Текст книги "Хозяйка Мельцер-хауса"
Автор книги: Анне Якобс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Как нам повезло, – сказала Китти, когда они оказались внутри авто, не успев намокнуть. – И мое новое пальто совсем не пострадало. Ты видела, как потрясающе красиво ложится ткань? Я купила его у Розенберга. Широкий и пышный сверху и совсем зауженный снизу.
Элизабет, казалось, была совершенно не в состоянии восхищаться дорогой одеждой, она только кивнула, глядя на лобовое стекло машины, по которому теперь хлестал дождь. Прогремел еще один мощный раскат грома, и она задрожала.
– Гроза надвигается прямо на нас, госпожа, – заметил Людвиг, на седых усах которого виднелись несколько блестящих капель. – Поистине прекрасная летняя гроза. Как в мирное время.
– Поехали, Людвиг. Моя сестра немного нервничает.
– С удовольствием, госпожа!
Он ехал медленно: из-за дождя видимость была плохой. В машине, правда, был стеклоочиститель, его должен был привести в движение передний пассажир, но обе дамы сели на задние сиденья машины. Перед воротами фабрики они остановились. Через окно проходной двор разглядеть было невозможно, но, может быть, старый Грубер больше не ходил на работу и отец сам открыл ворота. В этом случае он, несомненно, закрыл их за собой.
– Отличная идея поехать сюда, – злилась Китти, продрогшая в своем легком летнем пальто. – И что нам теперь делать?
Элизабет чихнула. Ее жакет промок с левой стороны, потому что в этом месте протекал верх.
– Дайте-ка, пожалуйста, гудок, Людвиг!
– Трижды раздался гудок – однако никто на него не вышел. Сестры подавленно посмотрели друг на друга. Раскаты грома сотрясали квартал, а вспышки молний освещали здания причудливо-голубоватым светом.
– Мы могли бы выйти и позвонить в колокольчик, – размышляла Элизабет.
– Ты можешь это сделать, Лиза. Мне не хочется портить свое пальто.
– Пожалуйста, просигнальте еще раз, Людвиг. И не так робко. Подайте гудок сирены!
Китти показалось, что сигнал прозвучал довольно жалобно. Словно комариный писк. Элизабет энергично ухватилась за ручку дверцы, готовая выйти из машины прямо под проливной дождь, но тут Китти схватила ее за руку.
– Ты только посмотри! – крикнула она, указывая пальцем. – Там зонт!
– Что? Где зонт?
Действительно, по двору шел человек, держа в руках раскрытый черный зонт. Он двигался довольно медленно, так как ему приходилось бороться с порывами ветра и дождя, но теперь Китти поняла, что его нес мужчина в темном. Значит, сторож Грубер был на своем посту.
– Бедняга того гляди улетит вместе со своим зонтом…
– «И летит он в облаках, и шляпа его там, в небесах… И летит он в небо – ах! И шляпа слетает – ба-бах!»
– Прекрати, Лиза! Ненавижу эту книгу. Даже маленькой девочкой я терпеть не могла «Штрувельпетера».
– Ну поезжайте же, Людвиг. Чего вы ждете?
Сторож открыл обе половинки ворот и закрепил их сбоку, чтобы они не захлопнулись и не повредили автомобиль. Когда машина проезжала мимо, он изобразил зонтиком неловкий поклон. Очевидно, ему было приятно, что юные дамы так радостно махали ему.
– Наверное, он не может высидеть дома, – произнесла Элизабет, качая головой. – Должно быть, этот добрый человек уже не может жить нигде, кроме как в своей проходной.
– А зачем ему жить где-то еще? – удивленно спросила Китти. – Фабрике все-таки нужен сторож.
Они остановились прямо у входа в управление и обнаружили, что дверь открыта. На лестничной клетке их шаги звучали пугающе громко: кроме них не было слышно ни одного шороха, даже того, как шумел и барабанил дождь.
– Неужели здесь больше не работают? – тоскливо посмотрела вокруг Китти. – Здесь всегда была бухгалтерия, так ведь? Эти чудаки с нарукавниками и в круглых очках…
– Все молодые мужчины сейчас на войне, Китти.
– Верно, я совсем забыла, но ведь там были и старики. Странно, что они вообще не выходят на работу. Папино бюро на третьем этаже, не так ли? Я всегда так волновалась, когда приходила к нему раньше. Я просто вбегала в кабинет, а все другие ждали, когда их вызовут.
Ошеломленные, сестры остановились в приемной. Как же здесь было тихо. Две пишущие машинки были зачехлены, стулья аккуратно задвинуты под столы, стопка папок с документами пылилась в тележке на колесиках. В корзине для бумаг одиноко лежала скомканная записка. Дождь барабанил по стеклам окон.
– Фу, какой же здесь затхлый запах. Жаль, что из-за дождя нельзя проветрить, – наморщила нос Элизабет.
Китти нажала на ручку двери в кабинет директора и толкнула ее. Раздался скрип, как в замке с привидениями. Она заглянула в бюро отца, но здесь, в святая святых, никого не было. Однако некоторые косвенные улики указывали на то, что еще недавно здесь кто-то пил коньяк и курил сигары.
– Не могу поверить! – застонала Элизабет и подняла со стола полную окурков пепельницу, чтобы оценить ее содержимое. – Да здесь как минимум десять, нет, двенадцать сигарных окурков. И в мусорной корзине тоже пепел. А доктор Грайнер категорически запретил папе курить!
– К коньяку он тоже хорошо приложился, – заметила Китти. – Бутылка почти пуста. Ты только посмотри, Лиза. Папа был не один.
На столе для посетителей стояли три использованных коньячных рюмки и еще одна пепельница, полная окурков. Сестры растерянно смотрели на то, что оставил отец. У папы, очевидно, были гости.
– Должно быть, это были мужчины, – соображала Китти. – Дамы не курят сигар.
Элизабет взяла в руки бокал с коньяком, чтобы внимательно рассмотреть отпечатки. Никакой помады. Это ее успокоило.
– Естественно, это были мужчины. Ну что только ты думаешь о папе? – возмутилась она. – Вероятно, он заключил контракт со своими партнерами. Вот видишь!
Китти пожала плечами и объяснила, что она с самого начала знала, что страхи Лизы – всего лишь плод ее разыгравшегося воображения. Похоже, папа во всем превосходно преуспевал.
– Очень надеюсь, что ты права!
– Как ты думаешь, где может быть папа? – размышляла Китти. – Сторож наверняка знает.
– Как глупо! – воскликнула Элизабет. – Надо было его спросить.
Они вышли из кабинета директора и снова спустились вниз по лестнице. Все-таки в здании было как-то страшновато, тихо и пусто. И еще грязновато. В углах трудолюбивые пауки сплели свои сети. Пахло пустотой.
Дождь утих, поэтому они решили остановиться у входа, пока Людвиг бежал к калитке.
– Если господин директор не в своем кабинете, как вы сказали, значит, он на прядильной фабрике. Он ходил туда несколько дней подряд, и это было печальное зрелище. Он так переживает, бедный господин директор…
– В конце концов, не так уж трудно почистить несколько металлических гильз, – проворчала Китти.
– Пойдем со мной, – велела Элизабет. – Я хочу это увидеть.
И она потащила Китти прямо под дождем мимо двух цехов к третьему, который именовался прядильной фабрикой. Обычно там работали на двух этажах. В детстве Китти однажды забежала в один из цехов, но ужасный шум бесчисленных машин быстро заставил ее уйти.
– Нечего затыкать уши, – рассердилась Элизабет. – Здесь совсем тихо. Машины не работают.
– Ненавижу тебя, Лиза! – прошипела Китти. – Из-за тебя на моем новом пальто теперь пятна от воды.
Она с недоумением смотрела на сельфакторы, на эти темные, безмолвные прядильные машины. Не было ни свиста, ни жужжания катушек, ни шипения при движении направляющих, нити натягивались и наматывались. При этом был слышен какой-то стучащий шум – похоже, паровая машина была под давлением.
– Наверху работают, – решила Элизабет.
– Ну и прекрасно. Давайте поднимемся наверх. Кого волнует, если на моем пальто останется еще и несколько масляных пятен?
Уже на лестнице они услышали гневную отповедь господина директора. Папа ругался, как в старые добрые времена:
– Это просто куча металлолома – вот что это такое! Почему этот вал не двигается? За что я заплатил вам уйму денег?
– Один момент, господин Мельцер. Ось должна быть лучше смазана. А возможно, отверстие слишком узкое.
– У вас башка слишком узкая, Хюттенбергер! Вот и все. Мой сын все начертил точно. Вам нужно просто посмотреть!
– Вот! Вот сейчас она заработала!
Элизабет и Китти бегом преодолели последние ступеньки и оказались перед массивным металлическим сооружением – без сомнения, это была машина, поскольку она приводилась в движение с помощью ремня.
– Бумага! – воскликнула Китти, протягивая руку. – Это рулон бумаги. Папа хочет делать обои.
Огромный рулон бумаги вращался с громким треском и шумом, машина шипела пыхтела. Металлическая рейка поднялась высоко, легла на рулон бумаги, послышался пронзительный звук, как будто кто-то что-то резал. Затем в машине закончился воздух, раздался скрежет, и она остановилась.
– Черт побери! – рявкнул Иоганн Мельцер на обоих помощников. – Если на бумаге появится хотя бы царапина, я собственноручно отрежу вам носы!
15
Марьямполь, 10 октября 1916 года
Любимейшая моя Мари, моя чудесная и нежная жена.
Ничего не выходит с нашим свиданием, поскольку планы тут изменились и я остаюсь пока в России. Это было горькое известие, полученное сегодня утром нашей частью, и некоторые из моих товарищей, так же, как и я, надеявшиеся, что увидят свои семьи, роптали на судьбу. Мне тоже потребовалось некоторое время, чтобы пережить разочарование. Но все мы солдаты Его Величества, а это значит, не имеем права на нытье и жалобы, мы громко и четко говорим: «Слушаюсь!», а все остальное каждый решает наедине с самим собой.
Как знать, может, на то есть воля Божья, чтобы мы остались здесь, потому что ситуация в Литве спокойная. Русские нерешительно сражаются в Галиции, похоже, их сила воли ослабевает. Во Франции, особенно под Верденом, ситуация выглядит совершенно иначе, местные солдаты упорно сопротивляются, и легко догадаться, что потери с обеих сторон огромные. На реке Сомме тоже идут бои, там англичане оказывают помощь своим союзникам.
Благодарю вас от всего сердца за все ваши посылки, за шоколад, шерстяное одеяло и географические карты, от всего этого делается так радостно на душе.
Мы по-прежнему находимся в усадьбе, где довольно «уютно» устроились в сарае. Вечерами здесь, в Марьямполе, мы ходим в немецкую пивную, которая днем и ночью заполнена людьми. Но чаще всего мы пьем чай – русский национальный напиток. Здесь его пьют очень крепким, с сахаром и джемом! В последние дни на почве заморозки, значит, скоро наступит зима, что имеет свои положительные стороны. Почва здесь болотистая, пройти можно только по настилу из досок, иначе провалишься. Когда же подморозит, земля затвердеет, да и эти надоедливые комары исчезнут. Когда выезжаем патрулем, видим кругом обширные земли, которые кажутся суровыми и негостеприимными, и невольно задаемся вопросом: «А что мы здесь делаем?…» Но не наше дело подвергать сомнению решения руководства армии.
Часто думаю о тебе, моя душечка Мари, о наших детях, которых я не видел уже целых восемь месяцев. Посылаю вам две маленькие деревянные фигурки, которые я купил у одного деревенского мальчика. Лошадка конечно же для моего Лео, а собачка – для Додо. Не знаю, смогут ли они играть ими, но когда ты покажешь им эти игрушки, моя дорогая Мари, то расскажи им, что их прислал папа.
И тебе, мое сокровище, я тоже купил милый подарок, но пусть это будет сюрприз, ты получишь его, когда мы встретимся. Я оставлю его у себя, так как не доверяю почте.
Целую и обнимаю тебя, моя сладкая женушка. Когда я читаю твои письма, то твой образ встает передо мной и уносит меня в страну моих бесконечных грез, где сливаются душа и тело.
С любовью
Пауль.
Тихо вздохнув, Мари сложила письмо и положила его в кожаную папку, которую купила специально для писем Пауля. У нее появилась привычка в любую свободную минуту обращаться к этой папке, доставать из нее какое-нибудь письмо и перечитывать его. Это давало ей ощущение, будто Пауль рядом, она даже думала, что слышит его речь, вспоминая, как он произносил слова, а когда она закрывала глаза, то представляла его лицо. Ах, эта его лукавая улыбка – как ей не хватало ее!
Если бы военное руководство наконец-то откликнулось на ее прошение и освободило Пауля от службы! Но дело затягивалось, проходил день за днем, и мысль о том, что с Паулем как раз сейчас что-нибудь может случиться, лишала Мари сна. Она злилась на свекра, которому потребовалось так много времени, чтобы изменить свое мнение. Иоганн Мельцер хотел доказать ей, что он не из тех, кто танцует под дудку сына, и уж тем более невестки. Теперь наконец-то он опомнился и заказал по чертежам Пауля три машины. Преодолев первые трудности, связанные с новой конструкцией, на фабрике наконец-то приступили к изготовлению первых тканей. Мари каждый божий день прибегала на фабрику – отнюдь не для того, чтобы порадовать своего свекра, а чтобы оценить успехи и проверить качество материала. Тайком она уже начала разрабатывать для них простые, но в то же время красивые образцы рисунков. Было важно, чтобы они выглядели привлекательно, ведь надо было обойти конкурентов, обладающих бо́льшим опытом. С каким удовольствием она пыталась воплощать в жизнь свои идеи, внося свою посильную лепту. Если бы только Пауль был с ними…
Ах, она была слишком нетерпелива! Однако самым важным было то, что они снова обрели надежду. Продолжающийся спор между свекром и свекровью наконец был улажен. И хотя между Алисией и Иоганном Мельцером установились отнюдь не самые нежные отношения, они снова начали разговаривать друг с другом и вместе ужинать. Вечерами, когда Алисия с Мари сидели в салоне и пили чай, к ним присоединялась и Элизабет. Иоганн Мельцер уединялся с книгой в спальне, заявляя, что ему и днем хватает шума и болтовни, ночной же покой – дело святое.
В коридоре уже слышались чьи-то торопливые шаги, внизу в зимнем саду тоже было шумно. Вероятно, прибыли первые гости, приглашенные на семейное торжество. Эльза спустилась вниз, чтобы помочь им раздеться. Да, с устройством лазарета в доме прибавилось хлопот. В ненастную погоду гости тащили в дом кучу грязи. Ну и конечно же именно сегодня, когда готовились к маленькому семейному торжеству, должна была непременно случиться такая мерзкая осенняя погода!
– Госпожа…
Августа тихо приоткрыла дверь и просунула в образовавшуюся щель голову.
– Я сейчас, Августа. А кто там приехал?
– Барон фон Хагеманн и его супруга, госпожа. Перед ними подъехала машина директора Бройера.
– Я спускаюсь. На кухне все в порядке?
– Фрау Брунненмайер, как всегда, ругает и подгоняет бедную Ханну. Эльза жаловалась, что ей приходится помогать на кухне.
– Скажи ей, чтобы она поставила в красном салоне манеж для близнецов. Мама хочет, чтобы они были с ней, когда подадут мокко.
– Я скажу ей, милостивая госпожа.
Августа принарядилась к сегодняшнему дню и даже надела на голову свеженакрахмаленную заколку. На вилле уже давно не устраивали праздников, даже Рождество прошло тихо и скромно. Неожиданно Альфонс – муж Китти – приехал на десять дней в отпуск, и они решили отпраздновать день рождения Алисии в кругу семьи на широкую ногу. Конечно, насколько это было возможно в трудные времена.
Мари положила папку с письмами в ящик стола и задвинула его. В детской капризничал Лео, он злился, что его сестра уже могла подтянуться к деревянной решетке манежа, а у него никак не получалось. Зато на его круглой головке появился нежный пушок золотисто-светлых завитков, на Додо же надели кружевной чепчик, чтобы прикрыть ее лысую голову.
– Накормлен, закутан и готов к любым проказам! – радостно сказала Роза, когда Мари вошла в детскую. – Насколько я знаю вашу свекровь, она в любом случае напичкает своего дорогого Лео всякой вкуснятиной.
– О да, есть пирожные, – вздохнула Мари и вынула дочь из манежа. Малышка засмеялась и показала четыре крошечных белоснежных зубика, которые у нее уже выросли. Додо почти всегда была в хорошем настроении. Недаром все называли ее прелестной малышкой. Лео, продолжатель рода, тоже умел очаровывать, но только когда хотел. Большую часть времени он был чем-то недоволен: то ныл по ночам из-за прорезывающихся зубов, то просился на руки, то хотел есть, то у него болел животик, то он плакал из-за простуды, сопровождавшейся соплями и температурой.
– Идите, госпожа, – сказала Роза. – А я приведу детей в красную гостиную после обеда.
Мари посадила Додо и побежала по лестнице вниз, на второй этаж. Там было довольно оживленно, как обычно бывает, когда приглашено много гостей. Элизабет, запыхавшись, промчалась наверх мимо Мари: у нее было много дел в лазарете, только сейчас она вырвалась и торопилась переодеться для гостей.
– Эльза погладила мое платье, Мари?
– Я еще вчера вечером ее просила это сделать. Не торопись, Лиза. Мама и папа в зимнем саду, я сейчас тоже спущусь и приму гостей. Переодевайся спокойно.
– Спасибо, Мари, ты просто золотце.
Августа прошла мимо Мари, в руках у нее были мокрые пальто гостей, которые она несла наверх для просушки. Вышла Ханна, щеки ее пылали, а глаза выдавали страх. Она была одета в черное платье, подаренное ей Мари. Наряд дополняли кружевной фартук и тонкий чепец-заколка. Сегодня она впервые должна была подавать блюда на господский стол, еще и во время праздника, и страшно волновалась.
– Не забудь, Ханна, вино надо наливать медленно. И не делай такое лицо, девочка. Я знаю, ты это умеешь.
– Да, госпожа. Я постараюсь.
В зимнем саду подавали шампанское, которое в такую неприятную погоду было как нельзя кстати. Только Гертруда Бройер, свекровь Китти, сказала, что она предпочла бы бокал глинтвейна. Подарки были вручены и разложены на столике перед книжными полками, все поздравляли Алисию с днем рождения, обнимались или просто пожимали друг другу руки – в зависимости от степени родства. Самым трудным для Мари было встретить супругов фон Хагеманн с должным дружелюбием. Ей давно было ясно, что эти двое считают ее лишней в семье Мельферов, но Мари, рожденная вне брака в результате трагических обстоятельств и воспитанная в приюте, еще в детстве научилась справляться с презрением окружающих. Очень тепло ее встретили Гертруда и Эдгар Бройер. Они были бесконечно счастливы, что их единственный сын Альфонс уже несколько дней находится в Аугсбурге, а значит, в безопасности.
– И где же они? – разволновалась Гертруда Бройер. – Ах, эта молодежь! С тех пор как Альфонс вернулся в Аугсбург, мы почти не виделись с ним. Он все время при своей молодой жене. И, конечно, он без ума от малышки Хенни.
– Это же совершенно естественно, – сказала Алисия. – У молодых собственная жизнь, и мы, старики, должны смириться с этим, не так ли, Иоганн?
Иоганн Мельцер сегодня был в как никогда прекрасном настроении, он даже позволил себе выпить немного шампанского и выглядел довольно отдохнувшим.
– То, что дорогой Альфонс все время с моей дочерью Китти, меня совсем не удивляет, – пошутил он. – В конце концов, им надо произвести на свет наследника.
– Но, Иоганн, – с укоризной посморела на мужа Алисия, немного смутившись.
– Ну вы только послушайте! – усмехнулся Эдгар Бройер.
Кристиан фон Хагеманн тоже, казалось, развеселился, Риккарда фон Хагеманн потягивала свое шампанское, задумчиво рассматривая венецианские бокалы на книжных полках. Гертруда Бройер, которая обычно за словом в карман не лезла, возразила: «Для этого не нужен целый день, это можно сотворить и за пять минут», – на что Риккарда фон Хагеманн закатила глаза.
Еще немного пошутили, выпили по бокалу шампанского, а затем поздоровались с его преосвященством Лейтвином, который пришел немного позже, после того как отслужил вечернюю мессу.
– Бокал шампанского, ваше преосвященство?
– С удовольствием, дорогой друг. Церковное вино мой желудок уже воспринимает как уксус.
Риккарда фон Хагеманн прокомментировала, что вообще-то священник пьет не вино, а кровь Христа, на что Лейтвин благосклонно кивнул головой. И тут же поинтересовался о продвижении по службе их сына Клауса, который, если он не ошибался, уже получил звание майора.
– Наш Клаус чтит семейные традиции, ваше преосвященство. Как вы знаете, оба моих родных брата и двое двоюродных тоже были офицерами его императорского величества, и славная победа над Францией, нашим заклятым врагом, в семидесятом – семьдесят первом году в немалой степени является и заслугой фон Хагеманнов.
Она упомянула и других своих знаменитых родственников, но не своего мужа, потому что офицерская карьера Кристиана фон Хагеманна в свое время внезапно оборвалась из-за ужасного скандала. Это знал и Лейтвин – он усердно кивал в ответ на ее разглагольствования, но в основном отмалчивался.
Для именных настольных карточек Мари с любовью вырезала сердечки из белого картона и нанесла на них небольшие рисунки. Этим она заслужила много похвал, в первую очередь от Эдгара Бройера: он восхитился, что Мари использует свой художественный талант во благо семьи и для нее это нечто само собой разумеющееся. На это Кристиан фон Хагеманн задумчиво кивнул, заметив, что не каждая женщина может похвастать таким умением.
– Госпожа, – обратилась Августа, особенно любезно раскланиваясь перед гостями. – Фрау Китти Бройер и ее супруг только что прибыли.
– Замечательно, – улыбнулась Алисия. – Тогда мы подождем с супом, пока они не сядут за стол.
Мари подумала, что Китти еще никогда не была такой очаровательной. То, что она немного прибавила в весе, делало ее еще более привлекательной, более земной, и она больше не походила на сказочную принцессу-волшебницу. Главное, она была счастлива, это было видно с первого взгляда по каждому ее взгляду и жесту. «Как же здорово, – подумала Мари. – Китти тогда вышла замуж за этого милого, немного неуклюжего мужчину только потому, что была полностью скомпрометирована своим побегом с французом. Однако теперь первоначальная благодарность, кажется, превратилась в настоящую любовь».
– Мамочка! – воскликнула Китти, протягивая обе руки к Алисии. – Позволь обнять тебя, моя самая-самая, любимейшая-прелюбимейшая мама! Мы безмерно счастливы, что у нас есть такая любящая, нежная, заботливая и очаровательная мама. Не могла бы ты сказать нам, сколько же тебе сегодня исполняется? Нет? Ну да, пожалуй, не больше тридцати. Ну хорошо – тридцать один, но не более того. Говори что хочешь – тебе никто не поверит.
Она прошла через комнату, чтобы броситься в объятия матери, и при этом чуть не сбила вошедшую с супницей Ханну. Альфонс Бройер последовал за своей женой, добродушно улыбаясь, как он это всегда делал в кругу семьи, затем позволил себе расслабиться и заключить в объятия виновницу торжества. Мари увидела, как сильно он похудел. Его лицо, раньше всегда сияющее и розовое, теперь странным образом посерело, да и кожа казалась немного дряблой.
– Так приятно снова оказаться здесь, – улыбнулся он. – Какое счастье, что я могу быть вместе со всеми на твоем дне рождения.
Китти поприветствовала остальных гостей, целуя и обнимая их и при этом непрерывно болтая всякую чушь: о своей глупой кормилице, которая вовремя не покормила Хенни, о неудачной мраморной статуе и о госпитале, который был виноват в том, что она уже испортила тут два платья, юбку и пару совершенно новых туфель, спускаясь по лестнице в зимний сад.
– Если бы Йордан не была такой усердной портнихой, то я бы уже ходила голышом.
– Китти! – взмолилась Элизабет. – Пожалуйста, возьми себя в руки!
Пока Ханна очень сосредоточенно разливала по тарелкам суп, Мари узнала, что Йордан теперь три раза в неделю посещает виллу и работает портнихой.
– Ах! – воскликнула Риккарда фон Хагеманн, от удивления приподняв правую бровь. – Разве она не работала на тебя, Элизабет? Ты ведь хотела взять эту женщину к себе камеристкой, не так ли?
Элизабет бросила на Китти негодующий взгляд и сказала, что в данный момент она чаще бывает на вилле, чем в своей квартире.
– Ну конечно же – ты служишь на благо наших бедных раненых, – с сочувствием произнесла Риккарда фон Хагеманн.
Алисия добавила, что была очень рада взять к себе Марию Йордан в качестве швеи. Она уже сшила близнецам очень красивые курточки и перешила для нее несколько платьев.
– В наше время хорошая портниха дороже денег, – заметила Гертруда Бройер.
– Конечно, – добавила Риккарда фон Хагеманн. – Как я понимаю, у нашей Мари тоже большой талант. Разве ты не шила раньше платья для Лизы и Китти?
Мари заметила, что за столом воцарилась тишина, все взгляды обратились к ней. Эта злая старая карга не смогла удержаться от того, чтобы ее уколоть.
Иоганн Мельцер, который до сих пор был погружен в беседу с его преосвященством Лейтвином, отложил суповую ложку и окинул Риккарду фон Хагеманн долгим недружелюбным взглядом:
– Что касается швейных дел, – то я тут мало что могу сказать. Но то, что моя невестка Мари – необычная и талантливая молодая женщина, я могу только подтвердить. И к тому же со всем уважением. Буквально на днях она рассказала мне, как работает машина по производству бумажной нити – в этом она полностью дочь моего старого партнера Якоба Буркарда, без которого не было бы никакой текстильной фабрики Мельцера.
Он взглянул на Мари: растерянная и в то же время тронутая этой неожиданной поддержкой, она не нашла слов, и он продолжил размышлять о судьбе женщины в это нелегкое время. Он всегда был против синих чулков и суфражисток, но женщина, обладающая талантом, должна получить образование. Ни одна страна не может позволить себе зарыть в землю такие таланты. Особенно сейчас, когда так много молодых людей бессмысленно гибнут на полях сражений.
– С честью умереть за родину – это прекрасно!
Кристиан фон Хагеманн бросил эту фразу резким голосом, он покраснел от возмущения и посмотрел на Мельцера, как на строптивого подчиненного. Тесть Мари замолчал, так как не ожидал такого энергичного возражения, зато слово взял Альфонс Бройер.
– Мой дорогой Кристиан, за этим столом, конечно, нет никого, кто бы не поддерживал наше отечество. Однако в вопросе о том, как развивается эта война, я не могу с тобой согласиться. То, что происходит на полях сражений и в окопах, не имеет ничего общего – абсолютно ничего общего – с честью или героической смертью.
Он хотел продолжить свою речь, но предпочел не делать этого, глядя на дам за столом, а вместо этого поднял свой бокал и выпил за тестя.
– Я не хочу всерьез принимать твои слова, дорогой Альфонс, – признался фон Хагеманн. – Я вижу, что ты в душе тяжело переживаешь происходящее, что, к сожалению, случается со многими молодыми людьми, не знакомыми с военной подготовкой, а знающими только жизнь изнеженного бюргера. Военное дело, мой дорогой Альфонс, – нелегкое дело, тут необходимы здоровый дух в здоровом теле, сила воли и дисциплина. Только благодаря своей дисциплине немецкая армия превосходит все другие армии в мире.
Он говорил все громче и громче, покраснело не только его лицо, но и шея. Замолчав, он снова вздернул подбородок, выдвинул вперед нижнюю челюсть и огляделся кругом, нет ли еще каких-нибудь возражений. Иоганн Мельцер откинулся на спинку стула, чтобы Ханна могла убрать пустую тарелку. Альфонс Бройер смотрел прямо перед собой неподвижным взглядом. Казалось, у него на языке вертелись всевозможные варианты ответа, но он, очевидно, был полон решимости не разжигать семейную ссору в день рождения своей тещи. Однако Китти вовсе не испытывала подобных опасений.
– Странно, – сказала она, промакивая губы тканой салфеткой. – Если мы не уступаем, почему мы до сих пор не победили? Я не могу этого понять, дорогой Кристиан. Это, конечно, потому что я всего лишь женщина. Представь, когда-то я действительно верила, что эта глупая война закончится через три месяца, но вот уже два года как она не кончается.
Фон Хагеманна не на шутку распалила эта наивная женская болтовня, на которую он теперь – в конце концов, не мог же он игнорировать Китти или запретить ей говорить – должен был ответить со всей подобающей вежливостью.
– Моя дорогая Китти, причин тут много, и их нелегко понять женщине. Для этого необходимо знание военного дела.
– Ты, конечно, прав, – кивнула Китти, поправляя с позволения мужа его галстук. – Я считаю, что если план битвы имел результат, то объяснить его очень легко, но если план не сработал, все становится ужасно сложно, потому что каждый из участников считает, что виноват другой. Не так ли, папа?
После этих слов наступило неловкое молчание, фон Хагеманн постарался выдавить из себя снисходительную улыбку, в то время как Иоганн Мельцер сдержал усмешку.
– Мои дорогие гости, – раздался голос Алисии. – Я рада приветствовать в своем доме еще двух гостей. Господин доктор Грайнер и его коллега доктор Мёбиус оказали мне честь и оставили свою работу в лазарете.
Все поднялись, чтобы поприветствовать прибывших – более подходящий момент для их появления было бы трудно придумать, потому что Риккарда фон Хагеманн как раз поджала губы и уже была готова поддержать своего мужа. Теперь разговоры о смысле или бессмысленности войны были на время прекращены. Эльза и Августа принесли стулья, в то время как Ханна положила на стол приборы. Вместе с докторами пришла и Тилли, дежурившая в госпитале.
– Желаю тебе счастья и благодати, дорогая тетя! – Она расцеловала Алисию в обе щеки. – И, пожалуйста, не сердись, я не успела переодеться.
На ней было простое темно-синее хлопковое платье, она сняла только белый фартук. Туфли ее тоже не подходили для торжества. Однако Китти заверила ее, что в этом платье она выглядит просто потрясающе, так как оно прекрасно контрастирует с ее светлыми волосами.
– И вообще, я нахожу, что в последнее время ты выглядишь намного… взрослее, – продолжила болтать Китти и посмотрела на Элизабет, которая сначала нахмурилась, но затем кивнула. – Ты превращаешься в соблазнительную красавицу, моя дорогая, – заметила Китти. – Садись рядом со мной, Тилли. Тебе вовсе не обязательно краснеть. Не правда ли, Мари? В Тилли есть что-то от маленькой русалки. Может быть, ты станешь моей моделью, Тилли? Я нарисую тебя на скале с распущенными волосами и рыбьим хвостом у синего моря.
Тилли была смущена множеством комплиментов, но больше всего ее смутил безмятежный взгляд молодого врача. Доктор Мёбиус сидел напротив нее, он вежливо ответил на вопросы Гертруды Бройер о ее боли в пояснице, то и дело посматривая на девушек. Конечно же в первую очередь он должен был обратить внимание на Китти: она всегда привлекала внимание представителей противоположного пола, но Мари заметила, что он пристально смотрит на Тилли Бройер. К тому же выражение его лица говорило о том, что он ее внимательно слушает.
«Да, он, без сомнения, привлекательный мужчина, – подумала Мари. – Серые глаза, которые кажутся очень светлыми из-за черных волос, красиво изогнутые брови, прямой нос, аккуратная, ухоженная бородка. Изящные руки, как у пианиста. Элизабет рассказывала, что он был выдающимся хирургом».
