Текст книги "Последняя загадка парфюмера"

Автор книги: Антон Грановский

Соавторы: Евгения Грановская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3

Вот уже больше полугода жил Брокар в Москве. За это время он успел привыкнуть к ее странным обитателям и их странным привычкам. Мсье Гика оказался прав – движимый исследовательским интересом Генрих действительно пару раз посетил русскую баню. Однако манера хлестать себя по телу распаренными вениками не пришлась французу по вкусу. Венику, каменке и скребку он предпочитал глицериновое мыло и ванну с ароматной солью. Впрочем, запах веника пришелся Брокару по вкусу. В порядке опыта он даже изготовил небольшое количество эссенции «beriozovi venik», которую растворил в ванне. Однако, на беду, Брокар решил принять ванну с открытым окном, а запах эссенции оказался таким сильным и стойким, что собрал под окнами толпу простолюдинов, которые решили, что в доме открылась «novaia bania dlia naroda».

После этого Брокару пришлось отказаться от употребления березовой эссенции. Несколько раз он опасался, что невежественная толпа придет в замешательство и от фруктовых эссенций, которые француз употреблял для ароматизации воды; он боялся, что москвичи примут его дом за магазин, в котором продаются свежие фрукты. Однако к запаху фруктов русские носы оказались менее восприимчивы. И на том спасибо.

По ночам, когда гул голосов за окном затихал, Генрих подолгу лежал в постели, закинув руки за голову, и вспоминал Париж. Монмартрский холм, широкую, как река, площадь Согласия, тенистые парки и скверы, запахи свежих фруктов на улице Муфтар. Даже зловоние кожевенной мастерской, мимо которой Генрих часто проходил, зажимая нос, когда бродил с мальчишками по городу, теперь вспоминалось с теплым чувством и вызывало ностальгию.

Каждый день, выполнив необходимую работу, Брокар оставался в лаборатории и до самой ночи возился с колбами, ретортами и перегонными аппаратами.

Если бы старый Равэ увидел своего молодого друга в эти часы, он бы вряд ли его узнал. Черные волосы француза были всклокочены, глаза страстно пылали, на щеках розовел нервный румянец. Иногда он вскакивал со стула и принимался взволнованно расхаживать по лаборатории, ероша пятерней густые волосы. В такие минуты Генрих и впрямь напоминал демона. Порой, в порыве гнева, он швырял на пол какую-нибудь склянку и произносил страшные богохульные ругательства, но уже в следующую минуту, успокоившись, снова принимался за прерванную работу.

– Все же я заставлю тебя зазвучать! – бормотал он, возясь с эссенциями, как еврейский маг, вычерчивающий на лбу голема тайное имя Бога и вдыхающий жизнь в мертвый кусок материи.

Однажды Генрих откинулся на спинку стула, вытянул перед собой флакон и воззрился на него торжествующим взглядом, как алхимик, сумевший вырастить в пробирке гомункулуса. Он вытер потный лоб платком и выдохнул с усталой улыбкой на обескровленных от бессонной ночи губах:

– Готово. Теперь жизнь моя переменится.

Спустя два дня он присутствовал на небольшом soiree[8] в доме старика Равэ. С Шарлоттой Генрих давно помирился, но некоторое напряжение в их отношениях еще осталось. Шарлотта, которой отец велел «развлекать нашего дорогого гостя», пока сам он отдает распоряжения на кухне, спросила вежливым, но довольно равнодушным тоном:

– Должно быть, варить мыло – чрезвычайно сложное занятие?

– Не очень, – скромно ответил Брокар. – Чтобы приготовить простейшее мыло, нужно взять два килограмма каустической соли и растворить ее в восьми литрах воды. Затем влить раствор в расплавленное и охлажденное сало. После получения густой жижи разлить ее по заготовленным формам. Вот, собственно, и все.

Брокар на секунду задумался и, не заметив, как Шарлотта наморщила носик, продолжил:

– Хотя и здесь имеются свои нюансы. К примеру, ежели вам нужно получить пенистое мыло, то в соляной раствор добавляют очищенного поташа или кокосового масла. А изготавливая формалиновое мыло, ни в коем случае нельзя примешивать формалин к горячему мылу, иначе может образоваться муравьиная кислота. Ну а ежели вы хотите изготовить мыло для бритья, то необходимо добавить к жиру канифоль и овинное сало. Да, кстати, сало в этом случае должно быть…

– Достаточно! – прервала его Шарлотта. – Я не собираюсь варить мыло, подробные инструкции мне не нужны.

Брокар понял, что опять попал впросак, и конфузливо покраснел.

– Прошу прощения, – выговорил он виноватым голосом.

Вошел дворецкий и громогласно объявил:

– Господин Козловский!

Серые глаза Шарлотты засверкали. Через несколько мгновений двери распахнулись и в гостиную, источая аромат духов «Maitre», вошел высокий мужчина. Он был строен, изящен и внешность имел весьма романтическую – бледное лицо, длинные каштановые волосы, большие грустные глаза и темные «собольи» брови.

Шарлотта протянула ему обе руки:

– Семен Иванович! Как замечательно, что вы пришли!

– Бывать в вашем доме для меня настоящее счастье, Шарлотта Андреевна! – поговорил Козловский туманным, красивым голосом.

Брокар нахмурил густые брови, однако, считая себя человеком светским, тоже сделал шаг навстречу гостю.

– Вы ведь знакомы с Генрихом Афанасьевичем Брокаром? – не сводя с гостя радостных глаз, спросила Шарлотта.

– Брокар? – Певец вздернул тонкие, круглые брови и посмотрел на Генриха. – А, мыловар! Как же, как же.

– Не то чтобы мыловар, – запинаясь, проговорил Генрих. – Мы делаем и одеколоны, и саше, и…

– Замечательно! – сказал Козловский, небрежно пожав Брокару руку. И тут же повернулся к публике, которая уже спешила ему навстречу.

Принимали Козловского как дорогого гостя. Даже старик Равэ, обычно сдержанный и суховатый, расплылся в улыбке и сказал восторженной скороговоркой:

– Чрезвычайно рад, что вы пришли, господин Козловский! Вы нам что-нибудь споете?

– Папа, ну нельзя же так – прямо с порога, – с укором сказала ему Шарлотта.

Козловский артистически улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами:

– Ничего страшного, мадемуазель. Петь я готов всегда!

Гости оживленно загалдели и, окружив певца плотным кольцом, проводили его к роялю. Козловский уселся за рояль, изящным жестом откинул с лица длинную прядь каштановых волос, ласково посмотрел на гостей и хозяев и спросил:

– Что же вам исполнить, господа?

– «Хризантемы», «Тройку», «Не растравляй моей души», – загалдели гости.

Козловский остановил внимательный взгляд на Шарлотте:

– А вы что скажете, Шарлотта Андреевна?

Шарлотта слегка порозовела и тихо произнесла:

– «Искрометные очи».

Козловский кивнул, затем растопырил над клавиатурой длинные пальцы и взял первый аккорд. Публика замерла в ожидании. Козловский откинул голову и запел чистым, хорошо поставленным тенором:

За чарующий взгля-яд искрометных оче-ей

Не страшусь я ни мук, ни тяжелых цепе-ей…

Гости, окружившие рояль, слушали певца как зачарованные, не двигаясь и почти не дыша. Шарлотта, с лица которой так и не сошел румянец, не сводила с певца восторженно-задумчивого взгляда.

Ах, пожалей же меня, дорога-ая…

Освети мою те-омную жизнь.

Ведь я плачу, от страсти сгорая.

Но напрасно – ведь счастию не быть…

Взяв последний аккорд, Козловский поднял длинные пальцы, которые напомнили Брокару ноги большого, омерзительного белого паука, и еще некоторое время печально смотрел на клавиши, как на родник с живой водой, от которого его силой оторвали. Затем под аплодисменты и восторженные возгласы поклонников повернул к Шарлотте усталое лицо.

– У вас волшебный голос, – прижав руки к груди, проговорила Шарлотта.

– Вы находите? – Певец устало улыбнулся. – Уверяю вас, мадемуазель, что рукоплесканье залов ничто в сравнении с одним лишь взглядом, одной лишь улыбкой той, которая…

Далее Козловский произнес несколько слов по-русски. Брокар, до сих пор не освоивший толком русский язык, понял лишь, что это стихи.

– Как же зовут эту счастливицу? – сияя от счастья, спросила Шарлотта.

– До поры до времени я намерен хранить этот секрет в самых укромных тайниках моей души, – с чувством ответил Козловский.

«Ишь как завернул, подлец, – в сердцах подумал Брокар. – Ему бы только романы писать».

Козловский спел еще одну песню, после чего выбрался из-за рояля и, взяв с подноса бокал шампанского, принялся прохаживаться по зале, беседуя с хозяином и гостями.

Тут дворецкий объявил о приходе нового гостя – известного в Москве артиста. Гости заспешили к дверям, и Козловский остался у стены один. Воспользовавшись этим, Брокар подошел к певцу вплотную и сухо произнес:

– Господин Козловский, давеча вы позволили себе назвать меня мыловаром.

Певец удивленно на него посмотрел, затем усмехнулся и ответил:

– А разве это не так?

– Не совсем, – строго сказал Брокар. – Я изготавливаю ароматы.

– Ароматы? Ах да, вы сказали, что делаете саше.

– И не только, – сказал Брокар тем же строгим голосом. – И еще… Я хотел вам сказать, что мне неприятно, что вы говорите об этом в небрежном тоне.

Певец смерил Брокара насмешливым взглядом:

– Дорогой мой, я признаю значительность вашей профессии, но разве запахи могут оказывать такое влияние на людей, как музыка?

– Запахи приводят человеческую душу в гораздо большее волнение, нежели музыка, – упрямо сказал Генрих.

– Чепуха! – проговорил певец по-русски, затем, снова переходя на французский, произнес: – Мсье, существо запахов неустойчивое и эфемерное. И потом, в обонянии есть нечто вульгарное. Сразу вспоминается повесть Гоголя «Нос»! – Козловский издал горлом мягкий смешок. – Нет, милостивый государь, вы меня никогда не убедите в том, что запах хризантем взволнует женское сердце сильнее, чем хороший романс, исполненный красивым, чувственным голосом. Голос – вот настоящая сила мужчины, а отнюдь не эманации, ощущаемые ноздрями… Пардон!

Козловский пошел было к прочим гостям, но Брокар удержал его за руку:

– Постойте!

– Что такое? – нахмурился певец.

– Сударь, мне не понравился ваш тон, – сверкнул на него глазами Брокар.

– И что с того?

– Я…

– Господа, что здесь происходит? – Подошедшая Шарлотта остановилась возле мужчин. Брови ее удивленно взлетели вверх: – Вы что, ссоритесь?

Брокар выпустил запястье певца и отвернулся.

– Наш спор касался влияния искусства на людские души, – с вежливым поклоном ответил девушке Козловский. – Но это вовсе не означает, что мы поссорились.

– Я хочу, чтобы вы были друзьями, – с улыбкой сказала им Шарлотта. – Семен Иванович, вы нам еще споете?

– С удовольствием! – сказал Козловский, улыбнулся и направился к роялю.

Шарлотта пошла было за ним, но Брокар мягко окликнул ее и тихо спросил:

– Что такое «tchepuha»?

– Глупость, пустяк, бессмыслица, – ответила Шарлотта.

Она отвернулась и тотчас устремилась к роялю.

Черные брови Брокара угрюмо сошлись на переносице. «Пустяк? – мрачно подумал он. – Бессмыслица? Ну так я покажу тебе пустяк, пустоголовый зазнайка».

4

На следующее soiree Брокар пришел не с пустыми руками. Он поздоровался с Шарлоттой и всучил лакею корзинку с фиалками.

– Что это? – удивленно спросила Шарлотта. – Фиалки?

– Да, мадемуазель. Распорядитесь поставить корзинку на крышку рояля. В прошлый раз я имел неосторожность сказать мсье Козловскому грубость. Теперь я желаю, чтобы мсье Козловский знал, что доставил мне своим пением истинное удовольствие!

– Вы очень странный человек, мсье Брокар, – проговорила Шарлотта. – Но ваша идея мне по душе.

Козловский, который к тому моменту уже успел спеть пару романсов, был тронут неожиданным подарком.

– Цветы? – удивленно переспросил он.

– Да! – радостно кивнула Шарлотта. – Мсье Брокар принес их вам в знак примирения. Не хотите ли отплатить ему той же монетой?

Козловский подозрительно покосился на букет и спросил:

– То есть какой же это монетой?

– Спойте нам, пожалуйста!

– Да-да, Семен Иванович, спойте! – подхватили гости.

– Спойте, дорогой вы наш!

Лицо тенора выглядело слегка растерянным.

– Право, господа, я уже собирался уходить… – промямлил Козловский, однако, взглянув на огорченное лицо Шарлотты, тут же поправился: – Но раз вы меня просите, я останусь и с удовольствием что-нибудь спою.

Как только всеобщее ликование, вызванное этими словами, утихло, Козловский запел. Начал он великолепно, но в середине первого куплета голос его вдруг визгливо взлетел вверх и тут же сорвался на сиплый писк. Прозвучало это так отвратительно, что гости поморщились. Козловский продолжил пение, но голос его вдруг потерял былую звучность и чистоту. Теперь каждый раз, когда он старался взять высокую ноту, голос его срывался и напоминал по тембру козлиное блеяние. И чем дальше, тем хуже. Наконец Козловский замолчал и убрал пальцы с клавиш.

– Господа… – сдавленно произнес он. – Я, кажется, нездоров.

Козловский выглядел жалким и растерянным. Осанка его потеряла значительность, с лица слетел прежний лоск, улыбка стала кислой, а глаза – тусклыми. Все вдруг заметили, что, при внешней худощавости, лицо певца несколько одутловато.

– Прошу прощения, господа, я должен идти!

Козловский выскочил из-за рояля и, наспех раскланявшись, покинул вечер под сочувственные возгласы гостей.

Шарлотта подошла к Брокару и пристально посмотрела ему в глаза. Зрачки ее сузились.

– А вы, оказывается, не только химик, – раздумчиво проговорила она. – Вы, оказывается, колдун?

Генрих вежливо поклонился. Лицо его при этом оставалось совершенно спокойным.

– Я думала, что в вашей душе для меня не осталось загадок. Похоже, я ошибалась.

– Душа человека – бездна, – загадочно ответил Генрих. – Порой мы и сами не знаем, на какие поступки способны.

– Весьма дельное замечание. Вы останетесь на чай?

– Да.

– Это хорошо. Я хочу с вами поговорить.

Шарлотта вышла из комнаты. Брокар проводил ее взглядом и победно улыбнулся. В кармане у него лежал маленький флакон с эссенцией, которой полчаса назад он опрыскал букет фиалок.

После чая между Генрихом и Шарлоттой произошел любопытный разговор. Теперь Шарлотта хотела знать о парфюмерном искусстве все. Брокар, чувствуя, что наконец-то сел на своего «конька», был как никогда говорлив:

– В былые времена мастерами ароматов были в основном медики, алхимики и скорняки, – объяснял он девушке.

– Почему? – удивилась та.

– Потому что ароматные настойки использовались и в качестве лекарств. Я вижу, у вас на столике лежит «Декамерон» итальянского автора Боккаччо. В четырнадцатом веке Италию поразила эпидемия бубонной чумы и…

– Ой, это я помню! Флорентийцы ходили по городу, держа в руках цветы, и беспрестанно их нюхали, чтобы освежить мозг ароматом. Они считали, что запах цветов спасает от зараженного воздуха.

– Именно так, – улыбнулся Брокар. – Что же до алхимиков, то в поисках философского камня они занимались возгонкой, перегонкой и фильтрованием различных веществ, получая пахучие эссенции.

– А скорняки?

– Мадемуазель Шарлотта, вы когда-нибудь бывали в кожевенной мастерской?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Ваше счастье, потому что вонь там стоит непереносимая. Чтобы не тронуться умом, скорняки перебивали ее сильными ароматами.

– Как интересно! – сказала Шарлотта. – А кто изобрел первую ароматную воду? Французы?

– Я бы хотел ответить «да», но это было бы ложью. Ароматную воду изобрели итальянские монахи. По легенде, монах-отшельник принес жене Карла Роберта Анжуйского рецепт ароматной эссенции, названной «Вода венгерской королевы». В ту пору ароматную воду принимали не только наружно, но и внутрь. Считалось, что запахи способны воздействовать на человеческую физиологию. Правда это или нет – не знаю, но вскоре старушка излечилась от всех недугов. Кроме того, ее седые волосы потемнели и погустели, а лицо стало гладким, как у юной девушки. Она стала так хороша собой, что в нее влюбился молодой принц.

– Удивительно! – воскликнула Шарлотта, всплеснув руками. – Получается, что пахучая эссенция помогла ей победить само время?

– Вы ухватили суть, – с непонятной серьезностью произнес Брокар.

Шарлотта внимательно посмотрела на него. На этот раз во взгляде появилось нечто новое. Она опустила ресницы и тихо спросила:

– Скажите, Генрих… а бывают запахи, способные приворожить любимого?

– Такие опыты предпринимались и неоднократно, – смущенно и сбивчиво проговорил Брокар. – Например, маркиза Помпадур заказала химикам духи из жимолости с капельками пота Людовика Пятнадцатого, чтобы удержать его в своих объятиях. Впрочем, я не уверен, что рецепт был так уж хорош, – смущенно добавил Брокар.

– И чего же вы хотите достичь в своем деле? – полюбопытствовала Шарлотта. – Каких высот?

– Видите ли, мадемуазель… Мое тайное желание – сделать так, чтобы умываться отличным мылом и пахнуть хорошими духами могли не только представители благородного сословия, но и простые люди. Те самые, что ходят по улицам Москвы во фризовых шинелях, щелкают семечки на площадях и посещают баню по субботам. Я хочу, чтобы мыло и одеколон пришли в русские деревни. Я хочу, чтобы духи стали массовой продукцией. Знаете, Шарлотта… вы первая, кому я об этом говорю.

– Что же тут зазорного? – удивилась Шарлотта, выглядевшая явно польщенной. – По-моему, вполне французская мысль. Свобода, равенство и братство. – Она смешливо фыркнула и добавила: – Хотя бы и посредством мыла!

Брокар посмотрел на Шарлотту с тревогой:

– Вы смеетесь надо мной?

– Вот уж нет!

– Так вам по душе моя идея?

– Конечно! Хороший аромат должен перестать быть роскошью! В человеке все должно быть прекрасно – тело, одежда, запах.

Пока Шарлотта говорила, Брокар смотрел на нее, что называется, во все глаза. А когда она замолчала, он покачал головой и восторженно промолвил:

– Вы удивительная девушка!

– Нет, Генрих, это вы удивительный человек! – со смехом ответила Шарлотта. – Когда-нибудь вас назовут великим русским парфюмером. Вы ведь не возражаете против эпитета «русский»?

– Я? – Брокар покачал головой. – Нисколько. Теперь я намерен остаться в России надолго.

5

Стоит заметить, что на следующую встречу с Козловским Брокар взял с собой иной флакончик. Певец был в ударе, а его отношения с Генрихом перешли бы в пылкую дружбу, когда б не легкая отстраненность Брокара.

Иногда, замечтавшись, Генрих пытался представить себе, кем бы он был, если бы у него отсутствовало обоняние. Совершенно другим человеком – это точно. Порой, прогуливаясь по городу, он останавливался на тротуаре, закрывал глаза и жадно втягивал ноздрями городской воздух. На губах у парфюмера появлялась рассеянная улыбка, как у сумасшедшего или влюбленного.

Вот проехала карета. Сквозь густой запах конского пота пробивались тонкие и изысканные ароматы. Судя по всему, в карете сидит весьма знатная дама. Ухоженное молодое тело, здоровые зубы. На руках у дамы новые лайковые перчатки, на голове шляпка с вуалью… Не новая, но в отменном состоянии.

Мимо, шурша юбкой, прошла торговка-охтенка с коробкой, наполненной башмаками. Брокар поморщился. Какой разительный контраст с запахом молодой особы, проехавшей в карете! А вот запах брусничной воды, которую лоточница несет в своей плетеной корзинке. Бутылка запечатана деревянной пробкой, на которой еще остались кусочки сургуча.

На той стороне улицы раздались мужские голоса и грубоватый смех – компания мужчин шла из кабака (не нужно было быть парфюмером, чтобы это почувствовать). А вот эта теплая, сладкая нотка – это запах пекарни, которая находится за три квартала отсюда. Булочки с клубникой – прекрасно!

В желудке у Генриха заурчало, и он открыл глаза.

– Милостивый государь, вам нехорошо? – поинтересовался сердобольный прохожий.

– Non, au contraire![9] – с улыбкой ответил Брокар. – Я в порядок. Я в польный порядок!

Иногда, открыв дома окно, Брокар вдыхал полной грудью запах улицы, и его охватывало ощущение полного и безграничного счастья. Ему казалось, что все эти люди – его добрые знакомые, что он связан с ними невидимыми, но прочными нитями. Нитями запахов! Кожаный ремень офицера с пряжкой, начищенной канифолью до золотого блеска, надушенный платок девушки, запах новых книг, которые студент несет из книжной лавки, запах сухих и пыльных кленовых листьев, разогретой солнцем мостовой, меда, молока, чайного листа, крепкого табака и кваса. И все это на фоне мощного аккорда – запаха лошадиного пота, запаха, который, подобно теплому облаку, окутывал город и так замечательно роднил его с деревней.

Эх, черт подери, как же прекрасно жить на свете! И как хорошо, что у человека есть нос! Нос – вот главное богатство человека, богатство, которое постоянно находится у него перед глазами и о котором он даже не задумывается. Жизнь хороша тем, что она пахнет! Не будь запахов, жизнь – со всем ее мнимым разнообразием – была бы подобна набору черно-белых фотографических открыток, бесцветных и неподвижных.

Главная задача парфюмера – определил для себя Брокар – смоделировать запах, но не убить при этом жизнь, не заменить ее трепетание голыми, мертвыми формулами. Иногда Брокар испытывал омерзение к формулам, он готов был разорвать бумаги с расчетами на мелкие кусочки, но, успокоившись, снова принимался за работу, понимая, что другого способа просто не существует.

– Изобретать новый аромат – это как ловить бабочку руками, – объяснял он как-то Шарлотте. – Во многих модных духах, при всей их изысканности, нет дуновения жизни. Бабочка поймана, убита и распята иголками на деревянном бруске. Красивый узор, но никакого движения, никакого трепыхания крыл. Я, наверно, смешно говорю?

– Нет-нет, наоборот! – горячо говорила Шарлотта. – Когда вы проповедовали мыло, вы были смешным. А теперь – нет.

– Аромат должен будить в человеке чувства, – вдохновенно продолжал Брокар. – Радость, печаль, восторг, грусть. Он должен делать жизнь еще живее, а не превращать ее в кукольный дом. По крайней мере, о таких ароматах я мечтаю. Разбудить в старике молодость, разжечь огонь в остывшем сердце, оживить прошлое и… да, и сделать человека бессмертным!

– Так вы хотите победить время? – спросила вдруг Шарлотта.

Улыбка слетела с губ Брокара. Он нахмурил густые брови и произнес с величайшей серьезностью:

– Это самое сильное мое желание.

Шарлотта подалась вперед и положила ему ладони на грудь.

– Вы самый странный человек из всех, кого я знаю, – сказала она. И тихо прибавила: – Наверно, за это я вас и полюбила.

– Что? – опешил Брокар.

– Да, я вас люблю, – просто ответила девушка. – Вы удивлены, что я сказала это первой?

В ответ Генрих схватил руки Шарлотты и сжал их в своих сильных пальцах, потом поднес эти руки к губам и принялся их целовать. На глазах у Брокара блестели слезы.

Десятью минутами позже, после бурных и счастливых объяснений, Брокар вдруг снова стал серьезным и проговорил сбивчивым голосом:

– Шарлотта Андреевна, я должен вам кое-что сообщить. Несколько дней назад я осуществил то, над чем бился последние месяцы.

– Правда? – улыбнулась Шарлотта. – И что же такого замечательного вы сделали?

– Я изобрел новую технологию изготовления концентрированных духов. Теперь это можно делать качественно, быстро и дешево. Одно плохо – чтобы применить технологию, нужны большие средства.

Шарлотта вынула из вазы белый цветок гардении, оторвала один лепесток и задумчиво посмотрела сквозь него на окно.

– И у вас их нет, – произнесла она.

– Нет, – признал Брокар. – Через несколько дней я собираюсь выехать в Париж.

– В Париж? – Девушка снова посмотрела на Брокара, и в ее чудесных синих глазах промелькнуло беспокойство. – Надолго ли?

– Не знаю. Думаю, мое изобретение будет иметь в Париже успех, и мне удастся выручить за него приличные деньги!

– Что ж… – Шарлотта взяла руку Брокара в свои тонкие пальцы и, глядя ему в глаза, задумчиво и проникновенно произнесла: – Помоги вам Бог.

6

Бог ли помог Генриху или сам дьявол, но из Парижа он вернулся с победой. И направился прямиком к старику Равэ.

– Значит, вам удалось извлечь из своего изобретения прибыль? – задумчиво сказал Равэ, с любопытством разглядывая Брокара.

– Да, мсье. Я продал рецепт компании «Рур Бертран» за двадцать пять тысяч франков.

– Что ж, деньги немалые, – кивнул старик. – Но все будет зависеть от того, насколько удачно вы воспользуетесь этим капиталом. Шарлотта говорила, вы намерены начать свое дело. Полагаю, вы уже все просчитали и подготовили подробный план действий?

– Покамест я сделал самые общие расчеты, – смущенно ответил Брокар. – Но, полагаю, средств мне хватит с лихвой. Нужно арендовать помещение, закупить сырье и нанять пару-тройку толковых помощников.

– Гм… Так-так. И насколько далеко простираются ваши амбиции?

– Мсье Равэ, у меня есть дар, и я намерен развить его. Я намерен стать истинным повелителем запахов.

– О да, – усмехнулся Равэ. – Шарлотта рассказывала мне, как вы околдовали оперного певца с помощью букета фиалок.

При воспоминании о Козловском Генрих потупил взгляд.

– Фиалки – это так, пустяк, – проговорил он. – Вы даже не представляете, на что способен запах. Он подобен невидимой руке Бога, которая направляет человека в жизни, хоть он того и не замечает.

– И вы хотите заменить Божью руку своей? – с улыбкой поинтересовался старик Раве.

Генрих пожал плечами:

– Бог изобрел запахи. Я тоже изобретаю запахи. Я продолжаю дело, которое он прервал, не закончив. Возможно, у меня получится лучше.

Старик Равэ крякнул:

– Однако ваши амбиции выше, чем у Наполеона. Ваш великий соотечественник хотел властвовать над людьми с помощью одной только грубой силы. Вы же – с помощью силы столь же эфемерной, сколь и всемогущей. Берегитесь, мой друг, Бог не прощает гордецов.

– Тогда для чего он наградил меня способностями? – сказал в ответ Брокар.

Старик Равэ наморщил сухой лоб. Потом задумчиво побарабанил по столу тощими пальцами и сказал:

– Мне не нравятся ваши богохульные речи. Но мне нравится ваша дерзость.

– Мсье Равэ, ради вашей дочери я готов свернуть горы! – выпалил Генрих. – Я пришел сюда, чтобы просить у вас ее руки!

Старик, казалось, ничуть не удивился такому повороту разговора. Он пошевелил седыми бровями и насмешливо заметил:

– Свернуть горы? Гм… Все вы так говорите. А на деле часто бывает наоборот. Однако будь что будет. Моя дочь хочет выйти за вас, мсье Брокар, и я не намерен ей препятствовать. Ну-ну, не краснейте так, это вредно для сосудов! Давайте-ка лучше обсудим приготовления к свадьбе.

*

Алеша Бурдаков был невысоким, коренастым парнем. Косоворотка его была довольно поношенной, но чистой, картуз он носил слегка набекрень, отчего имел вид лихой и бесшабашный. Широкое лицо с румянцем вполщеки, крепкие, крупные зубы и литые плечи парня произвели на Брокара отрадное впечатление. («Этакий богатырь за троих работать сможет», – подумал он.) Костяшки пальцев на кулаках у Бурдакова были опухшие, из чего можно было сделать вывод, что парень большой забияка и любит раздавать зуботычины направо и налево.

Левая белесая бровь Бурдакова была разделена надвое белым клинообразным шрамом. Когда Брокар поинтересовался у парня, где он приобрел столь живописное украшение, Алеша хитро усмехнулся и ответил, что его в детстве «мамка с печки уронила».

Несмотря на задорный и дерзкий вид, с Брокаром Алешка Бурдаков был вежлив и по-своему даже деликатен, сразу признав в нем авторитетного хозяина.

Второй работник – Герасим – был угрюм и молчалив. Высокий и худой, он был одет в длинную темную рубаху, похожую на рясу священника, подпоясанную серым линялым кушаком. На желтом костлявом лице Герасима красовалась черная борода, такая густая и страшная, что сделала бы честь самому свирепому из испанских флибустьеров.

Брокару понравилась неразговорчивость Герасима. Он по своему опыту знал, что чем меньше человек болтает языком, тем быстрее спорится работа в его руках. К тому же вскоре после знакомства обнаружилось, что, несмотря на угрюмый вид, Герасим довольно добродушен. На вопрос о возрасте Герасим долго думал, а подумав, сообщил, что ему «лет сорок или около того».

Объясняя Алеше и Герасиму тонкости предстоящей работы, Брокар через каждые три слова спотыкался, не находя в русском языке нужных выражений. Когда он наконец изложил суть дела, Герасим кивнул и деловито поинтересовался:

– Извиняюсь, барин, а что ж такое будет этот «парфум»?

– Парфюм – это… – Брокар наморщил лоб, подыскивая слово, но тут на помощь ему пришел Алеша Бурдаков.

– Балда ты, чернец, – весело сказал он Герасиму. – Парфум по-нашему значит запах. Правильно я говорю, мусье Брокар?

– Правильно, – ответил Генрих.

Герасим с сомнением посмотрел сперва на Алешу, потом на Брокара, потом почесал грязным пальцем свой длинный, хрящеватый нос и задумчиво изрек:

– Вот оно, значит, что. А что, барин, нешто запах можно своими руками сделать?

– Можно, – ответил Брокар.

– Как так? – не понял Герасим.

– Как, как! – с еще большей веселостью заговорил Алеша Бурдаков. – А то сам не знаешь? Ты съешь-ка тарелку гороху – и таких запахов понаделаешь, что хоть святых вон выноси!

Герасим хмыкнул, а Брокар пояснил, тщательно подбирая русские слова:

– Мы будем брать запах из разний предмет. Например, из трава и цветы. Работа будет много.

– Нам не привыкать! – весело сказал Бурдаков. – Ты, главное, плати вовремя, а мы свою работу сделаем. А не заплатишь, так все равно сочтемся – по-свойски.

Тут Бурдаков хитро подмигнул Герасиму. Герасим нахмурил брови, но ничего не сказал.

– Начинать мы с мыло, – продолжил объяснить Брокар. – Оно у вас нет, но очень скоро есть. Только так.

– Это почему же «только так»? – поинтересовался Бурдаков.

– Потому что человек бистро привыкать хорошее, – ответил Брокар. – Если мыло будет дешево, русский человек забывать веник и скребок.

– Насчет этого вряд ли, – с сомнением произнес Бурдаков. – Баня с парком да с березовым веничком – вещь превеликая. Иной мужик от бани больше удовольствия имеет, чем от бабы или от водки.

– Это пока они не знать лючший, – сказал Брокар. – А я им показать. После мыла будем работать духи. Хороший духи!

– Про духи я знаю, – кивнул Бурдаков. – Только вот, барин, никак я не могу понять одну вещь.

– Какой вещь? – прищурился на него Брокар.

– Я так разумею, господин Брокар, что запахи должны улетучиваться в воздух. Как же их удержать?

– Правильно разуметь, Алексей, – улыбнулся Брокар. – Для того чтобы держать запах, парфюмер делать специальный фиксатор – мускус или амбра. Они замедлять испарение ароматный смесь.

– А что ж это такое?

– Амбра получаться из внутренности кит. А мускус – из олень-кабарга.

Бурдаков озадаченно поскреб в затылке.

– Живодерская наука, – резюмировал он. – А что, дороги эти вещества?

– Очшень, – кивнул Брокар. – Чтобы брать килограмм мускус, надо губить целое стадо олень.

Бурдаков присвистнул:

– Вот это да! Кто ж нам это стадо пригонит?

– Это мой забота, – улыбнулся Брокар. – Ладно, братцы. Утром будем начинать работа. Надо приходить раньше. И надо спать хорошо – день будет очшень тяжелый.

Следующий день и впрямь оказался очень тяжелым – равно как и последующие. Свое «дело» Брокар открыл в Хамовниках, в Теплом переулке. В большой комнате, которую Генрих гордо именовал «лабораторией», стояла дровяная плита, на ней – несколько чанов, в которых Брокар с помощью своих подручных – Алешки Бурдакова и Герасима – варил мыло. Расходились по домам после заката. А с рассветом снова были на месте. Герасим и Бурдаков нарезали остывшее мыло на куски и шли с ним на улицу – торговать.

Назад к карточке книги "Последняя загадка парфюмера"