Текст книги "Хозяйка Мельцер-хауса"
Автор книги: Анне Якобс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Еще до того, как подали второе, Иоганн Мельцер поднялся, чтобы произнести краткую речь. Это был долг, который он выполнял не слишком охотно, ведь супружеские отношения не всегда были гармоничными, но он, разумеется, виду не подал. Мари пришлось похлопать Ханну по плечу, иначе от волнения та не успела бы вовремя наполнить бокалы гостей.
– Давайте поднимем бокалы, несмотря на ливень, несмотря на войну, и чокнемся за день рождения. И пусть на вилле будет еще много таких радостных праздников – в лучшие, мирные времена.
Выпили за благополучие Алисии, затем за императора и многострадальное отечество. За победу немецких войск на востоке и западе.
– Давайте выпьем прежде всего за мир и освобождение, за счастливое возвращение наших солдат домой, – произнес тост его преосвященство Лейтвин, и это были те слова, которые хотели услышать от него большинство из присутствующих.
Мари на мгновение закрыла глаза, чтобы представить смеющееся лицо Пауля, и выпила за него. «Скоро, – подумала она, – скоро ты снова будешь со мной».
– …победоносный мир, – успел добавить Кристиан фон Хагеманн, и тут же Китти громко воскликнула, что ей все равно – победа это будет или поражение, главное, чтобы война наконец-то закончилась.
– Вы совершенно правы, фрау Бройер, – поддержал ее доктор Мёбиус, тем самым дистанцировавшись от Хагеманна. – Эта война уносит бесконечное количество человеческих жизней. Я знаю коллег, которые готовы сами воевать, лишь бы не иметь дело с ужасающими последствиями боевых действий.
Августа помогла Ханне подать основное блюдо, которое состояло из клецок, краснокочанной капусты и жареного гуся – семья фон Мейдорнов прислала коробку с продуктами на день рождения Алисии. Было совершенно разумно доверить этот драгоценный груз не работникам железной дороги, а передать его с хорошим знакомым, ехавшим в Мюнхен на лошадиной повозке. За трапезой разговоры почти полностью смолкли.
Прежде всего чета фон Хагеманн начала усердно поглощать гусиное жаркое, оба медика и его преосвященство не отставали и тоже с большим аппетитом вкушали блюдо.
– В наши дни нечасто кладут на тарелку такую птицу, – одобрительно произнес доктор Грайнер. – А как она приготовлена! Я могу сказать – это настоящий деликатес. Огромная похвала повару!
Ханна, ожидавшая указаний возле двери, сделала реверанс, как бы представляя весь персонал кухни.
После разговорились о будничных делах, про детей, хвалили музыкальный кружок, а доктор Грайнер весело рассказывал о своих – давно минувших – студенческих годах. Через некоторое время Алисия пригласила своих гостей в красную гостиную, где к чашечке мокко был подан десерт. В распоряжении гостей была и курительная комната, но составить компанию хозяину дома решили только доктор Грайнер, Эдгар Бройер и Клаус фон Хагеманн. Его преосвященство, доктор Мёбиус и Альфонс Бройер предпочли остаться с дамами, тем более что две кормилицы теперь несли детей вниз. Додо, как всегда, была в хорошем настроении, Лео заерзал, потому что его разбудили, а пятимесячная Генриетта рассматривала все вокруг настороженными, удивленными глазами. Отец посадил свою дочь на колени и не выпускал весь вечер.
– Ну какой там наследник! – смеялся он, в то время как малышка липкими пальцами ощупывала его очки. – Я мечтаю еще как минимум о двух таких же миленьких девочках. Они должны быть такими же очаровательными, как моя Китти. Ну а потом пусть будет и мальчик.
– О, боже мой, – застонала Китти. – И я должна произвести на свет еще троих? От моей фигуры и так уже ничего не осталось.
– Что за чушь ты говоришь, моя дорогая. Ты прекрасна, как никогда.
Мари посмотрела на Элизабет, которая нежно играла с Додо. Ей было больно от того, что именно Лиза не могла забеременеть. Ну а Лео, как и следовало ожидать, баловала бабушка.
– Мама, прошу тебя! – воскликнула Мари. – Не давай Лео больше одного кусочка торта.
– Но сегодня мой день рождения, и, в конце концов, мальчик так любит торт.
Тилли тихо беседовала с доктором Мёбиусом, она говорила с серьезным видом и смотрела на него широко открытыми глазами, как будто ждала его решения. «Наверное, они разговаривают о ком-то из пациентов», – подумала Мари. Какой же все-таки усердной была Тилли и как честно она выполняла свой долг.
– Ты это видела? – прошептала ей на ухо Китти. – У них что-то завязывается. Готова поспорить на свою лучшую шубу, что наша Тилли влюблена в этого симпатичного доктора.
– Ах, Китти! – укоризненно посмотрела на нее Мари.
– Определенно, Мари. Лиза тоже так думает. Она наблюдала за ними в лазарете.
Около девяти вечера гости стали прощаться, первыми пожелали приятного вечера супруги фон Хагеманн. Его преосвященство Лейтвин и доктор Грайнер вскоре тоже засобирались.
– В нашем возрасте нужно выспаться, – пошутил врач, изрядно приложившийся к вину.
– Милые дамы… уважаемый господин директор… это было для меня радостью и большим удовольствием. А по дороге домой буду просить Всевышнего простить мне грех чревоугодия и пьянства.
Чуть позже покинул общество доктор Мёбиус: у него было ночное дежурство в лазарете. Через два часа должна была заступить на дежурство и Элизабет. Она оказалась заботливой санитаркой, не теряющей самообладание даже в самых серьезных ситуациях. Кто бы мог подумать…
– Ты распаковала все подарки, мама? – спросила Мари.
– Не знаю.
На какое-то время в красном салоне снова стало оживленно: Августа принесла подарки, и Алисия начала распаковывать их под любопытными взглядами наблюдавших. Стены наполнились радостным смехом, восхищенными возгласами и дурацким хихиканьем. Алисия получила в подарок вышитые носовые платки, шелковую вечернюю сумочку, несколько маленьких брошек с драгоценными камнями и всевозможные безделушки. Венцом была фигурка чернокожего мальчика в набедренной повязке, сидящего верхом на крокодиле – ее можно было использовать в качестве пресс-папье.
– Боже мой, как же это безобразно!
– Нет, как мило, почему мне никто не дарит ничего подобного?
– Ну, это ты можешь подарить тете Хелене на Рождество.
Мари рассмеялась. Вечер получился на редкость удачным.
Тем временем Эдгар Бройер и Иоганн Мельцер сидели в курительной, запивая свой мокко французским коньяком, который Альфонс принес в качестве подарка. Эти два человека знали друг друга много лет, у них был даже совместный бизнес, а сейчас Мельцер снова взял кредит в банке Бройера для оплаты новых машин.
– И как продвигаются дела?
– Хорошо, – ответил Мельцер. – Первые тюки уже готовы к отправке. Теперь мы собираемся сделать наши ткани более привлекательными – будем печатать на них узоры. Однако для этого нам не хватает гравировки на новых валиках, старые узоры плохо ложатся на бумажные ткани.
Бройер удовлетворенно кивнул и потянулся к предложенному десерту. Торт они есть не стали, но полакомились сахарными сердечками.
Мельцер охотно разъяснил, что существует огромный рынок бумажных тканей, из которых можно шить – в зависимости от качества ткани – практически все что угодно – от подгузников и корсета до униформы, рюкзаков и противогазов для лошадей. Стирать эти вещи, к сожалению, нельзя, но в этом отношении еще многое можно усовершенствовать.
– Я слышал, сейчас на фабрике работают даже военнопленные.
– Верно, – ответил Мельцер. Некоторые виды работ женщины и старики просто не могут выполнить, например, поднимать тяжелые бумажные рулоны и вывозить тюки с тканью. Даже внизу, у паровой машины, Мельцер предпочел бы видеть не изможденных стариков, а молодых парней. Правда, их надо кормить, а едят они в три горла, что довольно накладно. – Кроме того, к ним приставлены охранники, солдаты тыла, которые следят за тем, чтобы никто из пленных не сбежал. Спят они не здесь, а на механическом заводе.
Бройер задумчиво кивнул и некоторое время молчал, сидя в кресле. Затем он наклонился вперед и осторожно поглядел на дверь: не подслушивает ли кто-нибудь из слуг.
– Послушай, Иоганн, – прохрипел он. – Меня радует то, что происходит с твоей фабрикой. У меня дела идут не так хорошо.
Мельцер озадаченно посмотрел на него. До него уже доходили слухи, что банкирский дом Бройера долго не продержится. В этом не было ничего удивительного – многие банки столкнулись с трудностями, война истощила капитал, иностранные операции стали невозможны, а внутренняя экономика была в упадке.
– Ничего, все образуется. – Мельцер ободряюще похлопал Эдгара Бройера по плечу. – Ну, когда же закончится эта проклятая война.
16
Мария Йордан расстелила на кровати голубое шелковое вечернее платье, прикидывая, какие швы ей придется распарывать. Ткань была нежной и дорогой, настоящий китайский шелк – такого сейчас нигде не купишь. Какое счастье, что молодая жена Хагеманна похудела, а не прибавила в весе, потому что из швов больше ничего нельзя было выпустить. Ушить платье было несложно: для этого достаточно обладать хорошим глазомером и ловкостью рук. Она села на стул у окна, взяла специальный нож и начала распарывать швы на талии. В комнате было прохладно, на улице задувал ноябрьский ветер, а печь оставалась холодной. Мария Йордан натянула поверх блузки вязаный шерстяной жакет, но руки все равно мерзли. Было неприятно работать шершавыми от холода пальцами, особенно когда имеешь дело с шелком, потому что тонкая ткань прилипала к каждой, даже самой маленькой неровности кожи.
– Герти! – раздалось в салоне. – А что с завтраком?
Молодая госпожа фон Хагеманн провела в своей квартире, вопреки правилам, два дня и две ночи и – о чудо – даже выплатила непогашенную зарплату горничной и камеристке. И даже деньги на домашнее хозяйство отпустила, и, кажется, заказала уголь. Вчера днем, когда Мария Йордан шила на вилле, Августа по секрету сказала ей, откуда пришло денежное благословение: Элизабет фон Хагеманн разговаривала со своим деверем Альфонсом, и тот, вероятно, одолжил ей определенную сумму. Однако Альфонс Бройер снова был на войне, так что бюджет фон Хагеманнов вскоре оскудеет.
– Мне очень жаль, любезная госпожа, – пропищала Герти. – Но я всегда обжигаю пальцы, когда переливаю кофе. А хлеб такой твердый, что можно сломать руку.
«Ну и растяпа», – подумала Йордан, приподнимая платье, чтобы посмотреть, насколько еще разрезать шов. «Это простенькое платьишко старомодно», – заявила нахальная Китти Бройер во время недавнего визита, а после добавила, что для Элизабет лучше бы сшить что-нибудь новенькое, что она подписалась на журнал мод, в котором были представлены совершенно новые цвета и фасоны. Если Элизабет захочет, то она одолжит ей…
– Боже мой, Герти, – занервничала госпожа. – Почему у тебя черствеет хлеб? Его надо класть в холщовый мешочек и в хлебницу.
Мария Йордан ясно могла представить, как Герти сейчас как ни в чем не бывало передернула плечами и притворилась, что слышит это в первый раз.
– Простите, госпожа. Возможно, это потому, что у нас нет поварихи, иначе ничего подобного не произошло бы.
Фрау фон Хагеманн, конечно, была возмущена этим дерзким ответом, особенно когда Герти добавила, что она всего лишь горничная, а не прислуга на кухне, но ничего не сказала. Дверь в коридор хлопнула, вероятно, Герти была снова отправлена на кухню.
Некоторое время все было тихо. Мария Йордан, облизывая палец, собрала оставшиеся нитки с шелковой ткани, а затем, поежившись от холода, поправила шерстяной жакет. Если угля так и не будет, можно пустить на растопку старую кухонную скамью, изъеденную жучками и готовую в любой момент развалиться.
– Мария?
– Да, милостивая госпожа. Я сейчас приду.
О, как она ненавидела, когда ее беспокоили посреди работы. Теперь ей пришлось отложить в сторону ножницы, подушечки для иголок, метр, ткань и все остальное. Потом уйдет много времени на то, чтобы снова все достать и продолжить работу.
Элизабет фон Хагеманн сидела за столом и завтракала. Завтрак состоял из хлеба, заменителя жира, джема, небольшого кусочка сыра и желудевого кофе. Настроение ее, похоже, было не из лучших – был ли этот факт связан с письмом полевой почты, лежащим рядом с тарелкой, Мария Йордан понять не могла. По крайней мере, письмо казалось довольно коротким, майор не любил романтических излияний.
– Как обстоят дела с моим вечерним платьем, Мария?
– Я только что начала распарывать швы, любезная госпожа.
– Прекрасно. Оно понадобится мне на следующей неделе. Мы с моей сестрой собираемся пойти в оперу.
Это было давно известно Марии Йордан. Китти Бройер смертельно скучала с тех пор, как ее муж снова ушел на фронт, она посещала благотворительные мероприятия, ходила в оперу, и – Эльза по секрету сказала ей на ушко – ее даже видели на мероприятии, организованном социалистами. В сопровождении своей свекрови! У всех уже давно сложилось не самое лучшее мнение о Гертруде Бройер. Она вышла из простой семьи, говорили, что ее отец работал в магазине колониальных товаров. То, что эта женщина притащила дочь фабриканта Мельцера на собрание социалистов, было просто невероятно.
– Я уверена, что работа того стоит, госпожа. Вы будете выглядеть в этом платье совершенно очаровательно…
Элизабет не стала отвечать на комплимент, лишь рассеянно кивнула, а затем сказала Марии, чтобы она прислушивалась к звонку: сегодня днем придет угольщик. Уголь надо отнести в подвал, ключ висит на крючке рядом с дверью.
– И хорошенько заприте подвал, Мария. Вы ведь знаете, что ночью уголь могут легко украсть.
Мария Йордан уже привыкла выполнять работу, которая не входила в обязанности камеристки: ей ничего не оставалось, как смолчать. Она никак не смогла бы прожить на то, что получала за несколько часов работы на вилле.
– Слушаюсь, госпожа. Вы вернетесь сегодня вечером или переночуете на вилле?
Элизабет погрузилась в чтение письма, прочитала несколько строк, нахмурив брови, а затем рассеянно взглянула на Марию Йордан.
– Что? Нет, я проведу две ближайшие ночи на вилле. У меня ночное дежурство в лазарете.
– Хорошо, госпожа.
– Теперь можете продолжать шить. Потом мне понадобится черная бархатная шляпа с широкими полями и пальто. И, боюсь, еще боты.
Мария Йордан прошла в спальню, села у окна и взялась за вечернее платье. Не стоило начинать, так как тут же пришлось встать, чтобы принести госпоже верхнюю одежду. Какие потрясающие перспективы! Она часами будет мучиться с этим шитьем, потом придется спуститься в подвал с грязными тележками для угля, а вечером она будет сидеть одна в гостиной, в то время как Герти будет развлекаться наверху со своим Отто в их общей спальне. Отто был подмастерьем у сапожника, до сих пор его не призвали в армию, так как у него якобы было что-то с легкими. Болезнь легких никак не сказалась на его мужских инстинктах – напротив, каждый вечер тощий сапожник доказывал, что полон сил и энергии. По крайней мере, если верить хвастливой болтовне Герти.
– Мария? Мне нужны пальто и шляпа.
– Иду, милостивая госпожа.
Посмотрев в окно, она увидела, как Элизабет фон Хагеманн шла по улице, с трудом преодолевая порывы ветра. По тротуару плыли серые осенние листья, под голой кроной дерева собралась кучка подростков – они делили что-то между собой. Может, украли хлеб в пекарне. Марию Йордан до глубины души поразило то, как эти невинные существа стояли, прижавшись друг к другу, оборванные и замерзшие, чтобы разделить добычу. Но почему же? Да потому что они были голодными. Что же за время пришло?! Что же творится в мире?!
Она оставила свою работу и пошла к Герти в кухню, где еще тлел огонь в очаге и можно было согреть пальцы. Герти пустила в расход потрескавшуюся стенку комода – другого топлива для растопки пока не было.
– Долго я здесь не выдержу, – болтала Герти. – Отто мне уже не раз говорил, чтобы я уходила. В первую очередь из-за зарплаты, которую вечно приходится ждать. Он женится на мне, если я уйду отсюда.
– А ты уверена? – Йордан недоверчиво подняла брови. Она много раз слышала, как некоторые говорили: «Он хочет на мне жениться», но из этого ничего не выходило. – Может, мне снова погадать тебе на картах?
Герти только открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент зазвонил колокольчик, и Мария Йордан побежала открывать. Слава богу – явился угольщик! По крайней мере, сегодня вечером у нее в комнатке будет тепло.
Однако открыв дверь, она увидела барона фон Хагеманн и его супругу. Оба были одеты по-зимнему и сильно пахли нафталином, который использовали, чтобы защитить вещи от моли.
Мария Йордан сделала легкий поклон и кисло улыбнулась. Если господа собирались тут пообедать, то они жестоко ошиблись адресом.
– Добрый день, госпожа баронесса, господин барон…
Риккарда фон Хагеманн и бровью не повела, пройдя мимо Марии Йордан, как будто ее вообще тут не было. Ее муж сначала остановился на пороге, потом вздохнул и вошел в коридор.
– Доброе утро, фройляйн Йордан, – поприветствовал он, пытаясь придать своему голосу дружелюбный тон. – Моя невестка дома?
– К сожалению, нет, господин барон. У фрау фон Хагеманн дежурство в лазарете. Мы ожидаем ее послезавтра.
Мария Йордан уже предвкушала, как увидит скисшее лицо баронессы, но Риккарда фон Хагеманн восприняла это известие спокойно:
– Хорошо, – Она критически оглядела старомодное зеркало в прихожей, под которым стоял комод в стиле бидермайер. – Это как нельзя кстати. Нам ни в коем случае не хотелось бы, чтобы у Элизабет были из-за нас какие-то неудобства.
– Конечно, – кивнула Йордан, не уловив смысл только что услышанных слов. Казалось, эти двое собирались уйти прямо сейчас. Вот и хорошо.
– Иоганн! – крикнул Кристиан фон Хагеманн резким командным голосом. – Теперь неси оба ящика наверх.
– Что вы тут стоите? – сказала Риккарда фон Хагеманн, сердито глядя на Марию Йордан. – Идите вниз, там много всякой поклажи. А что с горничной? Где она?
Мария Йордан все еще стояла как вкопанная, думая, что все это просто дурной сон. Ящики. Багаж. На лестничной клетке слышно было чье-то сопение и оханье.
– Почему здесь так холодно? – возмутился Кристиан фон Хагеманн, открыв дверь в гостиную. – Что, никто не топит печи?
Герти заглянула в полуоткрытую дверь. На ее узком лице отразился ужас, становившийся все сильнее с каждой минутой.
– А вот и она! – воскликнула Риккарда фон Хагеманн. – Давай-давай, малышка. Внизу куча багажа, это все нужно отнести наверх. И не дай бог если ты уронишь хоть одну коробочку. Ты поняла меня, Дорте?
– Я… меня зовут Герти, – запинаясь, произнесла горничная.
– Кого интересует, как там тебя зовут, – съязвила баронесса. – Делай свою работу. Иди за вещами, пока их не украли!
Герти бросила на Марию Йордан умоляющий взгляд, но та лишь пожала плечами, давая понять, что она тоже не понимает, что именно происходит прямо у нее на глазах.
– Вы… Вы намерены остаться здесь надолго? – осторожно спросила Йордан.
Риккарда фон Хагеманн сделала вид, будто совсем не слышала вопрос, и вломилась в кабинет своего сына. Было слышно, как она начала ругаться из-за пыли на письменном столе.
– Мы будем жить здесь с сегодняшнего дня, фройляйн Йордан, – объяснил Кристиан фон Хагеманн со снисходительной улыбкой, не допускающей никаких возражений.
Мария Йордан была уже далеко не юной девушкой и знала, что жизнь таит в себе всевозможные сюрпризы. Хорошие и не очень хорошие. Этот же сюрприз был из разряда тех, хуже которых было сложно придумать.
– Мне жаль, но мы не знали об этом, господин барон. Госпожа ничего нам не сказала.
Он даже не подумал ответить ей, а прошел в гостиную, чтобы осмотреть печь. Было ясно: совершалось настоящее нападение. «Бедная Элизабет, я уверена, не имеет ни малейшего представления о том, что эти мерзавцы поселились у нее». – Мария Йордан испытывала глубокую солидарность со своей молодой хозяйкой, но в одиночку она была не в силах противостоять господам. На Герти она не могла опереться. Вот если бы тут была фрау Шмальцлер! Или фрау Брунненмайер. Августа тоже могла бы дать отпор. Однако ни одной из них здесь сейчас не было…
Мысли Марии Йордан замерли при виде мужчины, который теперь шаг за шагом поднимался по лестнице. Это был костлявый старик с седыми волосами до подбородка, его изможденное лицо и глубоко запавшие глаза пугали. Никогда раньше она не видела такой зловещей фигуры. Темный костюм болтался на теле слуги, на левом плече он нес большой деревянный ящик. Он слегка подпер его рукой и, казалось, ничуть не устал от того, что тащил эту ношу.
– Это в кабинет, Иоганн! – приказал барон, а затем повернулся к обеим женщинам:
– А вы чего ждете? Ну давайте, вперед!
Мария Йордан предпочла не пререкаться и подчинилась. Она нарочито медленно спустилась по лестнице, схватила хотевшую проскользнуть мимо нее Герти за руку и процедила, чтобы та тоже не торопилась.
– А если в самом деле что-то украдут? Тогда в этом виноваты будем мы, Мария.
– Кому нужно это барахло!
– Да люди же воруют, как воронье, ты и сама это знаешь!
Внизу, в коридоре многоквартирного дома, они нашли несколько плохо перевязанных картонных коробок, две источенные молью дорожные сумки, маленькое кресло с красной грязной бархатной обивкой и четыре шляпные коробки.
– И это все пожитки госпожи баронессы? – размышляла Мария Йордан. – Ну да, надеюсь, они не притащили с собой каких-нибудь насекомых.
– Но моль-то у них определенно есть. – С отвращением Герти ухватилась за сальную кожаную ручку дорожной сумки.
– А может, и клопы, и вши, – со злостью добавила Мария Йордан, похлопывая по креслу, от которого поднялось целое облако пыли. Вот вам, пожалуйста. Сами по уши в грязи, а ворчат из-за пыли на столе.
На лестнице послышались шаги, скрипнули половицы. Это, должно быть, шел Иоганн, их слуга – он пыхтел и надрывно кашлял, а затем сплюнул.
– Фу, как противно, – прошептала Герти. – Клянусь тебе, Мария, что больше не останусь здесь ни на один день. Еще не хватало, чтобы здесь работал этот ходячий скелет.
– Да, в нем что-то есть от привидения, правда? – произнесла Мария Йордан, подогревая ее страхи. – А где они его разместят? Скорее всего, наверху, под крышей, прямо рядом с нашей комнатой.
– Да ни за что на свете, – прошептала Герти. – Уж лучше я проведу ночь в городском саду под открытым небом.
– И ты правильно сделаешь. Окажется, что он к тому же сомнамбула и бродит ночью по дому.
– Замолчи же, наконец, Мария. Он ведь может нас услышать!
Действительно, на лестнице показалась фигура старого слуги. Похоже, он был совершенно глухим, поскольку одарил их улыбкой, которая обнажила отсутствие одного верхнего переднего зуба. Какими-то до странности скованными движениями он взвалил на себя две коробки и понес свой груз вверх по лестнице.
– Ну, давай уже покончим с этим.
Они нагрузили себя дорожными сумками и коробками, чтобы потом затащить их в квартиру. Пришлось трижды подниматься и спускаться по лестнице, чтобы уберечь багаж фон Хагеманнов от воров.
Если они надеялись, что после этого их оставят в покое, то они ошибались. В квартире теперь хозяйничала баронесса, а ее супруг, который не любил возиться с поклажей, удалился в кабинет. Он сидел в обитом красной тканью кресле, стеганое одеяло покрывало его ноги, он подремывал. Его окружали сдвинутые шкафы, снятые со стен картины, превращенный в кровать диван, перерытые простыни и скатерти молодой фрау фон Хагеманн. Иоганн в точности как заведенный часовой механизм исполнял указания своей госпожи, не произнося при этом ни единого слова. А, может быть, он просто стал немым? Мария Йордан распаковывала коробки со старомодными платьями и пальто, бельем, дырявыми носками, стоптанными туфлями. Да, фон Хагеманны на самом деле были совершенно нищими, и их вообще-то можно было бы пожалеть, но из-за их наглости Мария Йордан не испытывала к ним никакого сочувствия. Ей было жаль только свою молодую хозяйку, которой теперь придется делить квартиру с назойливыми родителями мужа. Можно было предположить, что майор полностью встал на сторону своих дорогих родителей.
– Здесь нужно протереть. Ковер подмести. Занавески завтра постирать. И почему печь не горит?
– Уголь кончился.
– Тогда позаботьтесь о дровах!
Герти пришлось готовить обед, в то время как старик Иоганн с невозмутимым видом разламывал деревянную скамейку на кухне. Он делал это скованными резкими движениями. Возможно, у него был ревматизм, а может быть, за десятилетия службы у фон Хагеманнов он превратился в живого робота.
– Прислуга Элизабет никуда не годится, – услышала Мария Йордан недовольный голос баронессы, доносящийся из гостиной. – Слуг надо хорошенько наказать.
Герти вообще не торопилась с едой, в конце концов, она здесь не повариха. Господам пришлось довольствоваться тем, что принесли с кухни. Разваренный картофель, кусочек сыра и банка соленых огурцов.
Мария Йордан не стала дожидаться, пока супруги фон Хагеманн выскажутся по поводу этой скромной трапезы. Она поднялась в мансарду, которую занимала вместе с Герти, надела пальто и шляпу. Когда она на цыпочках спустилась по лестнице, то услышала, как ругалась баронесса. В ее ругань вклинивался пискливый голосочек Герти, тихий, но настойчивый – она отнюдь не собиралась дрожать от страха перед госпожой.
«Бедная Герти, – подумала Мария Йордан. – Даже если этот Отто женится на ней – что хорошего из этого выйдет?» Но что поделаешь – ей нужно было думать в первую очередь о себе самой.
Ей предстояло пройти до виллы приличный отрезок пути, и она очень сожалела, что из-за нехватки электроэнергии во время войны движение трамвая было ограничено. Она шла мимо храма Святых Ульриха и Афры в направлении Якобервалл, в лицо ей дул сильный ветер вперемежку с мелким дождем, что было совсем некстати. Как глупо! Надо было накинуть дождевик, но возвращаться на квартиру отчаянно не хотелось. Было ли вообще разумно то, что она задумала? Она остановилась, когда ветер чуть не сорвал с ее головы шляпу, и пошла дальше. «Надо действовать осторожно, – подумала она. – Молодой хозяйке, несомненно, будет неловко, если кто-нибудь из персонала или даже членов семьи узнает эту новость, к тому же я в долгу перед ней. Да, она не всегда была добра ко мне, это так. Однако она из семьи Мельцер, и она взяла меня к себе камеристкой».
Когда Йордан добралась до ворот Святого Якова, дождь полил так, что ей пришлось укрыться внутри. Мимо нее в город промчались два груженых фургона. И хотя груз был прикрыт, она смогла разглядеть, что везли репу. Репу, из которой варили вместе с картофелем и морковью айнтопф. Немного постояв, она все-таки решила, несмотря на дождь, двигаться дальше: все равно промокла, так что уж лучше идти, чем стоять и мерзнуть на сквозняке.
Промокшая насквозь, она добралась до виллы и позвонила в служебный флигель. Ждать пришлось долго. Еще чуть-чуть – и она бы просто окоченела от холода. Наконец подошла Ханна и открыла дверь.
– Входите скорее, фройляйн Йордан. Я тороплюсь.
Она оставила дверь нараспашку и побежала на кухню, где Брунненмайер разливала в тарелки густой айнтопф. Ага, значит в лазарете раздавали обед. Йордан принюхалась: она вынуждена была признать, что Брунненмайер мастерски умела готовить и из простых картошки, морковки, сельдерея и кусочка сала могла сделать изысканнейшее блюдо.
– О, боже мой, Йордан, вы промокли до нитки! – воскликнула Фанни Брунненмайер. – Что вы вообще здесь делаете сегодня? Я думала, вы приходите только по понедельникам, средам и пятницам, а сегодня четверг.
Мария Йордан быстро сняла насквозь промокшие пальто и шляпу.
– Я помогу вам отнести тарелки с супом!
Повариха была настолько ошарашена этой необычной готовностью помочь, что просто онемела и уставилась на Йордан, словно пытаясь понять, не заболела ли та.
– Вы простудитесь.
– Ну что вы, неважно.
Из комнат прислуги можно было попасть прямо в больничную палату, где Ханна уже поставила на стол две супницы. Одна молоденькая медсестра наливала половником суп в маленькую миску, втыкала в него ложку и клала сверху ломоть хлеба. Мария Йордан поставила тарелки с дымящимся супом на стол и огляделась. Кровати стояли в два длинных ряда, разделенных центральным проходом. Повсюду были ширмы, сделанные из простыней, которые вешали на натянутую веревку. Вчера привезли пятнадцать новых пациентов, все они были прикованы к постели, некоторые получили такие тяжелые травмы, что никто не знал, выживут ли они вообще. Много душевных сил уходило на то, чтобы заботиться об этих бедных молодых парнях, подбадривать их и – когда конец был совсем близок – сидеть у их постели. Мария Йордан не знала, сможет ли она найти в себе столько сил, но ее юная хозяйка Элизабет, как оказалось, была способна на это. И кто бы мог подумать… Наконец она появилась из-за натянутой простыни, держа в руках пустую миску и кружку, и направилась к столу, чтобы разложить новые порции, но заметив Марию Йордан, удивленно свела брови.
– Что, разве сегодня уже пятница?
– Я пришла раньше, милостивая госпожа, – тихо вымолвила Мария Йордан. – Произошло нечто неожиданное.
– Позже, – сказала Элизабет и удалилась с двумя наполненными мисками.
Йордан решила подождать ее в кухне. Она помогла Ханне накрыть стол для медсестер и обслуживающего персонала, но когда Брунненмайер спросила ее, не хочет ли она пообедать со всеми вместе, она с благодарностью отказалась и побежала в больничную палату.
– В чем дело? – нетерпеливо спросила Элизабет.
– На пару слов, милостивая госпожа. Можем ли мы поговорить где-нибудь наедине?
Элизабет недовольно вздохнула, но затем все же открыла дверь процедурного кабинета, свободного во время обеденного перерыва.
– Так в чем дело? У меня не так много времени, Мария.
Дело конфиденциальное, и сообщить о нем нужно было тонко и деликатно. В этом отношении Мария Йордан оказалась неподготовленной, она описала все происходящее в квартире со всеми подробностями, о которых ей, вероятно, лучше было пока умолчать.
– Они сдвинули мебель? Опустили шторы? Заняли нашу спальню?
– Что я вам скажу, госпожа. Ваша свекровь даже перерыла все ваше белье. К сожалению, я не могла этому помешать, но я просто вскипела от негодования, клянусь. А потом этот странный слуга, который выглядит, как живой мертвец.
– Ах, вы имеете в виду Иоганна? Да он совершенно безобидный. Работает на Хагеманнов уже почти пятьдесят лет.
– Он разрубил скамейку топором. – Элизабет больше не слушала. Она села на табурет и положила руку на лоб, так что Мария Йордан уже забеспокоилась, что она упадет в обморок. – Боже мой, я должна была сообщить вам это как-то более бережно, но я сама пришла в ярость… Я принесу вам стакан воды, госпожа.
– Ерунда!
Элизабет энергично замотала головой, затем выпрямилась и сделала глубокий вдох. У нее нет ни времени, ни желания ссориться со своими родственниками.
