Текст книги "Клиника в роще"

Автор книги: Антон Грановский

Соавторы: Евгения Грановская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

9

Тенишев хотел встать с дивана, но внезапно у него закружилась голова. Он зажмурил глаза и вдруг услышал отдаленный лай собак.

Алексей открыл глаза и вздрогнул от неожиданности, так как вдруг понял, что скачет на коне по ночному лесу. Он тряхнул головой, и тут туман перед глазами рассеялся.

Лошадь, на которой сидел Алешка Гржебов, шла галопом. Ночь была лунная, и Гржебов отлично видел всадников, скачущих по полю.

Собачий лай слышался теперь далеко впереди. Псы напали на след зверя и гнали его к болоту. Хорошо! Но что это за охота? И почему он, Алешка Гржебов, не помнит, как она началась?

– Ату! – гаркнул впереди Багор. – Ату!

Его распаленный скачкой конь заржал. Вскоре поле кончилось, и Гржебов вместе с десятком других всадников въехал в черный, промозглый лес. Он стегнул лошадь по крупу и нагнал атамана.

Впереди виднелся широкий ручей. Конь атамана на полном скаку врезался в ледяную воду, подняв тучу белых, ослепительных брызг. Алешка направил своего коня следом. Лицо, шею и руки обожгло ледяными каплями, и Гржебов поежился.

– Она здесь! – заорал Ванька Багор. – Собаки чуют ее!

– Она где-то рядом! – поддакнул Бугаев.

Их нагнал Крот. Его жеребец заплясал на месте, а сам Крот весело прокричал:

– Атаман, а можь, у твоей подружки выросли плавники и она уплыла?

– Заткнись! – рявкнул на него Ванька Багор.

Он прислушался к лаю собак и повернул коня туда, где чернели заросли бузины. Казаки последовали за своим атаманом.

Где-то неподалеку вскрикнула женщина, но ее крик потонул в яростном собачьем лае.

– Взяли! – крикнул Багор, продираясь на коне сквозь заросли.

Вскоре они ее увидели. Девушка сидела на земле, прижавшись спиной к мощному стволу дуба, и пыталась отбиться от собак. Ее белое платье было испачкано кровью. Кровь хлестала из прокушенного бедра. Лицо было бледным, как холстина, глаза расширены от ужаса.

Багор выхватил плеть и принялся охаживать ею собак.

– Пошли прочь! – яростно орал он. – Прочь!

Собаки, хорошо знакомые с необузданным нравом своего хозяина, с визгом и поскуливанием отскочили от девушки.

Багор вперил в нее пылающий взгляд и с издевкой проговорил:

– Сударыня, вы, кажется, заблудились?

Девушка с ужасом смотрела на атамана.

– Простите, что задержался, сударыня, – продолжил атаман с холодной насмешливостью. – Мерзавец Чайши развлекал меня своими выходками. Кстати, он здесь, со мной. Хотите с ним поговорить?

Багор сунул руку в сумку, притороченную к седлу, достал из нее голову зарезанного маньчжурца и швырнул к ногам Вероники. Она закричала и поджала ноги.

Багор продолжал куражиться. Алешка Гржебов слушал его болтовню вполуха и, не отрываясь, смотрел на девушку. Странно, но она и сейчас – грязная, растрепанная, бледная, израненная – была красивее всех Алешкиных зазноб.

На душе Гржебова стало мрачно и тяжело. Он с изумлением понял, что эта девка ему небезразлична.

– Мамочка… – хрипло шептала Вероника, с ужасом глядя на атамана и пытаясь отползти.

Сердце Гржебова сжалось от тоски. В последний «их раз» она сказала, что он ей люб. Алешка тогда почти не обратил внимания на ее слова. Мало ли, кому он люб. Зазноб вокруг море, а он один. Но сейчас те слова отчетливо вспомнились ему.

– Проучи ее, Багор! – крикнул Бугаев.

– Проучи эту шалаву! – поддакнул, яростно сверкая белками глаз, Крот.

А в ушах у Гржебова все звучал и звучал ее голос: «Ты люб мне… Люб мне… Люб…»

Ванька Багор отхлебнул из фляги вина и спрыгнул с коня.

– Проси пощады! – рявкнул он девушке.

Багор заслонил ее спиной, и Гржебов не видел лица Вероники. Да он и не хотел видеть.

– Проси пощады! – снова прорычал Багор и выхватил из-за пояса плеть.

И тогда она заговорила. Тихо, быстро, взволнованно и гордо. Алешка не расслышал ее слов, но от звука голоса девушки ему снова стало тоскливо. Черт знает что такое! Рвать сердце из-за какой-то бабы! Что же ты за казак такой, Гржебов?

В душе Алешки поднялась злость. И тогда он крикнул:

– Атаман, твоя шалава издевается над тобой!

– Барышня-то голубых кровей… – съязвил Крот.

Казаки за спиной Гржебова захохотали.

Багор подошел к Веронике, резко замахнулся и стегнул ее плетью. Девушка вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Проси пощады! – рычал Багор. – Ну!

Вероника вытерла с подбородка кровь и ничего не ответила, только смотрела на атамана расширившимися от ужаса глазами.

Атаман выругался, повернулся к Гржебову и приказал:

– Алешка, веревку!

Гржебов отвязал от седла веревку, которой обычно стреноживают коней, и швырнул атаману.

– Что ты собираешься делать, Багор? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Хочешь подвесить ее за ноги?

– Заткнись! – крикнул атаман и, разматывая веревку, присел возле девушки.

Алешка почувствовал себя так, словно из-под ног у него ушла земля. Он же повесит ее! Как пить дать повесит! Господи, да что же это, а?

Гржебов завертел головой, вглядываясь в лица казаков. Нет, на них положиться нельзя. Они уже почуяли кровь и теперь не остановятся.

Атаман тем временем связал Веронике запястья. Затем быстро подхватил ее на руки и зашагал к болоту. Девушка не сопротивлялась. Алешка тоже спрыгнул с коня и, положив пальцы на рукоять татарского кинжала, угрюмо двинулся за атаманом. По пути ветка бузины хлестнула его по лицу, но он лишь дернул головой и двинулся дальше, чувствуя, как по щеке потекла теплая струйка крови.

«Ты люб мне… люб… люб…» – стучало в ушах у Алешки. Глаза его заволокло яростью. Он выхватил кинжал и прижал его к бедру, чтобы не увидели казаки.

– Последний раз тебе говорю: проси пощады! – опять зарычал Багор. – Ну, пеняй на себя!

И атаман швырнул Веронику в болото. Алешка остановился как вкопанный. Его вдруг охватила паника. Будь перед ним сотня маньчжурцев, он бы знал, что делать. Он бы не растерялся ни на минуту. Но перед ним маячила спина атамана. А сзади уже напирали казаки.

– Багор, ты выпустил веревку! – крикнул кто-то.

– Она захлебнется, атаман!

А Гржебов продолжал стоять, словно из живого человека превратился в деревянную чурку. Расширившиеся от страха глаза девушки смотрели прямо на него. А губы ее шевелились в беззвучном крике:

– Алеша!

Гржебов двинулся было с места, но Ванька Багор рявкнул:

– Стоять! – и растопырил руки, не подпуская никого к болоту.

Девушка еще несколько секунд боролась за жизнь. Она дернулась раз… другой… но силы покинули ее, и трясина, чавкнув, сомкнулась у нее над головой.

Гржебов стоял у болота, в ужасе вытаращив глаза на то место, где только что виднелась белокурая голова Вероники. Все! Конец! Ее больше нет! Нет больше Алешкиной любви! Господи, да как же такое может быть?

– Айда в лагерь, – устало проговорил Ванька Багор.

Проходя мимо Гржебова, он хлопнул его по плечу. Алешка вздрогнул и – проснулся.

…Лицо Алексея было покрыто горячим потом. Рука, казалось, еще чуяла смертоносную тяжесть кинжала. Правая щека горела огнем. Тенишев поднял руку и потрогал ее. Рубец уже успел затянуться и покрыться корочкой. Алексея пробрал мороз.

– Что это было? – прошептал он изумленно.

И огляделся вокруг, словно ожидал, что кто-нибудь ответит ему. Но отвечать было некому – мастерская пуста. За окнами брезжил рассвет. Тогда Алексей перевел взгляд на картину. Девушка на холсте смотрела пристально и холодно. Казалось, она беззвучно смеется над ним.

Глава 3
Ключ

1

Часовщик с опущенной головой сидел перед Верой на стуле и смотрел оцепеневшим взглядом на свои растопыренные пальцы. Он был абсолютно неподвижен и напоминал фигуру какого-нибудь медитирующего восточного бога, высеченную из каменной глыбы.

– Мне не нравится называть вас Часовщиком, – сказала Вера. – Нам было бы проще общаться, если бы я знала ваше имя.

Но Часовщик молчал. Вера внимательно смотрела на его пальцы. Они должны были шевельнуться. Ни один человек не может так долго держать пальцы на весу, оставляя их полностью неподвижными.

Но пальцы Часовщика не пошевелились. Либо у верзилы поистине безграничное самообладание, либо он действительно ввел себя в некое подобие медитативного транса.

– Вы не хотите со мной беседовать? – спросила Вера. – Зря. Знаете, что я к вам испытываю? Жалость. Да, мне вас жаль. Вы напоминаете мне Минотавра, который вынужден пожирать людей только потому, что заперт в лабиринте и не знает из него выхода.

Вера продолжала внимательно вглядываться в лицо гиганта.

– Вы ведь знаете, кто такой Минотавр? Человек, который родился с бычьей головой. Отец испугался и спрятал сына в каменном лабиринте – подальше от людских глаз. Мальчик был очень одинок. А потом вырос, и все стали называть его чудовищем. А он просто был очень одинок. За долгие годы ни одного ласкового взгляда, ни одного утешающего слова. И еще – он хотел есть…

Часовщик продолжал разглядывать свои огромные пальцы. И тогда Вера резко подалась вперед и громко проговорила:

– Ваш лабиринт – это ваш страх! Вы просто заблудились! И кто виноват? – она пожала плечами. – Я не знаю. Возможно, ваш отец тоже стыдился вас, унижал вас и боялся… Кем был ваш отец, Часовщик? Что он с вами делал?

Каменное изваяние не издало ни звука. Вера откинулась на спинку кресла и вздохнула.

– А хотите, я расскажу вам о своих родителях? – спросила вдруг она.

Часовщик молчал.

– Мой отец был морским офицером. Однажды он полетел во Владивосток, в порт. Но до корабля так и не добрался. Высадился из самолета, взял такси и – пропал. Маме долго не платили пособие, потому что официально смерть отца не была подтверждена. И страшно злилась на отца. А мы… я и моя сестра… не верили в его смерть. Мы ждали его. Год, два, три, четыре… Нам казалось, что однажды откроется дверь и он войдет в квартиру – живой, здоровый, веселый, невероятно красивый в своем морском кителе. Первые года два мы с сестрой бросались к двери на каждый звонок и стук, в надежде, что вернулся отец. Но приходил вовсе не он. И тогда мы возвращались в свою комнату и потихоньку плакали. Потихоньку, потому что мама запрещала нам плакать…

У Веры защекотало в носу. Она достала из кармана платок.

– Извините.

Отвернувшись, промокнула глаза платком. В это мгновение зрачки Часовщика ожили и быстро метнулись вверх. Но когда Вера снова повернулась к Часовщику, гигант по-прежнему смотрел на свои руки.

– Вот и вся история, – с грустной улыбкой проговорила Вера. – Больше мне не о чем рассказывать. Ну а вы? У вас был отец?

Часовщик молчал. Вера выждала немного, вздохнула.

– Жаль, что мы не можем с вами поговорить. Мне кажется, у нас нашлись бы общие темы для разговора. Я вам не слишком надоела?

Часовщик молчал. Вера подождала еще с полминуты, пристально вглядываясь в лицо пациента, но оно было неподвижно. Тогда девушка поднялась с кресла.

– Я к вам еще приду. Простите, что оторвала вас от работы. Всего доброго!

Вера повернулась и направилась к двери.

В кабинете ее ждал Шевердук.

– Вы выглядите уставшей, – сказал он, хмуря лоб. – Мне кажется, вы тратите на Часовщика слишком много времени. Надеетесь пробудить в нем человека?

Вера невесело улыбнулась.

– Я буду рада, даже если он набросится на перегородку с кулаками.

Иван Федорович усмехнулся.

– Вот теперь мы друг друга понимаем, – сказал он. – Кстати, через минуту начинается обеденный перерыв. Хотите, угощу вас домашними пирожками?

Вера мотнула головой:

– Нет, спасибо. Я не голодна.

– Уверены?

– Да. Я плотно позавтракала. Но ночью мало спала сегодня, поэтому пойду в столовую и напьюсь крепкого кофе. До встречи после обеда.

Вера вышла из кабинета.

Расположившись за столиком с чашкой кофе и пирожным, девушка задумалась.

«Какие секреты они здесь так тщательно оберегают? – думала Вера. – И что потянуло Веронику Холодову ночью на болото? Вряд ли она была лунатиком. Да и заблудиться в роще после трех лет пребывания здесь невозможно. Так какого черта доктор потащилась на то распроклятое болото?»

Вдруг относительную тишину зала прорезал звуковой сигнал, такой резкий, что от неожиданности Вера едва не выронила из рук чашку. А вслед за тем голос из динамика произнес:

– Вера Сергеевна Арнгольц, срочно пройдите к четвертой палате сектора Б! Повторяю: Вера Сергеевна…

Она уже выскочила из-за стола. К выходу шла с бьющимся сердцем. Случилось что-то страшное! В четвертой палате сектора Б содержался самый опасный и самый интересный пациент клиники, имени которого никто не знал. Его называли просто – Часовщик.

2

– Выпустите меня отсюда! – вопил Астахов. – Выпустите!

– Тимур, веди себя спокойно, – проговорил в микрофон заведующий. – Мы этим занимаемся.

Тимур Альбертович Астахов, глядя на Черневицкого расширившимися от ужаса глазами, царапал пальцами стеклянную перегородку. А прямо за его спиной, возвышаясь над Астаховым на целую голову, стоял Часовщик. Щеки, уши и шея Тимура Альбертовича были испачканы кровью.

– Не делай резких движений, – велел Черневицкий. – Попробуй взять инициативу в свои руки.

– Какие, к черту, руки! – проорал в ответ Астахов. – Я в ловушке! Скорее вытащите меня отсюда!

Часовщик по-прежнему стоял у него за спиной. Он был абсолютно неподвижен и напомнил Вере богомола, застывшего на ветке дерева. Еще секунда, и гигант сбросит оцепенение, схватит жертву и быстро откусит ей голову.

Вера сглотнула слюну.

– Как Астахов там оказался? – севшим от страха голосом спросила она Шевердука.

– Слишком близко подошел к перегородке, – угрюмо отозвался тот. – У нас было замыкание, и система защиты дала сбой. Часовщик просто открыл щиток над передаточным контейнером, схватил Астахова и втянул его в палату.

Вера посмотрела на пульт управления мобильными блоками палаты. Возле него уже суетился бледный, насмерть перепуганный электрик. Рядом, угрюмо и пристально глядя на Часовщика, стояли два дюжих охранника. В заложенных за спину руках они сжимали травматические пистолеты.

Вера перевела взгляд на Астахова. Тот прижался к стеклу носом.

Совсем как ребенок!

Его красивое смуглое лицо было сведено судорогой. А в глазах застыло отчаяние.

И вдруг Часовщик пошевелил головой. Астахов быстро обернулся, увидел, что Часовщик смотрит на него, и опрометью бросился в противоположный угол палаты. Там он прижался спиной к стене и выставил перед собой руки, крикнув:

– Только попробуй меня тронуть!

Вере он напомнил загнанного в угол зверька, который, видя, что пути к отступлению отрезаны, готов дорого продать свою жизнь.

Седовласый Черневицкий снова приник к микрофону и хрипло проговорил:

– Тимур, умоляю, не делай резких движений. Веди себя спокойно.

– Спокойно? – Астахов нервно хохотнул. – Может, постоите тут вместо меня, босс?

Часовщик шагнул к Астахову – медленно, словно дерево, внезапно получившее возможность ходить, но которое еще не вполне представляет, как это делается.

– Все, Астахов, – тихо пробормотал Шевердук.

Вера покосилась на него, нахмурилась, потом подошла к Черневицкому и быстро проговорила:

– Дайте мне!

Черневицкий, не произнеся ни слова, уступил Вере место у микрофона. Астахов увидел это и, побледнев еще больше, в отчаянии крикнул:

– Босс, какого черта?! Не отдавайте меня ему!

Вера поднесла микрофон ко рту и спокойно проговорила:

– Часовщик, это я, Вера Сергеевна. Посмотрите на меня.

Часовщик медленно повернул голову и взглянул на Веру. Его широкое лицо было словно вырезано из гранита. Глубоко посаженные глаза темны и холодны. Он был похож на робота, на машину. По сути, он и был машиной. Машиной для убийства. Шарниры и контакты немного заржавели, но агрегат все еще был способен убивать.

– Часовщик, мы с вами сегодня встречались, – громко сказала Вера. – Я назвала вас Минотавром, помните? Минотавром, который страдает от одиночества.

Вера перевела дух и продолжила, стараясь быть спокойной и убедительной:

– Мы беседовали о моих родителях, и я хочу продолжить разговор. Мне очень нужно с вами поговорить, Часовщик. Сейчас откроют дверь, и я войду к вам.

Часовщик чуть наклонил голову набок, продолжая смотреть на Веру холодным, мертвым взглядом.

«По крайней мере, он меня слушает», – подумала девушка.

– Я уже рассказывала вам о своем отце, пропавшем много лет назад, и с тех пор о нем не было известий. Но я не рассказала вам о матери. После исчезновения отца она так и не оправилась. Сначала мама пила немного, не больше одной рюмки коньяка за вечер. А потом… я даже не помню, когда и как это произошло… она стала пить все больше и больше.

Краем глаза Вера увидела, что Астахов осторожно огибает Часовщика и пробирается поближе к перегородке, чтобы в нужную секунду – как только электрик устранит неисправность и отодвинет защитное стекло – выскочить из палаты.

– Мы с сестрой не заметили, как мама превратилась в алкоголичку, – продолжила Вера. – Знаете, она никогда не была доброй. Даже когда не пила. Думаю, нас с сестрой она просто терпела. А вот отец нас обожал. Он называл нас своими девочками. Из каждого плавания привозил нам кучу подарков, чего мама не одобряла. Ей казалось, что он обделяет ее – и подарками, и вниманием. Я уверена, что она ревновала папу к нам. Когда он был дома, а это случалось не часто, то часами возился с нами. Водил на прогулку, в зоопарк, в цирк, в кино… Маму это очень раздражало. Но, пока отец был жив, она терпела. Знала, что он нас любит, и при нем никогда нас не ругала…

– Скоро там? – услышала Вера тихий шепот Черневицкого.

– Еще чуть-чуть, – прошептал в ответ электрик.

«Господи, скорей бы», – с тоской подумала Вера.

Тимур Альбертович продолжал осторожно подступать к стеклянной перегородке. Отвлекающая речь Веры дала ему время и возможность взять себя в руки. Его красивое лицо было бледным, но губы уже не дрожали. Встретившись взглядом с Верой, он вымученно и благодарно ей улыбнулся.

– Когда мне исполнилось восемь лет, маму лишили родительских прав, – продолжила девушка. – Мама не особенно расстроилась по этому поводу. Ведь теперь, избавившись от нас с сестрой, она могла полностью посвятить себя бутылке. Что она и сделала.

– Еще чуть-чуть, – услышала Вера взволнованный шепот электрика.

Боковым зрением она увидела, как охранники немного подались вперед. Их напряжение передалось и Вере. Девушка почувствовала, что начинает дрожать. Понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с дрожью.

– Нас с сестрой отдали в детдом. Я почти не видела маму в тот период, она заходила к нам раз или два… Даже не заходила, а просто стояла под окнами и кричала. Сначала мы думали, что она требует, чтобы нас вернули домой, но потом… – Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком. – Потом мы разобрали, что она кричит. Она кричала, что мы испортили ей жизнь. Что мы убили отца. И еще… Еще она сказала, что жалеет, что мы появились на свет… Лучше бы она задушила нас подушкой или проткнула нам сердце ножницами…

У Веры защипало в глазах.

– Затем мы… – девушка поняла, что сейчас расплачется, и, не выдержав напряжения, отвернулась.

Она прервала свою речь всего на несколько секунд, но эти секунды оказались роковыми. Снова поворачивая голову к пациенту, еще борясь с перехватившими горло слезами, Вера увидела, как Часовщик вскинул руку и молниеносно схватил Астахова пальцами за горло.

Тимур Альбертович захрипел и выпучил глаза. Часовщик шагнул к перегородке и прижал лицо своей жертвы к небьющемуся стеклу.

Вера видела, как расплющился нос Астахова, слышала хруст ломающихся хрящей. Видела, как красивое лицо Тимура Альбертовича смялось, точно лист бумаги, и вошло в глубь черепа. Из приоткрытого рта Астахова вырвался фонтанчик крови, а затем тело его обмякло.

Часовщик разжал пальцы, и несчастный врач рухнул на пол. Вера несколько секунд смотрела на упавшее тело. На какое-то мгновение ее обволокла полная тишина. Единственное, что, ей казалось, она слышала – это невнятное собственное бормотание. Затем Вера скрючилась, и ее шумно вырвало на пол.

Часовщик вернулся к столу, сел на стул и продолжил свои занятия.

– Господи… – пробормотал Черневицкий, глядя на труп Астахова остекленевшими глазами, – не может быть.

– Это я… – хрипло проговорила Вера. – Я… Это я…

Шевердук взял ее за плечи, повернул к себе и угрюмо проговорил:

– Вы ни в чем не виноваты. Слышите?

Вера всхлипнула.

– Я могла… я должна была…

– Ничего вы не могли, – негромко и четко сказал Шевердук. – Вы привыкли иметь дело с людьми. Пусть с больными, но людьми. А здесь… Часовщик не человек.

Электрик наконец справился со своей работой. Стеклянная перегородка отъехала в сторону. Охранники ворвались в палату и открыли по Часовщику огонь из травматических пистолетов.

Пули одна за другой врезались в грузное тело убийцы, но он, похоже, не обращал на это никакого внимания и продолжал неторопливо ковыряться толстыми пальцами в часовом механизме.

Первый охранник нагнулся, подхватил тело Астахова под мышки и поволок его к выходу. Второй прикрывал коллегу, паля из пистолета Часовщику в голову. Одна из пуль угодила гиганту в верхнее веко. Потекла кровь, сразу же глаз опух, но Часовщик не прервал свою важную работу.

Когда окровавленное тело врача вытащили в коридор, Черневицкий присел возле него и приложил пальцы к шее. Затем выпрямился, повернулся к Вере и Шевердуку и проговорил севшим от пережитого ужаса голосом:

– Иван Федорович, Вера Сергеевна, прошу вас – пройдите в ординаторскую. Здесь больше не на что смотреть.

* * *

Антон Сташевский говорил торопливо, горячо, словно боялся, что его остановят прежде, чем он успеет договорить все до конца.

– Думаете, Астахов попал туда случайно? – тараторил он. – Думаете, все произошло само собой?

– А разве нет? – сипло спросила Вера, держа в дрожащих пальцах сигарету.

Сташевский снисходительно улыбнулся.

– Шевердук хочет, чтобы мы так подумали. Но на самом деле все не так просто. Пораскиньте мозгами. Возле палаты Часовщика их было двое – Астахов и Шевердук. Что, если Шевердук, под видом того, что отлаживает систему, взял да и…

– Сташевский, перестаньте болтать ерунду, – устало вымолвила Вера.

Антон обиженно поджал губы.

– Вы мне не верите? Зря. Не говорите потом, что я вас не предупреждал, – Сташевский испустил долгий, подчеркнуто меланхолический вздох, затем нахмурился и пробормотал: – Н-да, Черневицкий вас теперь по головке не погладит.

– Нас?

– Конечно. Ведь именно вы лечили Часовщика. Вы твердили всем о стойкой ремиссии. Вы убеждали всех, что он не агрессивен. И чем все закончилось? Уверяю вас, Черневицкий не прощает таких ошибок.

Вера холодно прищурилась на собеседника.

– Послушайте, Сташевский, а вам самому не противно?

Он скосил на нее глаза и усмехнулся влажными губами.

– Не нравится слушать о себе правду? Но разве то, что произошло, не доказывает, что вы плохой психиатр?

– Может быть, – сухо проговорила Вера. – Но с вами я это обсуждать не хочу.

– Вы на меня злитесь? Напрасно. Я ведь желаю вам добра.

Вере надоела его трепотня.

– Послушайте, Сташевский, – мрачно заявила она. – Если вы еще раз заговорите со мной в подобном тоне, я дам вам по физиономии. Жаль, что пощечина, которую влепил вам Шевердук, не научила вас уму-разуму.

Сташевский замер с открытым ртом. Его впалые щеки порозовели.

– Откуда вы знаете? – пробормотал он, злобно прищуривая глаза. – Он вам сказал?

Вера потушила сигарету в пепельнице, повернулась и зашагала по коридору.

– Если вы кому-нибудь расскажете, я сделаю так, чтобы вас уволили! – крикнул ей вслед Сташевский. – Я могу! Моя мама…

Вера свернула за угол. Сташевского она больше не слушала, мысли ее были заняты другим.