Текст книги "Штрафники Василия Сталина"

Автор книги: Антон Кротков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 18

– А теперь пусть кто-нибудь из присутствующих мысленно даст мне задание – высокий худой мужчина на сцене слегка встряхнул длинными волосами, настраиваясь на предстоящую работу, и обвёл взглядом пространство зрительного зала.

Борис с острым любопытством рассматривал в театральный бинокль известного иллюзиониста. Примерно таким он себе и представлял знаменитого Вольфа Мессинга – в белоснежном концертном фраке, с чёрными, слегка тронутыми сединой волосами. Властный громкий голос. На бледном высоком лбу благородная испарина. Заметно, что кажущаяся внешняя лёгкость, с которой мастер проделывает свои удивительные трюки, даётся ему ценою огромного внутреннего напряжения.

Как и положено артисту столь редкого жанра Мессинг уже одним своим появлением на сцене производил на публику впечатление явления личности чрезвычайно необычной, даже демонической. Конечно, свою роль играли слухи и легенды о единственном советском легальном экстрасенсе и маге. Говорили, будто бы он тайно консультирует самого Сталина, и что, только взглянув на человека, Мессинг может внушить ему любой приказ, например, заставить банковского кассира добровольно выдать огромную денежную сумму по простой школьной промокашке.

Тем любопытнее было вживую увидеть человека, которому людская молва приписывала фантастические способности.

Своим обликом Мастер порождал ассоциации, во всяком случае у Нефёдова, с виртуозным скрипачом восемнадцатого века Николо Паганини, чей талант многие тоже считали предметом сделки с самим дьяволом. Стоило Борису об этом подумать, как Мессинг вдруг нервным наэлектризованным жестом сцепил в замок свои длинные музыкальные пальцы. Принялся разминать их, как будто и в самом деле собираясь взять в руки скрипку.

Публика заинтриговано гудела, словно растревоженный пчелиный улей. Все напряжённо следили за каждым движением маэстро. Он уже основательно разогрел зрителей предыдущими номерами: непринуждённо находил в самых неожиданных местах спрятанные предметы, мгновенно подсчитывал рассыпанные на полу спички, одним прикосновением снимал головную и зубную боль, заставлял самых недоверчивых под гипнозом превращаться в знаменитых исторических персонажей. Теперь все с предвкушением ждали «гвоздя программы».

– Итак, мне нужны добровольцы, – громко и отчётливо, чтобы даже в последнем ряду его услышали, обратился к собравшимся на концерт зрителям маэстро. По его тонким губам теперь блуждала поощрительная улыбка.

– Ну что же вы? Смелее, товарищи! Москвичи ведь народ отчаянный, так что милости прошу самых смелых на сцену.

По рядам прокатилась волна весёлого возбуждения. Послышались смешки, шутливые реплики, взаимные подначивания. Сидящий рядом с Нефёдовым Василий Сталин по-мальчишески азартно толкал Бориса локтем в бок:

– Гляди! Сейчас такое начнётся! Вольф вечно что-нибудь этакое откаблучит. Если бы не наше с отцом покровительство ему бы давно мозги отшибли за его «фокусы».

Несколько раз Василий порывался откликнуться на призыв артиста, но его телохранителям удавалось отговорить генерала покидать привилегированную ложу.

Между тем по проходу между рядами к «лобному месту» устремились двое: мужчина лет тридцати пяти и парень студенческого вида с копной русых волос на голове.

– Представьтесь, – обратился к мужчине Мессинг. Тот назвался по-военному решительно и громко. Над правым нагрудным карманом пиджака первого подопытного рядом с орденскими планками Нефёдов заметил две жёлтые нашивки за лёгкие ранения и одну красную – за тяжёлое.

– Придумайте мысленно какое-нибудь задание для меня, – предложил Мессинг. Но мужчина неожиданно сам захотел задать иллюзионисту вопрос.

– Пожалуйста, – пожал плечами Мессинг и снисходительно усмехнулся.

Публика тут же поддержала инициативу своего находчивого делегата дружными аплодисментами. Немного смущённый фронтовик слегка кивнул головой в сторону зала и поднял руку:

– А что бы вы, граждане, не сомневались, что я не подсадной, тут на галёрке мои ребята сидят из механического цеха. И жена на сорок четвёртом месте присутствует. Они подтвердят любому, что всё честно, без сговора.

В ответ из разных концов зала послышались нетерпеливые голоса:

– Верим! Не тяни резину! Давай, задавай свой вопрос!

Фронтовик подошёл к микрофону и, глядя то на зрителей, то на Мессинга, пояснил:

– Мы тут с ребятами поспорили, сумеете ли вы, уважаемый товарищ артист, определить состояние моего здоровья. А чтоб вы тут не подумали, чего дурного, сразу скажу: мужик я в целом вполне здоровый, вот и жена подтвердит.

– Да вы не оправдывайтесь, – Мессинг задорно подмигнул публике и дружески слегка сжал рукой плечо фронтовика. – Никто и не сомневается, что главные для мужчины органы у вас в целости и сохранности.

Эта реплика вызвала взрыв хохота. Женщины интеллигентного воспитания стыдливо опускали глаза. Более простой народ весело обсуждал с соседями анекдотичный поворот представления.

А в это время на сцене Вольф прошёлся задумчивым взглядом по фигуре мужчины. На одухотворённое нервное лицо мага легла печать сосредоточенности, абсолютной концентрации на задаче. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы поставить диагноз:

– У вас нет двух пальцев на правой ноге, и отрезана часть желудка. Точнее две трети. Я вижу и другие проблемы, но позволю себе опустить прочие подробности, дабы не утомлять уважаемых зрителей медицинской терминологией и не шокировать натуралистическими подробностями.

Мужчина аж открыл рот от изумления и не мог выдавить из себя ни слова. Ему потребовалось минуты три, чтобы очнуться от столбняка. В это время своды дома культуры железнодорожников буквально сотрясались от громовых оваций и возгласов «браво!».

– Как вы узнали?! – наконец, немного придя в себя, восторженно воскликнул мужчина. – Я про свои фронтовые увечья даже близким друзьям не рассказывал.

Мессинг шутливо погрозил рабочему пальцем:

– Не пытайтесь меня поймать. Часть желудка вам действительно удалили после тяжёлого осколочного ранения в эвакуационном госпитале полевая почта 41056. Но пальцы были ампутированы ещё в феврале 1938 года после того, как вы в пьяном виде уснули возле дома при сильном морозе.

Лицо мужчины густо покраснело, он растерянно развёл руками, мол: всё верно…

Второй испытуемый сразу согласился загадать действие, которое Мессингу надлежало выполнить. Вольф устремил свои тёмные глаза на молодого человека. Под проницательным взглядом иллюзиониста юноша смущенно закашлялся, неловко стол топтаться на месте, тем не менее, глаз не отвёл. Придуманное студентом задание, похоже, было из разряда весьма неожиданных и не совсем приличных, потому, что артист нахмурился.

– Вы уверенно, что хотите именно этого? – недовольно поинтересовался Мессинг у парня. Тот убеждённо тряхнул русым чубом.

– Ладно, тогда заранее прошу прощение за свои действия у тех, против кого они будут направлены. Прошу учесть, что я всего лишь выполняю волю этого молодого человека.

Мессинг легкой походкой пересёк сцену, сбежал по ступенькам в зал и направился вдоль первого ряда туда, где сидели обладатели самых дорогих билетов и блатных контрамарок. Он остановился возле очень красивой светловолосой женщины в длинном строгом платье, которое однако не могло скрыть её аппетитных пышных форм. Она пришла на выступление с солидным пузатым мужчиной начальственного вида. Извинившись перед спутником блондинки, Мессинг галантно опустился перед женщиной на одно колено, взял её руку и собрался поцеловать. Его губы остановились всего в нескольких сантиметрах от алебастровой кожи женщины. Артист вдруг резко обернулся на сцену и крикнул юноше:

– Может, всё-таки останемся в рамках приличия, ведь дама не одна. Вряд ли её спутнику будет приятно…

– В чём дело?! – кавалер блондинки, предчувствуя недоброе, начал подниматься из кресла. – Я не позволю компрометировать Ирину Петровну. Она уважаемый работник Главка. Я бы попросил…

– Эй, делай, что приказано! Иначе потребуем обратно деньги за билеты – поддавшись всем телом вперёд, во всё горло крикнул Василий Сталин.

– Хорошо, воля публики – для меня закон. Ещё раз извините, уважаемый товарищ.

Мессинг поднялся с колена, нежно потянул на себя даму. Вольф сделал это так, как обычно увлекают на танец хорошую знакомую. Обняв её за талию, он впился в коралловые губы долгим и страстным поцелуем. В зале началось нечто невообразимое. Все хохотали над ухажёром блондинки, который, не желая оставаться всеобщим посмешищем, рванул из зала; аплодировали даме, в порыве взаимности обвившей рукой шею седовласого обольстителя; потом осыпали цветами их обоих – расклинивающего маэстро и его раскрасневшуюся партнёршу. Лишившейся кавалера блондинке, тем не менее, завидовали все находящиеся в зале женщины…

По дороге в артистическую гримоуборную героя вечера Василий Сталин рассказывал Борису, как совсем недавно известный иллюзионист спас ему жизнь. Командующий собирался лететь с хоккейной сборной Московского округа ВВС на тренировочный сбор в Челябинск. Но перед самым вылетом отец настоял, чтобы сын ехал поездом. Василий нехотя подчинился, иронизируя над блажью своего старика. Но в пути Василию сообщили, что самолёт, на котором летели хоккеисты, разбился при попытке совершить аварийную посадку в Свердловске, все находившиеся на его борту члены команды погибли.

Потом выяснилось, что за несколько дней до авиакатастрофы к секретарю вождя обратился Мессинг, который настоял на аудиенции. Артист сообщил Иосифу Виссарионовичу, что его сыну грозит большая опасность и в ближайшие дни Василий ни в коем случае не должен летать самолётами. Вождь уже имел возможность убедиться в способности Мессинга точно предсказывать будущее и отнёсся очень серьёзно к этому предупреждению.

После этого случая Василий тоже стал советоваться с Вольфом по самым важным вопросам. А так как с Нефёдовым и его людьми Сталин-младший связывал большие надежды, то генералу важно было услышать от выдающегося прорицателя, не ошибся ли он с выбором. Борис почувствовал это по особой интонации, с которой Василий представил его Мессингу и по реакции самого артиста:

– Знакомься, Вольф, это тот самый Нефёдов.

– А! Очень, очень рад. Я вас давно ждал.

Когда они вошли Мессинг в изнеможении полулежал на продавленном топчане. Ворот его рубашки был расстегнут, на красной морщинистой шее набухла и часто пульсировала вена. Трудно было узнать в этом измождённом старике с морщинистым лицом и набухшими мешками под глазами того сверхчеловека со сцены.

На самом краю заваленного цветами стола как-то по-походному дымился чай в поездном подстаканнике, рядом примостилась тарелка с надкусанным бутербродом из местного буфета. Обычная зарисовка из жизни советского гастролёра, которому осталось с ностальгией вспоминать блистательные мировые турнэ своей юности. В качестве главной рабочей лошадки Союзконцерта Мессинг объездил всю страну, от бывшей Восточной Пруссии и Карпат до узбекских кишлаков и времянок комсомольских строек Сибири и Дальнего Востока. И после каждого своего выступления артист чувствовал себя совершенно выжитым. На глаза Борису вдруг попались стоящие у двери концертные туфли. Их стоптанный вид наглядно свидетельствовал, как труден хлеб артиста…

Но стоило гостям войти в комнату и на глазах Бориса начало твориться очередное чудо. Старик вновь преображался в энергичного человека вне возраста. В глубине потухших тёмных глаз заискрилась игривая стремительная мысль. Даже большая часть морщин на худом лице артиста непостижимым образом как-будто загладилась за те полчаса, что продолжалась беседа. Комнату наполнил собой громкий властный голос прирождённого гипнотизёра. Только теперь его обладатель не пытался кого-то ввести в состояние психического транса или манипулировать в своих интересах настроением собравшейся в зале толпы. Мессинг иронизировал прежде всего над самим собой:

– Только сумасшедший решиться приблизиться к самке, когда рядом находится её доминирующий самец. Но когда тебе приказывает СТАЛИН – ослушаться немыслимо! Конечно, я сразу узнал ваш голос, Васенька. Ваша милая угроза лишить меня отчислений за сегодняшний концерт вынудила даже такого отъявленного труса отбросить природную робость. Хорошо ещё, что тот милый мальчик-студент не заставил меня облобызать спутника прекрасной блондинки. Я итак всё время чувствовал, как этот ревнивец – её ухажёр мечтает скормить меня крокодилам.

Мессинг оказался очень милым и чрезвычайно простым в общении человеком. В разговоре с Нефёдовым он не пытался держать марку известного артиста и любимца публики.

Сталин откупорил принесённую с собой бутылку армянского коньяка. Вольф долго и смешно, постоянно чертыхаясь, искал по ящикам незнакомой ему гримёрной стаканы. Борис даже пошутил на этот счёт: мол, видела бы вас сейчас публика, только что восторженно рукоплескавшая фокусам с нахождением спрятанных предметов. Мессинг хитро улыбнулся:

– «Так я не на работе: могу позволить себе расслабиться» – так говорил один мой знакомый таксист, в шестой раз попадая в дорожную аварию по пути на дачу.

Постепенно Борис перестал чувствовать себя словно на смотринах или на сеансе у адепта чёрной магии, хотя по ходу разговора однажды в шутку назвал собеседника «колдуном». Главные события этой встречи произошли уже под самый её финал. Мессинг задумчиво курил, слушая рассказ Сталина про недавний выезд на охоту. Вдруг повернувшись к Нефёдову, он подчёркнуто серьёзно посоветовал:

– Ближайший год держитесь подальше от воды. И опасайтесь одноглазого человека. Циклоп давно идёт за вами.

Сталин прыснул от смеха и поставил на стол недопитый стакан.

– Ты великий человек, Вольф, но на этот раз ты что-то перепутал. Он же лётчик, как и я, а не моряк. Какая вода?! Какой циклоп? То же мне – Одиссея нашёл!

*

Борис сидел в машине и ждал. Они должны были вот-вот появиться из арки через улицу. Перед долгой и опасной командировкой шеф разрешил ему посмотреть на сына, но только издали. После ареста жены Нефёдова гэбешники рыскали по всей Москве в поисках исчезнувшего малыша. Ведь когда женщина знает, что за отказ сотрудничать с «органами» пострадает её ребёнок, она становиться намного сговорчивее. Борис был благодарен Василию, что он сразу после ареста Ольги приказал своим людям забрать Игорька и надёжно спрятать его.

Игорёк появился в сопровождении семейной четы, которым люди Василия Сталина поручили опекать мальчика. Со стороны можно было подумать, что заботливые бабушка с дедушкой гуляют с обожаемым внуком. Улыбающийся малыш, одетый в матросский костюм держал обоих взрослых за руки и о чём-то увлечённо разговаривал с седовласым мужчиной профессорского вида. Ревность охватила Бориса. Почему он не имеет право по-человечески проститься с сыном?! Ведь может так статься, что это будет их последняя встреча. Едет то он не на курорт, а на войну.

Мужчина вышел из машины и решительно направился через улицу к сыну. Дорогое имя уже готово было сорваться с губ отца, но тут он заметил притаившийся в глубине улицы чёрный «Паккард». Борис похолодел от ужаса. Чёртов дурак! Мало того, что он приволок сюда за собой «хвост», так ещё чуть не выдал родного сына.

Возле газетного киоска Нефёдов остановился. Пока он делал вид, что заинтересованно рассматривает свежую прессу на витрине, к киоску подошёл крепкий молодец. Нефёдов боковым зрением отметил, что парень вышел из того самого чёрного «Паккарда». Парень остановился неподалёку, изображая, будто ожидает кого-то. Словно американский гангстер он постоянно жевал жвачку и покачивался на каблуках. При этом его взгляд внимательно и неторопливо «ощупывал» окружающее пространство, отчего он напоминал орла, высматривающего со скалы добычу. «Проверяет, куда я сорвался из своей „Победы“ – догадался Нефёдов и ещё раз ужаснулся собственной глупости».

У чекистов наверняка имеется фотография разыскиваемого мальчика. К счастью, в этот час поблизости находилось множество детей примерно одного возраста с Игорьком с родителями (видимо, неподалёку располагалось какое-то детское учреждение). Борис вспоминал про себя все известные ему молитвы, прося Господа лишь об одном: пусть они не заметят его сына! При этом рука в кармане сжимала ребристую рукоять ТТ. Борис решил, что если только заметит, что сыну грозит опасность, немедленно начнёт стрелять. И первая пуля достанется стоящему поблизости жвачному животному…

Парень выплюнул жвачку и неспешно направился обратно к своему «Паккарду».

Борис купил «Правду», сразу же раскрыл её, но только для того, чтобы незаметно для наблюдателей бросить через страницу прощальный взгляд на сына. В этот момент профессор пустился на корточки перед мальчиком и что-то ему терпеливо объяснял, показывая рукой на проехавшую мимо пожарную машину. Не оглядываясь, Борис направился к своей машине.

Глава 19

Зинаида Красовская играла русскую царицу в фильме знаменитого режиссёра. На эту роль её утвердили сразу, без положенных в таких случаях кинопроб. Постановщик картины заявил самому министру кинематографии, что роль специально написана им совместно с маститым сценаристом под Красовскую, и поэтому незачем тратить время на рассмотрение кандидатур других претенденток.

Съёмки проходили в удивительной праздничной лёгкой атмосфере. Специально для данного проекта была закуплена за валюту в США страшно дефицитная цветная киноплёнка. Огромные средства выделены на реквизит, декорации. Обычно скупой на похвалы режиссёр отмечал удачную работу главной героини. Её партнёрами по съёмочной площадке были первые актёры страны. Все они тоже не скупились на комплименты в адрес героини. Сложный исторический образ выходил у ещё достаточно молодой актрисы на удивление рельефным и правдоподобным. И судя по всему, дело шло к Сталинской премии. В кулуарах киностудии также поговаривали, что кинокартина запланирована к показу за границей.

Закончив очередной рабочий день на «Мосфильме», Красовская возвращалась в свою грим-уборную как обычно в приподнятом настроении. Как только она вышла за периметр камер и осветительных софитов её окружили плотным кольцом поклонники из числа занятых на съёмках статистов и рядовых сотрудников киностудии. Пришлось пятнадцать минут уделить раздаче автографов. Потом к Зинаиде подошёл режиссёр и после делового обсуждения только что отснятых сцен намекнул, что уже подумывает о новой совместной работе.

Напевая, Зинаида поспешила к себе в гримёрку, чтобы переодеться. Возле киностудии её должен был уже ждать новый ухажёр – известный писатель. Они собирались ужинать в «Метрополе».

В коридоре возле гримёрки шатался какой-то подозрительный тип. Его сломанный боксёрский нос и неприятный наглый взгляд заставили Зинаиду замедлить шаг, а потом и растерянно обернуться. В обычно оживлённом в этот час коридоре почему-то было непривычно пусто. Впрочем, разве могут быть у всеобщей любимицы недруги?! «Звезда» гордо вскинула подбородок и с царственной улыбкой на лице смело направилась навстречу подозрительному типу. И о сила истинного обаяния и таланта! «Боксёр» улыбнулся в ответ и полез за пазуху. Вытащил небольшой блокнотик с привязанным к нему химическим карандашиком и просительно протянул их Красовской:

– Распишитесь, пожалуйста! Мы с моей Клавой на все ваши фильмы ходили.

– Приятно слышать, – снисходительно ответила «Царица», смеясь в душе над своими страхами.

– А кого вы теперь играете?

– Вот приходите через полгодика в кинотеатр, сами увидите.

– Конечно, мы будем ждать! Успехов вам!!!

«И почему я решила, что он подозрительный? – иронично размышляла Красовская, глядя на пожирающего её преданным взглядом, растерянно улыбающегося простака в рабочем кепаре. – Смотрит на меня, как первоклассник на любимую учительницу. От волнения даже блокнот уронил, чудак».

Продолжая улыбаться, Зинаида потянула на себя дверную ручку в грим-уборную. Улыбка медленно начала сползать с её губ, стоило ей увидеть знакомую спину. Её обладатель по-хозяйски расположился за столиком соседки Красовской по грим-уборной. Самой Татьяны почему-то в комнате не оказалось, хотя она в последнем сегодняшнем эпизоде не участвовала и покинула съёмочную площадку на полчаса раньше Зинаиды.

– Вы мне тоже автограф черкните, пожалуйста, – с издёвкой попросил мужчина, продолжая сидеть спиной к актрисе. Зинаида видела в зеркале, перед которым сидел визитёр, только часть его лица – чёрную повязку на правом глаза, изуродованную щеку. Её замутило от запаха знакомого одеколона. Хотя парфюм был заграничный и очень дорогой, он напомнил молодой женщине минуты ужаса, которые она пережила при первой их встрече.

Полгода назад этот человек вызвал её к себе повесткой. Держался он очень любезно, чрезвычайно культурно и даже деликатно. Правда, его некогда красивое лицо было страшно изуродовано, но своим единственным глазом этот человек смотрел на молодую женщину вполне приветливо. Поэтому, пока разговор шёл в служебном кабинете чекиста, молодая актриса не ощущала особого беспокойства. Она понимала, что её вербуют, но рассчитывала, что звёздный статус и влиятельные знакомства обеспечили ей место среди неприкасаемых представителей элиты общества. А раз так, то можно и покапризничать. Не чувствуя опасности, девушка кокетливо уклонялась от той неприятной роли, которую ей предлагали.

– Хорошо, – наконец, подытожил хозяин кабинета, смахивая лежащие перед ним листы бумаги в ящик стола. Как-то по-особенному взглянув на Зинаиду, он коротко предложил:

– Пошли.

– Куда? – впервые за разговор актриса заволновалась.

– Сами увидите.

Они вышли из кабинета и долго шли по каким-то коридорам, спускались по лёстницам всё ниже и ниже. Ковровые дорожки, тяжёлые гардины на окнах и дубовые панели остались на верхних этажах. Здесь же на каждом шагу встречались рёшётки, лязгающие тяжёлые запоры, бурые пятна на полу и стенах. А ещё в подвале пахло сыростью и отчаянием. К этому страшному запаху примешивался аромат хорошего мужского парфюма, который исходил от идущего рядом с Зинаидой человека.

Повернув вслед за сопровождающим за один из поворотов, Красовская вдруг увидела прямо перед собой жуткую троицу. Двое здоровяков в форме вели неестественно пригнувшегося к самой земле человека в белой окровавленной рубашке. Руки арестанта были заломлены конвоирами далеко назад, голова его была опущена, отчего несчастный имел чрезвычайно нелепый и униженный вид. У чекистов это называлось позой «самолётика». Словно самолёт он парил над самой землёй, а фактически находился на дыбе с вывернутыми в плечевых суставах руками, вынужденный по прихоти своих мучителей перебирать ногами. Зинаида в ужасе отшатнулась, увидев в метре от себя страшное изуродованное побоями лицо взрослого человека, рыдающего как ребёнок. Она вжалась в стену, сразу сообразив, в какое страшное место попала…

Куратор был недоволен работой своего агента. Прослушав сделанную на портативный магнитофон запись последнего разговора Красовской с Нефёдовым, он поморщился, его итак страшное лицо исказилось в ужасной гримасе.

– Я велел вам подробно выяснить, какое задание этот человек получил от своего начальника. Вы должны были также спровоцировать его на визит в известную квартиру. Вы не сделали ни того, ни другого. Почему?

– Он перестал мне доверять, даже ударил – пожаловалась Красовская, и в оправдание добавила: – Только на плёнке этого нет, так как сумку с магнитофоном я выронила, когда побежала за ним с танцплощадки.

– Эти детали меня не интересуют, – холодно произнёс одноглазый. – Я знаю только, что из-за того, что вы проболтались, сорвалась великолепно задуманная акция.

Мужчину вдруг осенила внезапная догадка. Его губы растянулись по диагонали в неком подобии улыбки:

– Послушайте, я кажется понял! Вы специально предупредили своего бывшего любовничка…

– Нет, я пыталась!

Но одноглдазый словно не слышал её.

– Что? Готовы к самопожертвованию ради любимого? Похвально, похвально. Всегда преклонялся перед жёнами декабристов, отправившимися на каторгу за своими мужьями. Только вы проделаете этот скорбный путь не «за», а «вместо».

– Нет, клянусь вам, нет! – в ужасе воскликнула Красовская, театрально заламывая руки. – Дайте мне ещё один шанс, и я с вашей помощью с удовольствием отомщу этому ублюдку. Ведь он бросил меня, растоптал, как грязную тряпку.

Красовская принялась изрыгать проклятия в адрес Нефёдова. Её куратор наблюдал за этой сценой со скучающим видом. Когда женщина выдохлась, он сообщил ей:

– Вы допустили грубейшую профессиональную ошибку. И я решил вас наказать… Да не дрожите вы так! О каторге речь пока не идёт, во всяком случае пока. Вы подвергнитесь временной профессиональной дисквалификации. Возвращайте домой и пакуйте чемоданы. Завтра ровно в одиннадцать за вами придёт машина. Отправитесь в деревню на перевоспитание. Поступите на свиноферму простой скотницей. На два года. Да не переживайте вы так, многие творческие люди уходили в народ за новыми впечатлениями. Вам, как актрисе это будет даже полезно.

– Но обо мне же забудут за такой срок! – с ужасом воскликнула Крассовская. – Для актрисы два года безработицы – профессиональной смерти подобно! Кому я буду нужна?

– Мне, – с нескрываемой издёвкой обнадёжил куратор, – кому же ещё. Любовник тебя бросил, Васька Красный скоро сопьётся, ему до тебя тоже дела нет. Кому ты нужна, кроме меня! Не только же благодаря им, твоя карьера росла, как на дрожжах. Мы заключили сделку. Условия тебе были известны. Пора заплатить по счёту.

Зинаида стала умолять одноглазого позволить ей поступить в какой-нибудь провинциальный театр, лишь бы поддерживать форму, а в кино она сниматься не станет. Или разрешить хотя бы вернуться домой в Архангельск. Но чекист оставался непреклонен.

– У тебя плохо со слухом? Я же сказал – скотницей на два года!

Отбросив хорошие манеры, он, наконец, выплеснул накопившееся раздражение на виновницу сорванной операции:

– В дерьме покопайся, поживи в бараке с пьянью, тогда научишься ценить моё доверие! Впрочем, могу предложить на выбор роль шалавы в лагерном мужском бараке.

– Нет, нет! Я согласна! – Зинаида поспешно закивала головой и опустилась на колени перед одноглазым.

– То-то, и учти: появишься раньше срока в Москве, пеняй на себя.

Когда её куратор ушёл, Красовская подошла к зеркалу. Опустила глаза, не в силах смотреть на своё унылое в разводах потёкшей туши лицо. На гримёрном столике, где только что сидел перечеркнувший ею судьбу мужчина, лежала салфетка. На ней губной помадой была нарисована трагическая театральная маска, по которой текли крупные слёзы.