться, улечься в постель и заснуть. Или мечтать о том, как она сможет взять под контроль свой дар. Это было ужасно интересное явление с точки зрения физики, такого по канонам современной науки просто быть не могло.

Марта же была живым опровержением всех догм, теорий, диссертаций. Дар пока что, как ураган, был неконтролируем, но Марта верила: настанет день, и она снова при помощи воли и злости ниспошлет на кого-нибудь пламя. И пламя будет ей подчиняться!

В тот июньский день, незадолго до ее восемнадцатого дня рождения, когда проходило вручение аттестатов, с самого утра зарядил нудный дождик. Под вечер он постепенно перерос в настоящую летнюю бурю. Марта плелась от дома под зонтом, который, как назло, сломался, и она насквозь вымокла.

Расшитое стеклярусом розовое платье с рюшечками и бантиками прилипло к телу, голова походила на швабру. Марта тщетно попыталась привести себя в порядок, но не смогла. Ей ужасно не хотелось идти в большой актовый зал на втором этаже, из которого доносилась бравурная музыка и задорный смех. Марта надеялась, что ее просто не заметят, как это было в течение последних десяти лет.

Ее одноклассники на самом деле не обращали ни малейшего внимания на Марту.

Зато их родители с ужасом рассматривали забившуюся в дальний угол Марту. Девушке было ужасно неуютно под ехидными косыми взглядами, но она утешала себя тем, что всего полчаса, может быть, час, и…

И она больше никогда не увидит тех, кто издевался, кто презирал и третировал ее. Она уедет из этого городка и никогда в него не вернется!

Торжественная церемония началась: последовали пышные, цветистые речи о том, что сегодня важный день в судьбе выпускников. Замелькали цитаты из классиков марксизма-ленинизма, ссылки на уважаемого и горячо любимого товарища Хомучека…

Марта сидела в неудобном кресле. Ее тело не помещалось полностью на стандартном сиденье, а лишний раз двинуться она боялась, потому что тогда по залу разнесется предательский скрип. Уже несколько раз на нее выразительно смотрели, а у Марты затекла спина сидеть в одном и том же положении.

Директор и классные руководители вспоминали школьные годы, у некоторых мелькали на глазах слезы. Марте сделалось смешно. Она знала, что все это – фальшивая, но хорошо отрепетированная постановка – обе стороны, и учителя, и бывшие ученики, хотят как можно быстрее избавиться друг от друга, но требовалось соблюсти целый кодекс приличий и неписаных правил.

С помпой вручали золотые и серебряные медали. После ударников учебы на сцену под несмолкающие аплодисменты и выкрики родителей стали подниматься один за другим простые смертные.

Марта с тоской смотрела в окно. Небо сделалось иссиня-черным, сверкали молнии, гроза не прекращалась. Она любила такую погоду, иногда даже выходила на улицу и под дождем, в гордом одиночестве, прогуливалась по старому парку. Никого рядом не было, и она могла, не опасаясь насмешек или косых взглядов, наслаждаться насыщенным свежестью и свободой воздухом. Она даже на несколько мгновений забыла, что происходит в актовом зале, и поэтому, когда завуч назвала ее фамилию, Марта вначале не расслышала.

– Митюхович! – повторила завуч, в беспокойстве оглядывая зал. Марта встрепенулась, и тотчас ее лицо залилось густой краской стыда. Все уставились на нее, кто с удивлением и жалостью, а кто с презрением и ненавистью.

Завуч поманила ее на сцену. Марта не хотела, чтобы на нее все глазели, но так получилось, что ей пришлось в полной тишине пройти через весь актовый зал. Вначале она никак не могла протиснуться через узкий проход между сиденьями, поэтому чей-то родитель поспешно поднялся и отодвинул ряд скрепленных между собой кресел. Последовали первые смешки. Марта шла к сцене, низко опустив голову. Еще минута – и она, с аттестатом, который сделает ее свободной, скроется из школы. Но эту минуту предстояло пережить. О, как был прав Эйнштейн: час в объятиях любимой кажется секундой, а секунда на раскаленной сковородке – часом. Именно так – будто на раскаленной сковороде – ощущала себя Марта в тот момент.

Перед самой сценой она едва не споткнулась, задев ногой о складку ковровой дорожки. Смешки превратились в хохот. Спиной Марта чувствовала всеобщее негативное настроение, которое било ее по затылку, отражаясь болью в голове. Пришлось идти по дощатой сцене к директрисе, которая вручала аттестаты.

Доски натужно затрещали, и Марте показалось, что этот звук транслируется усилителями на весь актовый зал. Наконец она замерла перед директрисой. Та пожала ей руку, вручила заветную корочку. Марта глубоко вздохнула, чувствуя, что подмышки у нее взмокли. Она выдержала!

– Вий! – произнес чей-то басок из полутемного зала – на сцену были направлены софиты, а ряды тонули в сгущающейся июньской мгле.

Марта вздрогнула, как будто обожглась. На лице директрисы застыла улыбка. Ей не хотелось скандала на выпускном вечере.

– Открой веки, Вий! – произнес кто-то другой.

Послышался кудахтающий смех, чей-то увещевающий шепот. Марта замерла. Ну почему они с ней так? Она разве виновата в том, что у нее такая внешность? Будь ее воля, она завтра же избавилась от этой ненавистной оболочки.

– Вий! Сгинь, нечистая сила! – подвывая, нараспев произнес третий голос.

Потом грянул смех. Самое страшное, что смеялись все. Одноклассники. Их родители. Даже директриса на сцене, которая была на грани истерики из-за такой дикой выходки, растянув пурпурные губы, обнажила мелкие желтые зубы в ухмылке.

Марта поняла – все ее ненавидят. Они сами не знают, почему, но – ненавидят! Потому что она для них – Вий. Потому что у нее искореженная губа. Потому что им надо кого-то ненавидеть.

Но и она ненавидит их всех! И желает им одного – смерти!

Смех смолк так же, как и возник. Директриса взяла себя в руки, завуч объявила следующую фамилию. Статус-кво был восстановлен, все решили сделать вид, что ничего не произошло, и праздник пошел своим чередом.

Марта стояла на сцене, не зная, что делать. Очередной выпускник пробирался к сцене, и тогда она решилась. Марта подошла к микрофону, директриса в беспокойстве посмотрела на нее. Девушка не планировала никакого прощального слова, но она должна ответить на всеобщую ненависть!

– Я хочу кое-что сказать, – произнесла хриплым, срывающимся голосом Марта.

Все замерли. Оказывается, этот казус природы умеет еще и говорить!

– Митюхович, – попыталась вставить завуч, нервно кусая губы. Вроде бы неприятный инцидент был сглажен, а теперь эта дура хочет раздуть его.

Опять возобновились смех и улюлюканье с задних рядов. Свет бил Марте в глаза.

– Вы все меня ненавидите, – выпалила она. – Все!

– Митюхович! – заговорила, спеша к ней, директриса. – Прекращай, хватит, довольно!

Но Марта продолжала:

– Вы ненавидите меня за то, что я не такая, как все. Для вас я – уродина, корова, жаба… Вий!

Директриса, замерев на полпути, запустила пальцы в монументальную прическу. Она не знала, что делать. Не оттаскивать же от микрофона эту дуру, да с такой и не справишься, весит полтора центнера!

Вечер был окончательно сорван, и, если о произошедшем станет известно наверху, ее снимут. Снимут из-за какой-то… Она оглядела расплывшуюся фигуру Марты в нелепом розовом платье с рюшечками. Боже, и почему мать Митюхович не сделала своевременно аборт?

– Но вы все поплатитесь! – Голос Марты окреп. Смешки в зале стихли, почему-то у некоторых от ее слов пробежал мороз по коже. – Вы поплатитесь за это! За свою ненависть ко мне! Все! Все! Все вы!

Ничего больше она сказать не успела. Да и не хотела. Ее вежливо, но настойчиво оттеснили от микрофона завуч и трудовик.

Марта видела разъяренное лицо директрисы, которая, схватив ее за локоть, попыталась столкнуть со сцены. Марта вырвала руку из ее цепких пальцев и бросилась вон из актового зала. Промелькнули пустые темные коридоры. Девушка оказалась на улице.

Только там спокойствие вернулось к ней. Она сказала все, что хотела. Но разве от этого что-то изменилось?

Июньская гроза была в самом разгаре, потоки воды стекали по лицу Марты, ее била нервная дрожь. Марта взглянула на освещенные окна школы. Те, кто ее ненавидел, продолжали веселиться и праздновать.

Она не знала, сколько длилось непонятное состояние оцепенения. Марта слышала, как из открытых окон доносится веселая музыка. О ней забыли. Она никому не нужна, никто даже внимания не обратил на то, что творится с ней.

Молнии прорезали фиолетовое небо, которое больше походило на уродливое морщинистое лицо. На ее собственное лицо.

Именно в этот момент, чувствуя, как струи дождя хлещут по телу, Марта ощутила покалывание в пальцах. Дар снова вернулся к ней!

Голова начала раскалываться, как будто по ней молотили топором. Марта представляла себе то, что давно жило в ее страшных мечтах. Здание школы, охваченное пламенем. Людей, которые выпрыгивают из окон и падают на асфальт. Неужели все это произойдет сейчас?

Кроваво-красный зигзаг молнии расколол небо надвое. Послышалось шипение, которое моментально сменилось несколькими взрывами. Марта распахнула глаза.

Так и есть: молния ударила в крышу школы. Но это только начало. Здание погрузилось во тьму, послышались недовольные крики, музыка стихла. И вдруг темные коридоры залились призрачным светом.

Марта не сомневалась – это она сделала так, чтобы молния ударила в здание. Это она сделала так, чтобы здание охватил огонь. Крыша была объята пламенем, и с неожиданной скоростью огонь распространился по всей школе.

Почти одновременно вспыхнули все помещения, и те, кто потом давал показания, утверждали, что это не могло быть коротким замыканием или результатом удара молнии. Марта стояла на теннисной площадке и дико хохотала. Она уже не чувствовала того, как дождь хлещет по ее лицу. Стекла начали трескаться от неимоверной жары. На последнем этаже появилась чья-то фигура, отчаянно замахала руками. Затем спикировала вниз, на асфальт. Несколько учеников, задыхаясь и кашляя, выбежали из школы. Крики переросли в вопли, еще несколько человек в панике перелезли через подоконник и неловко, как большие куклы, полетели вниз.

Марта сполна насладилась увиденным. Вокруг нее бегали люди, что-то кричали, суетились, пытались хоть как-то облегчить страдания обожженных и покалеченных. Марта поняла, что они – все они! – поплатились за свои издевательства над ней.

К горящему зданию школы были стянуты практически все городские машины «Скорой помощи» и пожарной команды. Несмотря на их героические усилия, школа продолжала гореть. Казалось, что ливень, который только усиливался с каждой минутой, не тушил, а, наоборот, усиливал пожар. Спастись смогли немногие, и все те, кто находился в актовом зале или под музыку расслаблялся в спортзале, погибли.

Марта знала, что все, кто смеялся над ней, кто называл ее Вием, теперь мертвы. Взглянув на то, как одноклассников и учителей с обугленными лицами и переломанными конечностями бережно несут в машины «Скорой», Марта побрела домой. Аттестат насквозь промок, но ее это не волновало. Навстречу ей бежали люди, желая чем-то помочь пострадавшим. Марта знала, что многим помощь уже не требовалась.

Дома она застала в стельку пьяную мать. Клавдия, тупо уставившись в орущий на полную громкость телевизор, сидела в обнимку с двумя пустыми бутылками. Проводив Марту бессмысленным мутным взором, она опять прильнула к телевизору.

Марта прошла к себе. Дело сделано. Может быть, ее месть была излишне жестокой, но все дело в ее даре. Она не может контролировать его, поэтому последствия получаются такими разрушительными.

Марта еле дождалась утра, собрала небольшой чемодан: поезд уходил в девять. Мать валялась на диване, распространяя вокруг себя тяжелый запах перегара. Марта накинула на нее одеяло и постучала в дверь спальни бабушки. Та была единственной, кого Марта любила.

Бабушка мирно спала, отвернувшись лицом к стенке. Марта хотела уехать, ни с кем не прощаясь. Так лучше. Она начнет новую жизнь, которая, быть может, окажется лучше, чем предыдущая.

Она наклонилась, чтобы поцеловать спящую бабушку. Щека старушки была ледяной. Марта охнула и отступила назад. Бабушка была мертва. Скорее всего, скончалась во сне. Почему это произошло? И почему произошло именно сейчас?

Что было дальше, Марта помнила смутно. Кажется, она пыталась разбудить мать, но та только все громче и громче всхрапывала, когда дочь колотила ее по щекам. Потом Марта отправилась на улицу. Было раннее утро, но городок гудел. Ночной пожар школы был единственной темой для обсуждения. Тушение здания все еще продолжалось.

Марта не знала, что она должна предпринять. Мысли смешались в ее голове, ей было до слез жаль бабушку. И, странное дело, ей было жаль тех, кто вчера погиб в пожаре.

Она грузно осела в лужу на асфальте и потеряла сознание.

Когда пришла в себя, то увидела, что находится в больнице. Потом опять беспамятство. Наконец снова свет. Врач объяснил ей, что ее нашли на улице. Видимо, как предположил он, на нее произвела такое гнетущее впечатление гибель многих ее друзей. Марта ничего не ответила. Откуда ему знать, что друзей у нее никогда не было.

Вечером того же дня она ушла из больницы и прямиком направилась в полицию. Там царила суматоха, срочно требовалось произвести расследование страшного пожара в местной школе. Марта стояла на пороге отделения, мимо нее проходили люди, задевали ее, словно не замечая.

– Вам чего? – обратился к ней взмыленный дежурный. – Только быстрее, у нас много работы.

Марта переминалась с ноги на ногу. Она приняла решение, значит, нужно воплощать его в жизнь.

– Ну что такое, девушка… то есть женщина, – исправился дежурный, взглянув на Марту.

В его глазах мелькнул все тот же жалостливый интерес – так смотрят на заспиртованного урода в кунсткамере.

Марта все не решалась сказать. Потом пробубнила себе под нос:

– Это я подожгла школу.

Дежурный, не расслышав ее, попросил повторить. Марта на этот раз громко и отчетливо произнесла:

– Это я подожгла школу. Я убила их. Я этого хотела и сделала это.

Она знала – за ее признанием должны последовать: крики, немедленный арест, щелчок наручников. Но дежурный только отвернулся, крикнул что-то другому полицейскому и опять обратился к Марте:

– Так с чем вы, женщина? Да, поджог… Не мешайте работать, женщина, у нас и так есть чем заняться. А если вам нечем заняться, так идите отсюда. Много вас, психов, тут шастает!

Марта была ошарашена. Она признавалась в поджоге и убийствах, а ее просто не желали слушать. Дежурный отошел от окошка, Марта повернулась и поплелась прочь. Потом развернулась обратно, подбежала к окошку.

Дежурный, увидев ее, минут пятнадцать не подходил, но Марта упорно ждала. Тогда, закончив телефонный разговор, полицейский обратился к ней:

– Ну что такое, гражданка, не нужно нам этих признаний, у нас таких поджигателей, как вы, по десять на дню. Погода, что ли, на шизиков так влияет.

Он подошел слишком близко, Марта ручищами вцепилась ему в воротник и, тряся, стала вопить:

– Это я подожгла школу! Вы слышите, это я! Я!

Ее арестовали.

Марта четко и планомерно излагала все на допросах, которые большие походили на долгие беседы. Ей никто не верил, но она настаивала на своем. У нее есть дар, она умеет воспламенять при помощи взгляда. Под вечер за ней приехали врачи, забрали с собой. Как потом выяснилось, в психиатрическую клинику. Добрая пожилая женщина, чем-то неуловимо похожая на умершую бабушку, выслушала ее, согласно кивая головой. Марта говорила, говорила и говорила. Обо всем, что другие знать не хотели. Врач, кивая и улыбаясь, записывала что-то в толстую тетрадь.

– Значит, вы утверждаете, что у вас дар, – пропела она. – Конечно, он у вас есть, и мы поможем вам избавиться от него!

– Я не хочу избавляться от него! – завопила Марта. Почему ей никто не верил? Ее считали идиоткой, рехнувшейся школьницей, которая спятила оттого, что почти все ее одноклассники сгорели в пожаре. – Это сделала я!

– Ну разумеется. – В голосе врача чувствовалась усталость. Она имела дело и не с такими психами. Каждый из них норовит присвоить себе какие-то особые функции, доказать, что он лучше других. У этой странная мания – вообразила, что умеет поджигать усилием воли. А когда на это наложился кошмарный несчастный случай в школе, то произошло обострение.

Марта понимала, что ей не верят. Как и раньше, просто не обращают на нее внимания. Никто не хочет понять, что у нее есть дар!